Михаил Самуилович Качан (mikat75) wrote in academgorodock,
Михаил Самуилович Качан
mikat75
academgorodock

Академгородок, 1961. Часть 3. Шахматы и шашки. Взгляды академика Лаврентьева

Продолжение. Начало см. Академгородок, 1961.  Части   1,   2.

см. также
Академгородок, 1959. Части 
1  -  20.
Академгородок, 1960. Части  12.


шахматы и шашки

 Зимой 1959-60 и 1960-61 я ездил в город играть за команду СО АН. Команда состояла из шахматистов и шашистов. Хотя в то время я еще играл в шахматы в силу первого разряда, в интересах команды меня сажали за шашечную доску. По шашкам у меня тоже был первый разряд, а это почти гарантировало очко. Поскольку профсоюзная организация СО АН входила в обком профсоюза высшей школы и научных учреждений, играть приходилось с вузовскими командами, достаточно сильными. Не помню, были ли там мастера и кандидаты в мастера, но шахматистов-перворазрядников было много.

В первую зиму можно было спокойно уходить из института без всякого разрешения хоть на целый день. Во вторую зиму в институте начали налаживать «трудовую дисциплину». Выходили приказы об этом, вводились правила. Кто-то в воспитательных целях наказывался. Поэтому я затребовал от Спорткулуба СО АН письмо на имя директора института с просьбой освободить меня на какое-то время от работы для участия в командном турнире на первенство Новосибирска.

Академик Работнов, к которому я пришел с этим письмом, подписывать его отказался:

– Вы видите, – суховато сказал он, – письмо адресовано директору института, он и должен его подписать.

Юрий Николаевич Работнов явно подставлял меня, и я это понимал. Но что мне было делать. Я же не мог сказать в Спортклубе, что я испугался идти к Лаврентьеву. Я и пошел к нему с письмом в руках. Лаврентьев взял письмо в руки, сдвинул на лоб очки, так он всегда делал, когда читал, прочел и недоумевающе посмотрел на меня.

– В шашки? – спросил он. – играть в шашки?

Видно было, что содержание письма просто выбило его, и он не знает, что сказать. Михаил Алексеевич положил письмо на стол.

– Оставьте его, – сказал он. – Потом заберете. В тот же день Таня Луговцова, которая была у Лаврентьева секретарем, позвонила мне и сказала, что я могу забрать письмо с резолюцией. Я пришел в приемную. Таня явно веселилась, но я еще не знал, почему. Но когда я прочел резолюцию, мне почему-то смешно не стало. В углу документа Михаил Алексеевич размашисто написал:

– В шашки рекомендуется играть в свободное от работы время. И подписался.  

своеобразные взгляды академика Лаврентьева

 Я храню этот документ, как память о тех временах. И как самую дорогую память о Михаиле Алексеевиче, которого я всегда безмерно уважал, а в первые годы – боготворил. Даже тогда, когда он этого не заслуживал.

Академик Лаврентьев был сложным человеком. Но это была незаурядная личность. Всегда со своим мнением. Часто отличающимся от общепринятого. Но своим. И он не был антисемитом. Для него национальность человека ничего не значила. Первое, главное, – на что человек способен. И второе, тоже  главное, – враг это или друг, выступает против или за. Мешает работе или помогает. С этих точек зрения он и рассматривал все вопросы. Если он считал человека ни на что не способным, – этот человек для него более не существовал. Но если он думал, что человек – его враг (да-да, только думал! На самом деле он мог и не быть врагом!), Лаврентьев его беспощадно уничтожал.

Я достаточно много общался с Михаилом Алексеевичем и всегда мог предсказать, какого он будет мнения по тому или иному вопросу. Я никогда не выступал против него, и он до поры, до времени не считал меня своим врагом. Я им никогда и не был. Правда, он никогда, как мне казалось, не считал меня в полной мере своим. И не был я любимцем. Какими, например, были ребята из Золотой долины. И иногда наличие личных отношений с Лаврентьевым мне не помогало. Так уж складывались обстоятельства. Да и другим тоже, как например, его любимцу Богдану Войцеховскому. Или Жене Биченкову. Но об этом попозже.

Мнения Лаврентьева нельзя было не уважать, потому что их всегда можно было объяснить. Объяснить его взглядами на жизнь, на работу, на общественную мораль. Хотя и были эти взгляды часто не просто консервативными или старомодными, но и попросту идущими против духовного развития личности, а иногда просто завиральными. Он противодействовал развитию культуры и спорта, тормозил или отменял строительство соответствующих сооружений. Ребята, с которыми он провел первую зиму в Золотой долине, часто говорили мне об отношении Лаврентьева к культуре и спорту. Он просто не понимал, как можно тратить драгоценное время на такие «никчемные» вещи.

Вот и в моем случае Лаврентьев просто не мог себе представить, как это, вместо того, чтобы заниматься наукой, сотрудник его института будет преспокойно тратить драгоценное время на игру в какие-то шашки. Больше я уже не допускал таких ошибок и с подобными вопросами к нему не приходил.

Недавно я прочел воспоминания недавно скончавшегося академика С.В. Гольдина «Сермяжная быль», где он пишет, что в Академгородке была «... явная дегуманитарная направленность <…>. Общество чистых технарей ... социально опасно. К счастью академгородковское сообщество инстинктивно отреагировало на эту ситуацию, выдвинув собственных гуманитариев». Я бы к этой дегуманитпрной направленности добавил бы и антиспортивную. И было еще немало всяких других анти- и де-, которые пришлось преодолевать нам, жителям Академгородка в 60-х.  

одна из поездок в город

 К счастью в рабочие дни соревнования проходили всего раза три. Чаще всего играли в воскресенье. Спортклуб выделял машину, которая отвозила меня в город и привозила обратно.

Стояла глубокая зима. Накануне был обильный снегопад, который еще добавил снега к и так высоким сугробам вдоль дорог. За Плющихой при въеде в город дорога была просто прорезана в сугробах снега, стоявших выше головы пешехода. Мы ехали как-будто по узкому тоннелю без крыши по колее. Куда колея вела, – туда и ехала машина. Слева и справа стены пересекали узкие тропки, прорезанные для пешеходов. Время было раннее, утреннее, и машина беспрепятственно ехала, не встречая людей.

Вдруг справа из стены выскочил мальчик. Водитель его даже не увидел. Он услышал только стук, когда мальчик ударился о заднюю дверку нашего газика. Но я его в последнюю долю секунды увидел и крикнул. Водитель остановился. Мы выскочили из машины. Мальчик неподвижно лежал сзади машины. Он был без сознания. Видимо ударился головой.

– Надо срочно в больницу, сказал я.

– По правилам надо вызвать скорую и милицию и ждать, чтобы они зафиксировали, ка все было, – возразил шофер.

– Но мы его не донесем до больницы на руках, да и телефона поблизости нет.

Мы положили мальчика на заднее сиденье. До больницы было с километр. Мы отдали мальчика, объяснив, что произошло и оставили свои адреса. Потом водитель отвез меня на соревнования, а сам поехал в отделение милиции писать объяснение.

Мальчик выжил. Мы его вскоре навестили, угостили конфетами. В милиции завели дело против водителя, но после того, как я дал свои показания, дело закрыли.  

профсоюзные комиссии в Академгородке в начале 1961 года

 Прошел январь, проскочил февраль 1961 года, и Щербаков попросил меня написать отчет о проделанной работе, поскольку в марте должна была состояться отчетно-выборная профсоюзная конференция СОАН.

Отчет я написал. Составляя его, я перебрал все, чем мы занимались. Что сделали и что не сделали. Вместе со мной в комиссиях Академгородка работало минимум 50-60 человек. Каждая комиссия рассказала о своих успехах и трудностях. Мы завоевали авторитет у сотрудников СОАН. К нам обращались за помощью месткомы тех институтов, которые уже работали в Академгородке. Да, авторитет у нас был, а вот собственного уголка, где мы бы хранили свои документы и могли собраться вместе, все еще не было.

Среди нас не было ни одного человека, которого надо было бы понукать, чтобы он лучше работал. И не было ни одного, который бы злоупотребил своим участием в работе комиссии. И я не помню ни одной личной просьбы ни от кого из членов наших комиссий, никто не просил меня, чтобы я походатайствоал за него, продвинул вперед в очереди на получение жилья или места в детском саду. Получается, что каждый работал за идею – чтобы жизнь в Академгородке стала лучше, чтобы жить в Академгородке стало легче.

У нас было 4 профсоюзные комиссии – бытовая (она же комиссия общественного контроля), жилищная, строительная и детская. Формально я всюду был председателем, а фактически в каждой комиссии был крепкий заместитель. Но когда нужно было выходить на высокий уровень, пойти в ту или иную службу СОАН или к заместителям Председателя СОАН Льву Георгиевичу Лаврову или Борису Владимировичу Белянину, мы ходили вдвоем с одним из этих крепких заместителей. 

Лавров курировал общие хозяйственные вопросы, включая эксплуатацию домов и всех зданий (с внутренними электрическими сетями, а также водопроводом и канализацией), ему подчинялись также автотранспорт и ведомственная медицина. Белянин же курировал как ход строительства, так и все производственные (Опытный завод) и производственно-технические службы, отвечающие за эксплуатацию всех магистральных и уличных коммуникаций (водопровод, канализация, теплоснабжение, электрические сети).

 Продолжение следует


Tags: Академгородок. 1961
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments