June 22nd, 2010

Память сердца. Перебирая старые бумаги... Часть 1.

Эссе написано мною в 1997 г. за год до тридцатилетия Фестиваля Бардов в Академгородке. Впервые опубликовано (с некоторыми сокращениями) в Нью-Йорке в газете «Новое Русское Слово», а в 2005 г. повторно – Нателлой Болтянской на сайте «Эха Москвы»


 

Лишите и хлеба, и крова,
утешусь немногим в пути.

Но слово, насущное слово   
дайте произнести.

Людмила Дербина

            Перебирая недавно старые бумаги, в очередной раз тщетно пытаясь навести в них порядок, я наткнулась на чудом сохранившиеся и оказавшиеся здесь, в Америке, три вырезки из газеты “Вечерний Новосивирск “ за 1968 год ­– отклики на события почти тридцатилетней давности. И хоть произошли они в новосибирском Академгородке, но положили начало массовой расправе, руки к которой приложили и авторы этих статей. И, по-существу, поставили окончательную и жирную точку на так называемой “хрущевской оттепели”. Небольшого отрезка времени, когда были реабилитированы невинно осужденные, а на прилавках книжных магазинов стали появляться книги, которые до этого, изданные “тамиздатом” или “самиздатом”, читали тайком, передавая из рук в руки, счастливые заполучить на одну-две ночи, хотя за их чтение и хранение грозила тюрьма. Времени, когда, опъяневшие от первых и робких еще глотков, казалось, свободы начали распрямляться души. И почудилось, что “дадут”, наконец, произнести вслух прежде запретное живое человеческое слово и можно будет говорить и писать о том, что думаешь и чувствуешь, и о чем до этого позволяли себе думать, тем более говорить только очень немногие и преимущественно на кухнях.  

Академгородок и Новосибирск

 В то время, когда происходили события, о которых напомнили пожелтевшие газетные страницы, Академгородку было только десять лет.

Постановление о строительстве крупного центра академической науки в Сибири -Сибирского филиала Академии Наук СССР (СОАН, теперь - СОРАН) было принято в мае 1957 года, т.е. как раз 40 лет тому назад.

Первым президентом его стал академик Михаил Алексеевич Лаврентьев, по инициативе которого и во многом благодаря именно его научным и организаторским способностям под Новосибирском возник и вырос знаменитый Академгородок.

Новосибирск, сам еще совсем юный город, благодаря своему расположению в самом центре Сибири и исторически сложившимся обстоятельствам стал неофициальной столицей Сибири – сибирской Москвой. После распада СССР, когда всерьез обсуждался вопрос, какому городу быть столицей России – он был назван одним из первых. Во время второй мировой войны сюда были эвакуированы многочисленные заводы, институты, театры (в основном, из Ленинграда). Это безусловно наложило свой отпечаток и способствовало его развитию. Созданный там во время войны и открытый еще до ее окончания Новосибирский театр оперы и балета стал третьим по величине и известности после Большого и Мариинки. С его блестящей балетной труппой, кадры для которой готовило, в основном, местное балетное училище, охотно работали ведущие балетмейстеры страны. И хоть я была “избалована” Мариинкой (билет туда на галерку стоил тогда дешевле, чем билет в кино и у меня был, как мы тогда говорили, “зачет по посещаемости” ), но первый же балетный спектакль, который я там посмотрела – “Каменный цветок” по Прокофьеву произвел на меня потрясающее впечатление новаторством постановки (дальше от столицы – больше свободы) и свежестью исполнения. И именно там (и тоже в балете Прокофьева) была самая молодая из всех прежде виденных, почти подросток (как и у Шекспира) Джульетта–Гершунова, с первого появления которой на сцене возникало какое-то щемящее чувство, не покидавшее до самого конца балета, по окончании которого на глазах у многих были слезы. Была там и филармония, которая в то время уступала ленинградской, но теперь стараниями ее бессменного дирижера Арнольда Каца выросла до мирового уровня. И Консерватория, усиленная ленинградскими педагогами, оставшимися там и после войны, которая поставляла и поставляет певцов и музыкантов не только в новосибирские труппы. Сейчас она известна во всем мире своей очень сильной скрипичной школой. Ее выпусников знают и любят и в Америке. Здесь много раз выступал и Вадим Репин и Максим Венгеров, очередные гастроли которого с большим успехом прошли совсем недавно.

Короче, в конце пятидесятых Новосибирск был, пожалуй, самым крупным культурным и промышленным центром Сибири. Теперь ему предстояло стать еще и научным центром.  

Золотая долина

              В 30 км от Новосибирска был выделен участок леса вблизи от недавно построенной на реке Обь электростанции и на берегу возникшего в результате этого искусственного водохранилища, получившего от реки свое название – Обское море. Место это (лес, море, недалекие горы, чистый воздух) впоследствии станет почти идеальным не только для работы, но и для отдыха. Сконцентрированные в одном месте научные институты как нельзя лучше способствовали развитию не только главных, но и смежных областей науки, а в свободное от работы время не было недостатка в выборе способа отдохнуть. Все виды зимнего и летнего спорта, лес с его грибами и ягодами, море с прекрасными пляжами, не уступавшими по популярности южным, сделали Академгородок любимым местом отдыха. И не только местных жителей, но и многочисленных гостей и родственников, приезжавших отдохнуть и напитаться особым духом городка со всех концов страны. Однако все это будет гораздо позже. А пока из-за повышенной влажности тучи каких-то особенно ядовитых комаров и мошкары, от которых тогда не было никаких средств защиты, яростно набрасывались на “свеженьких” (как-то “щадили” старожилов и всю свою нерастраченную ярость направляли на вновь приехавших). Причем они не только очень больно кусались, но и оставляли на теле долго незаживающие нарывы. И больше, конечно, доставалось беззащитным детям. Я до сих пор содрогаюсь при воспоминании о покрытых язвами ножках моей полуторагодовалой дочки. Но еще страшнее оказались клещи – носители “клещевого энцефалита”- страшного своими осложнениями инфекционного заболевания. Клеща, укус которого мог оказаться смертельным или сделать пожизненным инвалидом, можно было принести на себе не только из леса, но и со двора и прихватить по дороге с работы или магазина. Это сильно отравляло и усложняло жизнь. Но кто тогда знал и думал об этом. Место было такое красивое. Особенно осенью, когда туда впервые на осмотр приехал М.А.Лаврентьев и увидел “в багрец и золото одетые леса”. Это “очей очарованье” видимо и определило выбор. Большую поляну на берегу крохотной речушки, где был построен первый дом (“дом Лаврентьева”) назвали “Золотой Долиной”.  

Прощай, Москва. Сибирь зовет!

Живем семьей единою.

Наш новый дом теперь зовем

Мы Золотой Долиною.

 

Кругом шумит почти тайга,

Течет Зырянка-реченька.

Кому наука дорога,

В столице делать нечего. 

Там же в наскоро собранных финских домиках,  (один из них на снимке) временно  поселились сотрудники, с семьями и без, приехавшие “строить большую науку”. Один из домиков выделили под столовую, где питалась вся веселая и дружная “семья” во главе с “дедом” – Лаврентьевым. Рядом в бараках расположились лаборатории.

Когда в июле 1959 года я с полуторагодовалой дочкой приехала к мужу (он после окончания Ленинградского Политехнического еще в марте уехал работать в Институт Гидродинамики, директором которого был М.А.Лаврентьев), мы вначале снимали комнату на окраине соседнего поселка – через овраг от Золотой Долины – и иногда приходили туда обедать.

Однажды мы оказались за одним столом с Михаилом Алексеевичем. Моя дочка была голодна и очень громко требовала еду, т.е. попросту кричала. Вытерпеть это было действительно трудно. Особенно с непривычки. Не вытерпел и Михаил Алексеевич: 
           - Почему этот ребенок плачет?  - спросил он.
          - Она просто голодная
         - Ну дайте же, наконец, этому ребенку что-нибудь!
Нам быстренько принесли суп, и после первой ложки она замолкла буквально на полузвуке.

Этот походно-бивуачный быт первых лет надолго, если не навсегда, определил стиль жизни.

Далеко была не только Москва с ее театрами и музеями, но и Новосибирск, где временно располагались институты СОАН и работала основная масса сотрудников. Днем работали, а вечерами… Вечерами собирались в столовой, которая была еще и конференц-залом и клубом, или у костра и, отмахиваясь от надоедливых комаров, спорили до хрипоты (и не только о науке) и, конечно, пели. Пели все, что помнили. Студенческие, туристские, народные, романсы и бодрые песни из кинофильмов того времени. И сочиняли сами. С тех пор так и повелось: сборы, споры, песни.

Продолжение следует

Память сердца. Перебирая старые бумаги... Часть 2.

Продолжение

Кухонные посиделки 

Население городка было молодым изначально и еще молодело. Науке нужны были кадры. И много. И разумнее всего их было готовить тут же, тем более не было недостатка в учителях – в городке собралась научная элита со всей страны. Новосибирский Государственный Университет, занимавший тогда этаж первой школы, принял своих первых студентов уже осенью 1959 года. Причем сразу на 1-й и 2-й курсы. На второй студентов собирали, как и ученых, со всей страны. Например, мой брат (как и мы) приехал из Ленинграда.

А немного позже кадры для Университета стала готовить физико-математическая школа (ФМШ), для которой на специально организованных по всей Сибири и Дальнему Востоку олимпиадах отбирали самых талантливых подростков. Так 13-летним мальчиком попал в городок мой будущий зять.

Ну и, конечно, с самого начала (дело молодое!) стали появляться дети, которых становилось все больше и больше. По образному, но несколько раздраженному выражению одного из ученых ходили “по колено в детях”.

Песни переходили из поколения в поколение. Сначала их с родителями пели дети, а потом уже со своими родителями внуки первых “поселенцев”.

 И когда из временных перехали в большие дома и появилось много других развлечений и занятий по интересам, любовь к посиделкам сохранилась. Собирались обычно поздно, уложив детей спать.

О, эти благословенные кухонные “сходки”, когда за чашкой чая можно было не только обсудить наболевшее с друзьями, но и крупно восполнить пробелы оскопленного всяческими запретами образования с приезжавшими в городок с лекциями, докладами, концертами лучшими представителями отечественной культуры, как, например, Рита Райт (так себя сама любила называть непревзойденная переводчица и мой более чем двадцатилетний друг Рита Яковлевна Райт-Ковалева) и любимый писатель Фазиль (Фазильчик!) Искандер. А об одной из таких кухонных посиделок с историком Натаном Яковлевичем Эдельманом и писателем Феликсом Кривиным у меня даже сохранилось “историческое” свидетельство – благодарственная открытка от Натана Яковлевича.

Ну и, конечно, собирались послушать песни. Потому что после долгого молчания все вдруг заговорили и даже запели. В это время появилось огромное количество певцов, которые, кто как умел, одни лучше, другие хуже аккомпанируя себе на гитарах, исполняли песни собственного сочинения о наболевшем, о пережитом, о грустном и радостном, обо всем, что волнует человека и чем жива его душа. Тем, кто знает, не надо объяснять, а тем, кто не знает, трудно оъяснить, кем были для нашего поколения эти певцы, которых в народе прозвали бардами.  

Фестиваль бардов 

И не так уж и важно, кому первому пришла в голову мысль организовать фестиваль бардов и собрать их всех в Академгородке. Важно, что это место оказалось самым подходящим для такого неординарного события, как первый официально разрешенный Всесоюзный фестиваль бардов.

И главная заслуга в проведении этого фестиваля принадлежала ученому-физику Анатолию Израилевичу Бурштейну. Он в то время был еще и президентом знаменитого келуба «Под интегралом». Клуб славился своими острыми дискуссиями на различные темы и так раздражал местные партийные организации, что они только и ждали подходящего повода прикрыть его.

Большинство приехавших на фестиваль бардов в городке уже знали. У них были там и друзья, и поклонники. И на первый концерт собрались все, кто сумел попасть. От мала до велика – и в прямом, и в переносном смысле – от академиков до “фымышат”.

Самый большой в городке 1000-местный зал Дома Ученых не смог вместить всех желающих. Стояли на балконе, в проходах и даже в дверях. Авансцена напоминала витрину в электронном магазине по количеству и разносортице поставленных на ней записывающих устройств. Было что записывать!

То, что исполнялось разномастными и разноколиберными певцами вызывало у абсолютно разношерстной публики, привлеченной необычным концертом , целый спектр чувств - от недоумения до шока, до перехвата дыхания, от смеха до спазм в горле – все, кроме равнодушия.

Сразу же выявились фавориты: свердловчанин Александр Дольский (сейчас он живет в Санкт-Петербурге), ленинградец Юрий Кукин, москвич Сергей Чесноков, минчанин Алик Крупп (через год он погибнет в лавине на Памире). Но самым ярким и незабываемым, безусловно, был Александр Галич – настолько непривычным, неожиданным и по содержанию, и по форме, и по страстности отношения к исполняемому и самого исполнения было то, что он вынес на сцену. Он затмил всех. Даже и по сей день нежно и горячо любимого Булата Шалвовича Окуджаву, чьи запрещенные для исполнения, но (все-таки!) спетые на одном из неофициальных концертов песни “Павел 1” и “О московском метро” были актом большого гражданского мужества, хотя только этим и запомнились.

Сергей Чесноков:

«То, что делал Галич, было, ну, совершенно по другому департаменту, как говорится, чем “капли дождя на стекле” и все эти наивные песенки. Очень чмстые, конечно. Но в том, что делали эти ребята, был действительно наивный уход от реальной жизни в какие-то чистые пространства, где никто не мешает, где можно спокойно пожить, где можно спокойно чувствовать себя. Галич – это было совсем другое дело. И это не то, что Высоцкий пел:”В суету городов и в потоки машин возвращаемся мы – просто некуда деться”. Галич, наоборот, там, в суете городов жил. И начал он с баллады На смерть Пастернака».

Воспоминания об организованной травле Пастернака, которая безусловно ускорила его смерть, были тогда слишком свежи в памяти.

У Джанни Родари, известного не только своими детскими сказками, есть одна притча:

«Одно насекомое провело зиму на голове маститого ученого.

– Ну, и как голова? – спросили его.

– Голова как голова. Ничего особенного.

Не позволяйте насекомым судить о больших головах».

У нас же не только позволили, но и организовывали их мнение о великих. И брошенный Галичем со сцены душераздирающий упрек:

До чего ж мы гордимся, сволочи,

Что он умер в сврей постели, –

вызвал настоящее потрясение.
            И вот он пропел последнюю строчку:

А над гробом встали мародеры

И несут почетный ка-ра-ул.

Сначала наступила мертвая тишина, потом раздались первые аплодисменты. Нарастая с галерки, шквалом накатилмсь они на онемевших от ужаса официальных представителей, занимавших, как водится, первые ряды. Реакция была немедленной и (увы!) привычной – запретить.

            Анатолий Бурштейн:

«Мне после этого сказал контролирующий фестиваль представительрайкома партии, что Галича надо отстранить от концертов. Он, в общем-то был к этому готов. Я к этому тоже был готов. Но тот же самый человек подошел ко мне и сказал: “Знаешь, академики хотят все-таки послушать. Придется его разрешить”. И мы дали ему тогда отделение. Целиком».

Где теперь крикуны и печальники?
                                                                Отшумели и сгинули смолоду.
                                                                А молчальники вышли в начальники, 
                                                                Потому что молчание – золото.

Промолчи – попадешь в первачи.

Промолчи, промолчи, промолчи.

            Сергей Чесноков:

«Произошло то, что поэт, который никогда не имел голоса, мог выступить открыто... Когда перед тобой лица людей, когда ты на сцене, когда горят огни рампы, когда ты выходишь и говоришь слово...»

Свободолюбивая городковская публика и прежде игнорировала официальные запреты. Концерты продолжались. И организованные, и стихийные.

Из-за отсутствия постоянной сцены трудно было проследить за расписанием концертов. И тогда была разработана так называемая «система Жень». По городку ходили люди с надписью на груди «Женя». Чтобы узнать, где и когда будет концерт, надо было обратиться к «Жене».

Галич, конечно, был нарасхват. Анатолий Бурштейн вспоминает эпизод, который произошел на одном из квартирных выступлений Галича:

«Кто-то сказал, Визбор не приехал, потому что не желает петь на десятку академиков... А Галич тогда отложил гитару и сказал, что это пижонство. Так серьезно в тишине прозвучали его слова. ”Дали бы петь. Где угодно, – он сказал – хоть под забором. Только бы дали».

Он пел. И после этого фестиваля песни Галича и других бардов пошли гулять по стране. И с этим уже ничего нельзя было поделать. Джина выпустили из бутылки. И, отчаявшись расправиться с песнями, стали расправляться с певцами.
 

Окончание следует


Память сердца. Перебирая старые бумаги... Часть 3.

Окончание

“Он же подло врет, этот бард”

Ну и, конечно, не замедлил появиться “отклик”. В статье “Песня – это оружие”, опубликованной в «Вечернем Новосибирске» 18 апреля 1968 года (именно ее я и нашла в старых бумагах), автор Николай Мейсак, в терминологии того времени и не скупясь на эпитеты и ярлыки, осудил и заклеймил участников фестиваля. Был такой вид “критики”, который сейчас можно встретить разве что в зарубежной русской прессе. Больше всего досталось Александру Галичу, который безусловно был самым ярким и незабываемым представителем сонма бардов, собравшихся на фестиваль.

Журналист Николай Мейсак:

«Галич? Автор великолепной пьесы “Вас вызывает Таймыр”, автор сценария прекрасного фильма “Верные друзья”? Некогда весьма интересный журналист? Он?..

Что заставило его взять гитару и прилететь в Новосибирск? Жажда славы?

Что такое известность драматурга в сравнении с той “славой”, которую приносят разошедшиеся по стране в магнитофонных “списках песенки с этаким откровенным душком?...

Галич учит нас подводить товарища в разведке, в трудной жизненной ситуации, иными словами, пытается научить нас подлости...

‘Пусть каждый шагает, как хочет’, – и вы бросаете во вражеском тылу раненого друга. ”‘Пусть каждый шагает, как хочет’, – и вы предаете любимую женщину. ‘Пусть каждый шагает, как хочет’, – и вы перестаете сверять свой шаг с шагом народа. Глубоко роет “бард”, предлагая этакую линию поведения. Мне, солдату Великой Отечественной, хочется особо резко сказать о песне Галича “Ошибка”:

Где полегла в сорок третьем пехота
                                                                Без толку, зазря, 
                                                               Там по пороше гуляет охота,
                                                               Трубят егеря...

...Он же подло врет, этот “бард”...

Поведение Галича - не смелость, а, мягко выражаясь, гражданская безответственность. Он же прекрасно понимает, какие семена бросает в юные души! Так же стоило бы назвать и поведение некоторых взрослых товарищей, которые, принимая гостей, в качестве "главного гвоздя" потчуют их пленками Галича!»

Нет смысла цитировать дальше статью: она вся написана в том же духе. В духе отнюдь не безопасной демагогии, которая помогала и «обосновывала» прошлые и грядущие расправы.

И напрасно Бурштейн по-интеллигентски великодушно пытался найти оправдание автору статьи:

«Он был истово верующий. Солдат партии. И он принимал директиву за вдохновение. То-есть, он где-то себя растравил. И вот это сознание, сознание сороковых годов, самого тяжелого нашего времени, выплеснулось в виде мифов и комплексов в его статью. Во-первых, он не был на фестивале. Начнем с этого. Он слушал запись. Но он описывает бардов с грязными ногтями, грязными волосами, моделируя образ хиппи, многократно осмеянный в нашей литературе, не зная ситуации, попадая впросак».

А вот оценка Александра Дольского:

«Это совершенно четко инспирированная статья. Партийными органами. Это статья фашистского толка. Я не говорю, что она реакционная. Она просто фашистская. Статья палаческая. Вот эта статья и ряд других статей – ведь они же сыграли свою роль...»

«Интеграл», как нетрудно догадаться, прикрыли. Активистов его обвинили в том, что они занимаются антисоветской деятельностью. Бурштейна лишили кафедры в университете.

Досталось всем, а Галич заплатил за смелость быть свободным в несвободной стране сначала изгнанием, а потом смертью.

Перечитав старую статью, я вначале решила просто отправить ее в газету "Новое Русское Слово". Без всяких комментариев. Чтобы напомнить, чтобы знали, чтобы не забывали как пресса послушно выполняла заказы. Это как раз о, о чем пел Галич::

Мы поименно вспомним тех, 
                                                                кто поднял руку...

Но с отправкой, как водится, замедлила. А тут анонс в газете "Новое Русское Слово" о просмотре фильма про Галича. 

Фильм про Галича

На призыв Арона Каневского не пропустить “эксклюзивный просмотр” фильма откликнулось гораздо больше народу, чем, по-видимому, ожидали устроители. Они радостно, но уже с некоторым смущением встречали запаздывавших, потому что абсолютно неприспособленный для такого показа зал явно не вмещал всех желающих. И хотя внесли дополнительные стулья, но в задних рядах все равно ничего не было видно, поэтому смотреть пришлось стоя. Галич, безусловно, заслуживает, чтобы стоя отдать дань его памяти, но невольно припомнилось, что, купив за такие же деньги входной билет в партер Метрополитен Оперы, я сидя смотрела “Трубадура” с Паваротти, да еще, как оказалось, в день его рождения.

Со звуком тоже были проблемы, хотя мне все-таки повезло, потому что большая часть фильма снималась во Франции, и я читала субтитры, которыми для французских зрителей сопровождался фильм. Но тем, кто не знает французского, приходилось сильно напрягаться, пытаясь хоть что-нибудь услышать. И было очень досадно и обидно, что даже то немногое, что буквально по крохам собрали авторы и постановщики растеряно и не дошло до аудитории. Ведь для документального фильма, как ни для какого другого, особенно важно быть услышанным. Тем более, что среди выступавших были Андрей Сахаров, О. Александр Мень, Андрей Синявский и другие выдающиеся личности, чьи не только воспоминания об Александре Галиче, но и вообще каждое слово – драгоценные свидетельства времени.

И фильм, даже при таком несовершенном показе, произвел впечатление. В фильме совсем крошечный кусочек из того фестиваля (но зато какой!) – Галич впервые со сцены поет свою песню о Пастернаке. И из самых значительных и памятных событий, свидетелем которых мне посчастливилось быть, мне захотелось прокомментировать именно это событие и рассказать о том: что осталось за кадром, газетные листки.

Но сейчас не об этом речь, а о тех событиях, и о том поистине кровавом и до сих пор кровоточащем следе, который они оставили в судьбах и душах не только тех, по кому проехали “колесом истории”, но и тех, кому посчастливилось быть их свидетелем. Именно посчастливилось, потому что это хоть и горькое, но большое счастье видеть и сознавать, что скорбный труд не пропал. И хотя о звезде пленительного счастья пока еще по-прежнему можно только мечтать, но Россия вспрянула-таки ото сна, потому что то, что сейчас происходит, можно назвать как угодно, но только не сном (а если сном, то кошмарным). И на обломках самовластья уже написаны некоторые имена. И продолжают писаться. Не имена палачей, кто поднял руку, а имена борцов. К такой попытке сохранить и увековечить память одного из самых страстных, непримиримых и яростных певцов своего времени – Александра Галича – относится и недавно показанный в клубе “Оскар” фильм “Александр Галич. Изгнание.”, сделанный и представленный его родным братом – кинооператором Валерием Гинзбургом.

Вот о чем напомнили мне фильм и пожелтевшие газетные вырезки и о чем мне захотелось напомнить и другим.  

Это было!

 Сейчас, когда то, что думается, пишется, поется и показывается – дело совести автора и определяется только его нравственным законом, трудно поверить и уж совсем невозможно объяснить, как такое могло быть. А ведь было! И совсем недавно!

30 лет – ничтожно малый срок по исторических меркам. Но достаточно большой в жизни отдельного человека. “Иных уж нет, а те – далече”. И как объяснить тем, кто вырос в другое время, тем более в другой стране, что песня действительно была оружием и что ее и за нее сажали и расстреливали. И не только за нее. Но и за слово и за мысль, и за точку зрения, и только за подозрение , что она есть, но отличается от официальной. Советская психиатрия в лице академика Лунца даже изобрела специальный термин для расправы с инакомыслием – “скрытая шизофрения”. И “психушки” были переполненны такими “инакомыслящими”. Об этом – две другие вырезки: “Логика падения” и “Против безответственности и легкомыслия”, названия которых говорят сами за себя. Но это уже “сюжет для другого рассказа”, о другом событии, произошедшем в том же месте и в том же году

В конце 1963 – начале 1964 в Институте Катализа, где я тогда работала, снимали один из эпизодов документального фильма о хрущевского периоде отечественной истории. И когда я спросила, как называется фильм, мне ответили: “Славное десятилетие”, или десять лет без Сталина, но по сталинскому пути. 
              А вот один из анекдотов того времени: 
                   – Что такое культпросвет?
                  – Кульпросвет - это просвет между двумя культами.
              Просвет кончился и до следующего – горбачевского – было еще очень далеко.

***

Статья написана мною в 1997 г. за год до тридцатилетия Фестиваля Бардов в Академгородке. Впервые опубликована (с некоторыми сокращениями) в Нью-Йорке в газете «Новое русское слово», а в 2005 г. повторно – Нателлой Болтянской на сайте «Эха Москвы»