November 10th, 2010

Был молод я
  • mikat75

Академгородок, 1964. Пост 11. Особая аура Академгородка

Продолжение главы Академгородок, 1964.
см. Академгородок, 1964. Пост   1,   2,   3,   4,   5,   6,   7,   8,   910.
См. также предыдущие главы: Академгородок 1959, 1960, 19611962 и 1963 гг.




другая жизнь Академгородка

 

          Культурная жизнь вокруг ДК, разумеется, скрашивала наш досуг и удовлетворяла некоторые из наших впитанных с детства духовных потребностей. А их было много, и у каждого свое. Одни из нас хотели слушать музыку, другие – играть в оркестрах. Одни – научиться красиво танцевать, другие - смотреть лучшие танцевальные коллективы страны. Одни - знакомиться с театральными постановками лучших театров, другие – самим играть в самодеятельных спектаклях. Это худо-бедно, в большей или меньшей степени, Дом культуры как-то еще мог предложить. Хотя далеко не все из-за отсутствия полноценной сцены и помещений для кружков и клубов. Кроме того, при таком директоре ДК, как Пристенский, мне самому приходилось вникать во все дела Дома Культуры. проку с него никакого не было, и я искал замену Пристенскому, но довольно долго найти не мог. От нескольких предложений райкома партии принять на работу кого-либо из работников идеологического отдела райкома КПСС я отказался под разного рода предлогами.

          Но вот другая грань наших потребностей, совсем не удовлетворялась. Это доступ к всесторонней информации, большей, чем предлагали нам газеты, в экономике и политике, в информации на любые темы – новых культурных событиях в столицах, новых книгах, новых театральных постановках и кинофильмах. Мы хотели знать, чем живет страна и весь мир. И не только знать, но и, если не участвовать, то, по крайней мере, обсуждать, а иногда и предлагать свои решения по наиболее злободневным вопросам. Мы все же были детьми ХХ съезда, и новый культ кого-нибудь и слепую веру во что-нибудь навязать нам было уже невозможно. Мы уже понимали, что к чему и были бдительны.

          Ответом на такие информационные потребности стало создание клубов. Об этом явлении, присущем в те времена не только Академгородку, но и всей стране, уже написали в своих воспоминаниях и Анатолий Бурштейн (президент кафе-клуба «Под интегралом»), Леонид Боярский (второй президент киноклуба «Сигма»), и Евгений Вишневский (тогда уже начавший писать скетчи и репризы для студенческого театра сатиры НЭТИ), он был очень активным участником всех событий в культурной жизни Академгородка.

          Но вот что сейчас для всех удивительно: во всей стране оттепель заканчивалась или даже закончилась, а в Академгородке она не только продолжалась, но и разрасталась. Об этом многие пишут, как об имевшем место факте. Мы тогда многое понимали в происходящих событиях, но знали далеко не все, и провидцами отнюдь не были. Каждый из нас делал свое дело, как умел, вкладывая в него все свои силы. Я часто говорил тем, кто работал рядом со мной: «Делайте все аккуратно. Следите за своей речью. Мы ходим по лезвию бритвы. Шаг влево, шаг вправо – разрежет». Да, мы четко знали, что система может разрезать. Тогда не было в обиходе таких понятий, как «гражданское общество», но мы все его по сути формировали, стараясь делать это без резких движений, постепенно и, как я думал, незаметно. Мы не могли не придерживаться правил игры, установленных в обществе, где мы жили, но мы стремились к тому, чтобы эти правила становились более свободными.

          Я абсолютно уверен в том, что те люди, о которых я буду рассказывать, думали примерно так же. Но в клубах выступления порой были резкими, несмотря на призывы их руководителей к сдержанности. Все, что накопилось в душе, иногда выплескивалось наружу. Некоторые выступления были просто отчаянными. Выговорившись и послушав такие же смелые речи, участники клубов начинали чувствовать вседозволенность, а вот этого как раз в стране не было. В конечном итоге, находились люди, которые подробно все докладывали райкому КПСС, и далее все зависело от его отношения к полученной информации.

          Стукачество в те годы процветало. В Институте гидродинамики я столкнулся с человеком (потом я узнал, что он назывался оперуполномоченным и работал в госбезопасности), который хотел, чтобы я рассказывал ему обо всех разговорах сотрудников нашего института, которые покажутся мне антисоветскими. Он долго перечислял мои заслуги, успехи, говорил, какое мне оказывают доверие, а потом протянул подготовленную бумагу, которую я должен был подписать. Я тогда сказал ему, что у меня в жизни другие цели, - наука, а следить за людьми я не умею и не хочу. Кроме того, я, во-первых, не прислушиваюсь к тому, что говорят, а, во-вторых, плохо запоминаю разговоры, могу возвести напраслину на человека, поэтому подписывать какое-либо обязательство я не могу. Так и не подписал. А потом ребята рассказывали мне, что с ними тоже проводились беседы. Так что, я понимал, что очень даже возможно, что кто-либо из внешне приличных людей даже и подписал такую бумагу. А, может быть, кто-то стучит и из других побуждений. В любом случае я понимал, что наверняка есть кто-то рядом со мной, кто систематически передает мои слова, и они могут анализироваться.

          Я не раз и не два слышал отголоски обсуждений настроений людей и общественного мнения в высоких кабинетах секретарей райкома. Отголоски, потому что они при мне обычно прекращали разговор или договаривали тему так, чтобы я не понял о чем или о ком речь.  И я понимал, почему они столь осведомлены, но виду не показывал. Но я знал, что это была их каждодневная работа.

          Но вернемся к атмосфере Академгородка 1964 года. Она, эта атмосфера свободомыслия в высокоинтеллигентной среде создавалась вопреки здравому смыслу, преодолевая сопротивление идеологических работников, собственных запретов, сидевших в каждом из нас. Она зародилась во многих группах разных людей практически одновременно. Молодежь всегда собиралась в какие-то группы. А тут почти одновременно возникли группы, где можно поговорить и обсудить. Где практически нет запретных тем. Гд каждый видит вокруг себя людей с такими же мыслями и побуждениями. Куда можно пригласить о-очень знающего человека, и он расскажет что-то о том, что не публикуется. Или покажет отрывки из фильма, который не пустили в прокат. Или расскажет о назревших проблемах экономики страны, о чем в газетах тоже не прочтешь. И это свободомыслие начало проявляться повсюду, и я его начал ощущать почти физически.

          Так в Академгородка одновременно создавалась и благодарная аудитория и полемисты с их острыми вопросами и суждениями.

          Тогда нам казалось, всё стало можно (слово ВСЁ вовсе не означает абсолютно всё, а ВСЁ в нашем понимании, т.е. НЕ антисоветское, НЕ антипартийное, НЕ противозаконное, но в этих рамках допускалась нами СВОБОДА высказываний, СВОБОДА обсуждений, СВОБОДА предложений, СВОБОДА форм работы, СВОБОДА шуток и пародий, а также много других свобод). Когда никто на нас не прикрикивал, не душил, не запрещал, когда можно было что-то предложить, объяснить, обосновать, доказать

          Да, уже произошли в Академгородке определенные идеологически «незрелые» с точки зрения партийных органов события – выступление Олега Бреусова в Институте неорганической химии в 1960 г., осудившего срыв Хрущевым совещание в верхах, выступление Чугунова на закрытом партсобрании в НГУ в 1961 г., когда он поддержал «антипартийную группу» Молотова, выступление Юрия Никоро на дискуссии «Я и время», организованной «Комсомольской правдой» в ноябре 1962 г., когда он, выступая горячо и, вроде бы с позиций знающего человека, подверг, честно говоря, не очень обоснованной критике новую Программу КПСС. Но ведь осмелился и подверг.

          Да, за ними последовали решения партийных органов и даже некоторые «действия», – Бреусов был вынужден покинуть Институт и Академгородок, Чугунову объявили строгий выговор, выступление Никоры обсуждалось в институтах на партийных и комсомольских собраниях. Но все же идеолотического зажима в Академгородке, по большому счету, не было. Руководители институтов СО АН, прежде всего, спасали свю "честь". Для академиков важно было, чтобы их институт не был на плохом счету, чтобы партийные инстанции знали, что там принимаются меры «к недопущению в будущем» подобных выступлений, они даже старались спасти молодых ученых, подающих надежды в науке, дать им возможность продолжать заниматься научной работой, поскольку в каждом из них видели талант, некий потенциал, который может привести к научным открытиям в будущем. Естественно, такая их позиция не была секретом для меня. И, наверное, не только для меня.

          Работа парткома СО АН свелась только к реагированию на «проступки», да и то не сильному. Эти проступки осуждались на партийных и комсомольских организациях институтов, выносились решения, где предлагалось что-то сделать, но, никаких сдвигов к ужесточению обстановки, к большему идеологическому контролю над умами и поступками не происходило. Можно сказать, что в этом направлении просто ничего не делалось. Провели собрания, поставили галочку и забыли до следующего случая.

          Труднее было райкому КПСС. Думаю, что тогдашний райком партии, с одной стороны, разделял эту позицию, не желая ссориться с Лаврентьевым, но, с другой, должен был показать горкому и обкому КПСС, что он всецело поддерживает политику идеологического зажима, проводимую ЦК и новосибирскими партийными органами. Здесь всегда было определенное противоречие между Горячевым и Лаврентьевым. Горячев никогда не упускал случая показать академику Лаврентьеву, что он, Горячев, в этих вопросах главнее, и решающее слово за ним. И записки, которые шли из обкома в ЦК КПСС, безусловно дискредитировали Лаврентьева, выставляя научную молодежь Академгородка политически неустойчивой частью общества, способной на любое антипартийное выступление, а академиков и партком, - соглашателями, главной целью которых было не «осудить и предотвратить в дальнейшем», а спасти молодых ученых от «заслуженного» наказания, как, собственно, и было на самом деле. И, по сути, в некоторых институтах, в Президиуме СО АН, и в парткоме многое спускалось на тормозах.

          С другой стороны, для меня не было секретом, что большинство коммунистов в институтах и службах СО АН поддерживало жесткие меры против тех, кто хотел большей свободы. Я ведь был членом парторганизации Института гидродинамики и посещал все партийные собрания. Рядовые члены партии (молодых людей во многих институтах почти не было среди них) были воспитаны в духе беспрекословного подчинения вышестоящим органам и ЦК, и для них каждое слово партийной газеты, каждое слово секретаря райкома звучало как приказ к исполнению.

          Профсоюзные же организации институтов идеологической работой совсем не занимались. Мы считали, что это не наше дело. Тем не менее, мы отвечали за многое: за репертуар, за содержание журнала «Человек и время», за содержание пьес в самодеятельных коллективах, за всевозможные реплики на капустниках и тематических концертах. Да всего не перечислишь.
          Всем этим должен был заниматься худсовет при ДК «Академия» во главе с доктором геолого-минералогических наук. Геннадием .Львовичем Поспеловым, но он у руководителей коллективов никогда предварительно не требовал никаких текстов, он обсуждал только художественную ценность спектаклей, выступлений художественной самодеятельности, не видя никакого криминала в политической направленности этих выступлений, тем более что антисоветской или антикоммунистической направленности ни в репертуаре, ни во всевозможных текстах не было.
          Была определенная острота, насмешки над нашими порядками в каких-либо учреждениях быта, торговли, иногда посерьезнее – рассуждали о «вечных» ценностях, но все это не перерастало в откровенно антисоветские или антипартийные выступления, хотя аналогии порой просматривались, и многие их понимали. Понимали, усмехались, но молчали. Эзопов язык знали практически все.

          В работу дискуссионных клубов Объединенный комитет профсоюза не вмешивался. Формально клубы числились при ДК "Академия", и мы рассматривали их просьбы о помощи, которую и оказывали, по мере сил и возможностей. А надзором за их политической направленностью пренебрегали, хотя на следующий день после какой-нибудь особенно острой дискуссии мне с упоением передавали ее содержание. Кто как выступил и что сказал. И это был не донос, - в нас видели таких же людей, как они, близких по духу, по взглядам, по интересам, по отношению к жизни и к власти. А вот комитет комсомола был там, "в гуще", но они были заражены такой же тягой к переменам, и оттуда никакие окрики не исходили. 

          Что касается самих дискуссий молодежи, то среди дискутирующих всегда были представители кафедр общественных наук СО АН и НГУ, которые умело направляли дискуссии в умеренное русло. Их выступления порой казались откровенно революционными, но на самом деле они уводили направленность дискуссий в сторону от радикальных предложений, которые нет-нет, да и возникали. Я думаю, что райком партии и идеологические работники горкома КПСС систематически проводили с кафедрами общественных наук определенную работу. Но напрямую проводить партийные установки в молодежных клубах было невозможно, - таких деятелей просто освистали бы там. Поэтому на заседаниях клуба преподаватели общественных наук вели себя внешне так же, как остальные, ничем не выдавая себя. Более того, повторю, они иногда высказывали взгляды, казавшиеся очень прогрессивными. Среди этих людей были весьма умные люди с великолепной харизмой, и иногда они даже становились кумирами какой-то части молодежи.

          Мне приходилось видеть их в другой обстановке, скажем на бюро райкома, куда меня, так же, как и их, время от времени вызывали на обсуждение вопросов идеологической работы, особенно со студентами НГУ. Вот там их высказывания и оценки были совершенно другими, иногда даже полярными. Они на заседаниях бюро райкома партии были просто другими людьми. Где они были самими собой, понять было трудно, но для себя я понял одно, – откровенничать с ними нельзя. И я держался от них подальше. А ведь некоторые из них были любимцами у студентов, поскольку на лекциях и практических занятиях «позволяли» себе выказывать особые взгляды, даже бравируя этим.
Продолжение следует
Был молод я
  • mikat75

Академгородок, 1964. Пост 12. Кофейно-кибернетический клуб ККК

Продолжение главы Академгородок, 1964.
см. Академгородок, 1964. Пост   1,   2,   3,   4,   5,   6,   7,   8,   910,   11.
См. также предыдущие главы: Академгородок 1959, 1960, 19611962 и 1963 гг.




кофейно-кибернетический клуб – ККК

          В ряде воспоминаний отмечается, что одним из первых и в те ранние годы наиболее известным из клубов, появившихся в Академгородке, стал ККК. Одни его аббревиатуру расшифровывают как Кофейно-Кибернетический Клуб, другие – как Кофейный Кино Клуб. Наверное, первое название истинное. Но дело не в названии. Этот клуб действительно существовал и активно работал. И был там и хороший кофе, редкость в те времена (я, например, привозил из командировок кофе в зернах «арабика», который покупал в магазине на Столешниковом пер.), и было обсуждение запрещенной еще недавно науки «кибернетики», но это попозже – после приезда в Академгородок И.А. Полетаева, и было не очень частое обсуждение кинофильмов (значит, были члены киносовета, и, вероятно, обсуждались и вопросы по задаваемой теме, непременно острой и волнующей. А интересовавших молодежь тем было много. Народ изголодался по открытым разговорам, и хотелось высказаться, не боясь или преодолевая все же некоторую боязнь, надеясь, что отсюда, из узкого круга обсуждавших, информация не улетит, куда не следует.

          В этом клубе, бывшем в самом начале просто группой одинаково мыслящих сотрудников одного из отделов Института математики, постепенно начали появляться другие люди (некоторые пишут: «молодые физики») и стали обсуждаться темы самого широкого спектра.

         Клуб начал свою работу еще в 1961 году в одной из полнометражных квартир жилого дома по Академической ул. (впоследствии Морской пр.), где днем работали сотрудники отдела член-корреспондента Димы (Дмитрия Васильевича).Ширкова из Института математики. Естественно, они и были организаторами этого дискуссионного клуба.

 

         К сожалению, я не знаю, ни имени председателя этого клуба – ни первого, ни последующих. Но в Институте математики почитают имя Василия Васильевича Серебрякова как одного из основателей ККК.

Василий Васильевич Серебряков – один из основателей ККК

          Василий Серебряков приехал в СО АН в мае 1959 года, был ближайшим сотрудником член-корреспондента Ширкова (в те времена Дима был очень молод, в 1961 году ему было 33 года), играл в футбол и был капитаном сбороной СО АН. Был он и альпинистом, и на карте Приполярного Урала есть даже пик В.В.Серебрякова. Его в некрологе (Василий Васильевич скончался в 2007 году) называют одним из тех, кто создавал неповторимую атмосферу Академгородка 60-х годов. Василий Васильевич стал доктором физ.-мат.наук в 1968 году, а после отъезда Ширкова в Москву в 1969 году возглавил лабораторию теоретической физики.

деятельность ККК

          Из ККК впоследствии начали выделяться другие клубы, например, кафе-клуб «Под интегралом» в 1963 г., который хотел строить свою работу по образу и подобию широко известных в то время молодежных кафе.

          Многие вспоминют об этом клубе, не только математики. Вот что пишет о нем ставший писателем Евгений Венедиктович Вишневский в неопубликованных пока «Воспоминаниях», которые он любезно прислал мне:

          «В клубе «ККК» проходили острейшие дискуссии на самые разнообразные темы от проблем космофизики и архитектуры вычислительных машин будущего до сохранения устоев и культуры народов Севера, вымирающего от водки и болезней. В этих дискуссиях мог принять участие кто угодно от знаменитого академика до восторженной девочки с широко и удивлённо раскрытыми глазами. Кстати, эти самые девочки впоследствии «ККК» и погубили своими пустыми разговорами и глупостью, в которых осмысленные речи учёных просто утонули».
          Не знаю, чем обидели Женю Вишневского тогда или в последующем эти девочки, что он представил их губителями ККК.

          Пожалуй, ККК был единственным дискуссионным клубом в самые первые годы, и о нем тепло вспоминают многие.

          Вскоре в ККК пришел Игорь Андреевич Полетаев. Он работал военным инженером-физиком, активно пропагандировал запрещенную в недавнем прошлом кибернетику, и, демобилизовавшись, по приглашению академика В.С. Соболева в 1961 г. переехал из Москвы в Академгородок. Страстный полемист, он, разумеется, немедленно "влился" в это клуб, где и до того кипели страсти. Как пишут, Полетаев  быстро вошел «в кипящее сообщество Академгородка». А «влившись в эту турбулентную структуру» он сразу «стал задавать в ней тон».

Игорь Андреевич Полетаев (1915-1984) 

          С 1961 года И.А.Полетаев заведовал лабораторией в Институте математики СО АН. 
          Он был выдающимся человеком, и я считаю необходимым привести воспоминания о нем. Имя этого человека, безусловно, должно остаться в памяти поколений.
          Он был одним из многих людей, формировавших тот неповторимый дух Академгородка, который я пытаюсь передать. Этот дух не создавался одним человеком. В Академгородке было много людей разных возрастов, но среди молодежи высились и такие столпы, как Полетаев.

          Игорь Андреевич Полетаев родился в Москве в 1915 году. В 1938 окончил с отличием Московский энергетический институт; в соответствии с выданным ему дипломом он и подписывал многие свои публикации: "Инженер Полетаев''.

          Его первые научные работы посвящены плазме газового разряда. Они выполнены на очень высоком уровне и опубликованы в Докладах и физических журналах Академии наук.

          И.А.Полетаев воевал на фронтах Великой Отечественной войны. Был командиром взвода, командиром батареи, инженером дивизии. Был ранен.

          После войны, работая в военном НИИ, И.А.Полетаев занимался тем же, чем и его американские коллеги: подводил научные итоги прошедшей войны. Анализ опыта этой войны привел Норберта Винера к созданию новой науки об управлении --- кибернетики. Ко многим идеям этой науки И.А.Полетаев пришёл самостоятельно. Поэтому вполне понятно, что после снятия идеологического проклятия с термина «кибернетика», он стал энтузиастом и пламенным пропагандистом этой науки.

          
          Советская кибернетика «вышла» во времена хрущевской оттепели из семинара Алексея Андреевича Ляпунова в МГУ, где встречались математики, физики, биологи, военные, экономисты. Активными участниками семинара были А.П.Ершов и И.А.Полетаев. 
          Отточенные, блестящие, остроумные выступления Полетаева на этом семинаре легли в основу его вышедшей в 1958 году книги ``Сигнал''. Она сыграла выдающуюся роль в распространении кибернетических идей в СССР, вызвала большой интерес за границей, была переведена на ряд европейских и японский языки.
          Талант Игоря Андреевича ярко проявлялся в его научном творчестве сибирского периода. Он находил важные задачи, связанные с управлением в природе и обществе, и после тщательного, кропотливого изучения давал им исчерпывающее, блестящее, надолго запоминающееся решение.

          Для тех, кто немного разбирается в этих вопросах, приведу пару примеров.

          На моделях леонтьевского типа Полетаев пришел к выводу, что для победы в вооруженном конфликте необходимо вначале ресурсы вкладывать в воспроизводство и лишь на заключительной стадии достаточную часть накопленных ресурсов следует отдать на собственно военные цели.

          Полетаев развивал сформулированный им же принцип лимитирующих факторов, который он называл принципом Либиха. С помощью этого принципа он дал простые объяснения ряду биологических феноменов, как например, формуле роста Шмальгаузена, некоторым особенностям поведения системы ``хищник-жертва'', которые не учитывались моделью Вольтерра. Одна из моделей разъясняла, почему деревья не растут до неба.

          Любимым делом Игоря Андреевича было разоблачение экстрасенсов, телепатов и кудесников. В наше время расцвета магов и исцелителей вакансия такого разоблачителя пустует.

          Полетаев был эрудитом. Он прекрасно владел тремя основными европейскими языками, читал по-польски и по-итальянски, сделал большие успехи в изучении японского. Был тонким ценителем литературы, музыки, живописи. Прославился он на всю страну тем, что написал статью, вызвавшую бурную всесоюзную полемику, которая доказывала приоритет ``физиков'' над ``лириками''. Когда его оппоненты начинали доказывать важность лирики такому её знатоку, как И.А.Полетаев, то они доставляли ему истинную радость, попадаясь в расставленную им ловушку.

          Нельзя не упомянуть и значительный вклад Полетаева в разработку технологии математического моделирования, которой сейчас повсеместно пользуются. Учителями теперешних информатиков (название "Информатика"  пришло на смену первому названию "Кибернетика"; в США эта наука называется "Computer Science"), программистов, биологов являются восторженные читатели его удивительной книги «Сигнал».

          На камне, стоящем на могиле И.А.Полетаева в Академгородке, скромная надпись: «Инженер И.А.Полетаев. 1915-1983».

Игорь Андреевич Полетаев
(воспоминания его сына)

          Свой принцип “свободы выбора” Игорь Андреевич словесно сформулировал много позже, чем стал им руководствоваться. Ограничениями этой свободы он считал многое, например, принадлежность к партии и карьеризм. По документам можно проследить, как на протяжении всей жизни он уклонялся от формальных перспектив быстрого повышения, сопряженного, как известно, с ограничениями “свободы выбора”. Он предпочитал оставаться то ли вольной птицей, то ли вольным стрелком, то ли “котом, который ходит сам по себе”. На неоднократные предложения вступить в партию он, как правило, отвечал с серьезной миной: “Я не готов, по той причине, что не уверен пока в материальности электромагнитного поля”. Этого было достаточно, чтобы нормальный агитатор отстал и, выйдя, покрутил пальцем около виска. В домашнем кругу говорил, что готов присоединиться лишь к “партии умеренного прогресса в рамках законности”, да и то - в душе. Как в бюрократизированном, так и агломерированном в группы по интересам социумах он был личностью, вносящей дискомфорт своей прямотой и правдой без умолчаний. За это свойство многие его ценили и уважали, а многие, мягко выражаясь, недолюбливали.

          “Свободу выбора” и самого себя Игорь Андреевич старался реализовать в самых разных направлениях. Судьба не обделила его способностями, и он, не экономя, бросал их для того, чтобы попробовать себя в разных областях или в решении новых проблем.

           Уважал высоких профессионалов как в искусстве, так и в области наук “правильных”. Со многими старался познакомиться и был знаком.

          Имея абсолютный слух и некоторое музыкальное образование, осваивал “для себя” новые музыкальные инструменты, например, скрипку и флейту. Но в то же время, сильно ревновал к музыке пианиста Анатолия Ведерникова, который, хоть не играл на скрипке, но мог, глядя на партитуру концерта, слышать весь оркестр, а не отдельные инструменты, как Игорь Андреевич. Дома собрал огромную коллекцию записей классической музыки, но также очень любил песни Шарля Трене и Ива Монтана.

          Завидовал Вере Игнатьевне Мухиной, которая в скульптуре легко делала то, что ему давалось с трудом и ценой больших затрат времени.

          Успешные занятия живописью и графикой с детства до последних дней не избавили его от ревности к таким художникам как Р. Фальк и Р. Габриэлян. Ревновал себя к Эрьзя и Коненкову, но не ревновал к некоторым другим - считал или чувствовал, что мог бы сам выразить не хуже.

          Талант артиста в нем не был погублен (несмотря на сожаления худрука драмкружка завода “Динамо”) - он владел и интонацией, и позой, и мимикой, и перевоплощением. При этом не любил, когда этими средствами неумело пользовались другие и замещали такой “игрой” аргументацию по существу дела.

          Увлекался многими серьезными и детскими увлечениями: подводным плаванием, съемками любительских фильмов с трюками, строительством моделей самолетов и кораблей, дутьем из стекла (на кухне в коммунальной квартире) фигурок животных, изготовлением скульптур из дерева, камня, глины (из глинистого обрыва реки) и металла - все трудно даже перечислить.

Продолжение следует


Был молод я
  • mikat75

Академгородок, 1964. Пост 13. Кофейно-Кибернетический Клуб. Физики и лирики. Конец ККК

Продолжение главы Академгородок, 1964.
см. Академгородок, 1964. Пост   1,   2,   3,   4,   5,   6,   7,   8,   910,   11,   12.
См. также предыдущие главы: Академгородок 1959, 1960, 19611962 и 1963 гг.



И.А.Полетаев о дискуссии «Физики и лирики»

 

Прозвище „инженер" прилипло ко мне прочно на всесоюзном и частично на международном уровне с 1959 года, после и по поводу дискуссии с ныне покойным Ильей Григорьевичем Эренбургом о так называемых "физиках и лириках". А было это вот так.

               Прозвище "физики" и "лирики" придумал, как известно, Б. Слуцкий: "что-то физики в почете / что-то лирики в загоне. / Дело видно..." - дальше не помню. Зазвучало это позже, в ходе этой самой придурковатой „дискуссии".

...Объективно о дискуссии я знал далеко не все, знал просто мало. Но вот - то, что происходило со мной и вокруг.

В октябре 1959 года, в один из рабочих дней (я служил в звании инженер-подполковника в одном из военных НИИ) ко мне обратился один из моих сотрудников - Толя Толпышкин (если не путаю фамилию после стольких лет) и показал статью в "Комсомольской правде" (числа не помню). В статье какой-то научный журналист со смаком рассказывал о теперь известном "чуде в Бабьегородском переулке", псевдо-открытии, сделанном на заводе холодильников при испытании нового образца продукции: радиатор холодильника отдавал в виде тепла заметно больше энергии, чем потреблял электрической из сети питания. Журналист - автор заметки - ликовал: к. п. д. больше 100%-и выкрикивал печатные лозунги.

На самом деле никакого чуда не было, и "советская промышленность" не "получит очень скоро сколько угодно даровой энергии", как обещал автор. Дело в том, что термодинамика - для многих трудная и непопулярная глава физики. Случилось так, что ее я знал (но это уже другая история про моего руководителя юных лет проф. Б. Н. Клярфельда) и пытался Толе рассказать о цикле Карно и его обращении. Газету с заметкой я взял с собой, негодуя на очередную журналистскую безответственность.

В троллейбусе по пути домой я еще раз прочел заметку. Все было ясно, и от скуки я стал читать остальной текст газеты (как правило, я не читал „Комсомольскую правду"). Тут я наткнулся на "подвал" с сочинением И. Г. Эренбурга, не помню заголовка, номер у меня впоследствии украли, восстанавливать я не пытался. В этом "подвале" содержался поучительный ответ маститого писателя на письмо некой "Нины X". Нина жаловалась инженеру душ на своего возлюбленного ("мужика", как ныне говорят уважающие себя дамы) за то, что он, будучи деловым инженером, не желает вместе с ней восторгаться шедеврами искусства, отлынивает сопровождать ее в концерты и на выставки и даже посмеивается над ее восторгами.

В своей статье Илья Григорьевич полностью солидаризировался с заявлениями "Нины" супротив "Юрия" (так звали ее "мужика"). Юрий, дескать, "деловой человек", душа его (раз не ходит в концерты и по музеям) не развита, она (душа) - целина, корчевать ее надо, распахивать и засевать. Ивсетакоепрочее. Гос-споди, чушь какая!!!

                Сначала я просто удивился. Ну как такое можно печатать? Именно печатать, ибо сначала я ни на секунду не усомнился в том, что И. Г. Эренбург печатает одно, а думает другое (не круглый же он дурак, в самом деле, с этой "душевной целиной"). Потом усомнился. А может, дурак? Потом решил: вряд ли дурак, просто хитрец и пытается поддержать загнивающий авторитет писателей, философов и прочих гуманитариев дурного качества, которые только и делают, что врут да личные счеты друг с другом сводят. На том и остановился.

                В этот день вечером я остался дома один: жена, дочь и сын ушли куда-то. Единственная комната, в которой мы вчетвером много лет ютились, осталась в моем распоряжении - редкое везенье. Чувствуя, что я, дескать, исполняю гражданский долг, вытащил свою "Колибри" (немецкую портативную пиш. машинку) и аккуратно отстукал на ней письмо в редакцию "Комсомольской правды", постаравшись объяснить их ошибку по поводу "чуда в Бабьегородском"...

               Кончил. Посмотрел на часы - еще рано. Кругом тихо, и дел у меня нет срочных. Вставил еще один листочек под валик и напечатал полстранички "В защиту Юрия" - о статье Эренбурга и письме "Нины". И черновик, и напечатанная заметка хранятся у меня в папке под названием "Герань в космосе". Оба варианта отличаются за счет редакторской правки, хотя немного (ну скажем у меня: "...не исправишь чтением стихов Блока и даже Эренбурга", в печати: "и даже Эренбурга" вычеркнуто; вычеркнуто также "...бедного Юрия, которого автор придумал в назидание читателю" и др.). В заключение я написал листок, разъясняющий, что о "чуде" я пишу всерьез, а об Эренбурге так, ни для чего, ибо сие меня не касается, ибо по специальности я - инженер (сам себя обозвал, можно сказать!). И подписался так же: И. Полетаев (инженер).

Письмо в три листка было отправлено и забыто мною. Через неделю, что ли, пришла открытка от какого-то бедняги, сидящего в редакции над чтением писем. Он "благодарил", как положено, и все. Но в конце была фраза, которую я по наивности недооценил: "...высказывания об Эренбурге нас заинтересовали и мы их, возможно, используем в дальнейшем". Или что-то в этом роде. Наплевать и забыть.

Прошла еще одна неделя. В воскресенье в номере "Комсомольской правды" целая страница оказалась посвящена обсуждению читателями статьи И. Г. Эренбурга о "Нине". В северо-восточном углу оказалась моя заметка "[Несколько слов]" - пропущено редакцией -"[в] В защиту Юрия" (оставлено редакцией). Узнал я об этом в понедельник, придя на работу.

Оказалось, что-то вроде грома среди ясного неба! Не вру, два или три дня интеллигенция нашего НИИ (и в форме, и без) ни фига не работала, топталась в коридорах и кабинетах и спорила, спорила, спорила до хрипоты. Мне тоже не давали работать и поминутно "призывали к ответу", вызывая в коридор, влезали в комнату. Для меня все сие было совершенно неожиданно и, сказать по правде,- непонятно. Откуда столько энтузиазма и интереса?

"За меня" было меньше, чем "против". Но не многим меньше. В моей тогдашней оценке счет был 4:6. Но дело не в этом, произошло какое-то закономерное расслоение, которое меня поразило, когда я на третий день стал размышлять и подсчитывать. "За" меня оказались люди, которых я ранее почитал за толковых и эффективных работников, "против" же оказались в основном бездельники, охламоны и неумехи, которых всегда предостаточно и в "научном", и в ненаучном учреждении. И еще: "против" кричали очень громко, агрессивно и, увы, в общем-то бездоказательно: "неужели не ясно?!..", "а как же тогда?..", "но ведь Лев Толстой сказал...", вариант - "Максим Горький писал...". Спокойная логика была у моих "сторонников", и они в крик не вдавались. После первого удивления мне это понравилось. Я оказался в группировке, которую сам бы выбрал по другим поводам.

Толки и споры затухали медленно. Потом включились домашние, друзья и знакомые. Начались телефонные звонки. Формировалось, что называется "общественное мнение", но не в понимании сталинского "единодушия и единства вокруг", а по личной инициативе и в меру собственного понимания. Трещина прошла между "физиками" и „лириками".

Кстати, это был 1959 год, когда Чарльз Перси Сноу, английский писатель (слабоватый, впрочем, и сноб - я с ним встречался впоследствии в Академгородке СО АН), выпустил свою книжку "Две культуры" о взаимном непонимании и недоверии между гуманистами и представителями наук естественных и точных. Об этой книге я узнал уже после основной дискуссии и прочел ее по любезности друзей, еще через год. Она даже в частичном переводе на русский потом, говорят, вышла.

"Комсомольская правда" продолжала печатать материалы обсуждения, но они относились уже не столько к похвалам Эренбургу, сколько к поношению "инженера Полетаева". Боюсь, "Комсомольская правда" печатала не все. Редакция, хоть и не была единодушна в возникшем споре, но публиковала материалы только "в пользу" И. Г. Эренбурга.

Я сказал - "споре". Но о чем, собственно, шел этот самый "спор"? До сих пор ни мне, ни другим его участникам, насколько я знаю, это не известно. Было гораздо больше увлеченности, даже - порой - ярости, чем смысла.

Споры вообще не ведут к открытию или утверждению истины. Это просто способ самовыражения и самоутверждения. Гибрид искусства и спорта, способ прогулять собственную эрудицию и интеллект (if any) или же его эрзац перед глазами восторженной аудитории. Я не хочу сказать, что споры вообще бесполезны. Они полезны, но не для "истины" и ее распространения и утверждения, а ради опробования устойчивости собственной аргументации. В споре на тебя совершенно бесплатно выльют всю грязь, которую сам никогда бы не собрал и не выдумал. Это - большая помощь, хоть она и обходится дорого (я потом скажу - почему). То, что называется "грязью", на самом деле, вещь целебная.

Всякий серьезный человек, придумав что-либо (ну хотя бы perpetuum mobile) и не додумав проект до конца, вынужден и обязан переключиться с роли автора на роль жестокого оппонента, стать временно врагом самому себе и своему проекту и тщательно продумать все стороны вопроса: "а почему это работать не будет" (или: "а почему это не нужно и даже вредно").

Этот необходимый этап работы очень труден, но без него человек из автора превращается в "изобретателя" (читай - "реформатора", "пророка" и т. п., словом - жалкого психо-калеку, обивающего пороги учреждений в тщетной надежде, что его "услышат"...). Если же автор сумел себя раскритиковать, убедительно и строго,- очки в его пользу, он честный и умный человек; наградой ему будет то, что он что-то понял. Если не сумел, он имеет право отдать свой проект на посторонний суд, не будучи, впрочем, очень-то уверен, что он непременно прав.

Спор снимает этот трудный этап работы. Критикой занимается ревнивый оппонент, а ты - только на ус мотай да увертывайся.

Я сказал выше, что это обходится дорого. Да, это так. Дорого, потому что в споре бьют ниже пояса, идут на нечестные приемы, с которыми нельзя мириться, и от которых бывает обидно и больно, так сказать, "за род людской". Видишь воочию - какое мы все вместе взятые все-таки, в сущности, простите,- г. ..о! А это - травма...

Из споров "физиков" и "лириков" я вынес убеждение, что никто не играет честно, что никто никого не то что "не принимает", но даже не понимает, и, что хуже,- не тщится понять. Единственное стремление - самоутвердиться и возобладать. Это что - первичная природа живого? Может быть. Но разумом и честью это не пахнет. Впрочем, никто не знает, что такое "разум", а тем более "честь". Эвфемизмы - не более. А я знаю не больше других на эту тему.

Что же я отстаивал (а я-таки "отстаивал" нечто) в этом споре? Я это помню, и я готов "отстаивать" и ныне. Вероятно то, что я отстаивал, кратко можно назвать "свободой выбора". Если я или некто X, будучи взрослым, в здравом уме и твердой памяти, выбрал себе занятие, то - во-первых - пусть он делает как хочет, если он не мешает другим, а тем более приносит пользу; во-вторых, пусть никакая сволочь не смеет ему говорить, что ты, дескать, Х - плохой, потому что ты плотник (инженер, г...очист - нужное дописать), а я - Y -  хороший, ибо я поэт (музыкант, вор-домушник - нужное дописать).

Есть охотники "по перу", а есть "по шерсти" (и собаки, и люди), а есть еще и рыболовы. Не беда, если они не будут ходить на ловлю все вместе или не будут все вместе обсуждать успехи, не беда если они не будут не только дружить, но даже встречаться - охотник с рыболовом и v. v. Беда начнется, когда дурак, богемный недоучка, виршеплет, именующий себя, как рак на безрыбье, "поэтом", придет к работяге инженеру и будет нахально надоедать заявлением, что он "некультурен", ибо непричастен к поэзии. Именно это и заявлял Эренбург, да будет ему земля пухом.

 

Борис Слуцкий. «Физики и лирики»

 


                           Что-то физики в почете.
                           Что-то лирики в загоне.
                           Дело не в сухом расчете,
                           дело в мировом законе.

                           Значит, что-то не раскрыли
                           мы, что следовало нам бы!
                           Значит, слабенькие крылья -
                                                                                  наши сладенькие ямбы,

                    и в пегасовом полете
                                                                                  не взлетают наши кони...
                                                                                  То-то физики в почете,
                                                                                  то-то лирики в загоне.

                    Это самоочевидно.
                                                                                  Спорить просто бесполезно.
                                                                                  Так что даже не обидно,
                                                                                  а скорее интересно

                    наблюдать, как, словно пена,
                                                                                  опадают наши рифмы
                                                                                  и величие степенно
                                                                                  отступает в логарифмы.
                                                                                  1959 

конец ККК

ККК в таком виде просуществовал до 1965 года. Он теперь заседал в знаменателе «Интеграла» (на первом этаже столовой №7 напротив Института гидродинамики, куда пустили "Интеграл") и входил, как писал гордо Анатолий Израилевич Бурштейн, в созвездие интегральских клубов.

Пишут сейчас, что в 1965 г., после проведении дискуссии о переселении человеческого разума в кибернетическую систему ККК был закрыт. Я встретил в разных источниках только упоминания такого типа: «Когда во времена брежневских заморозков лабораторию Полетаева закрыли по идеологическим причинам, Полетаева защитил академик А.Д.Александров (он тогда был член-корреспондентом. МК), взяв в свой отдел».

Для меня все это выглядит довольно странно, во-первых, потому что я этого никогда не слышал, а должен был бы знать и помнить, ­ такие события не проходили мимо меня, мне бы их минимум 20 человек рассказали бы, а во-вторых, потому что и А.А.Ляпунов, и Д.В. Ширков еще жили и работали в Академгородке. От кого пришлось тогда защищаться, почему они не могли защитить И.А. Полетаева и, вообще, подробности этой «истории» мне неизвестны.

Клуб ККК все же сохранился, но потускнел. Или мне это кажется? Основные дикуссии теперь проводились в рамках не ККК, а кафе-клуба «Под Интегралом», и ККК был одним из многих клубов (их вначале называли подклубами, но потом стали говорить о "созвездии клубов").

Продолжение следует