November 18th, 2010

Был молод я
  • mikat75

Академгородок, 1964. Пост 17. Театр-студия Пономаренко

Продолжение главы Академгородок, 1964.
см. Академгородок, 1964. Пост   1,   2,   3,   4,   5,   6,   7,   8,   910,   11,   12,   13,   14,   15,   16.
См. также предыдущие главы: Академгородок 1959, 1960, 19611962 и 1963 гг.





эзопов язык театра-студии Арнольда Пономаренко

 

Постановки театра-студии Академгородка, когда режиссером в нем был Арнольд Пономаренко, всегда были значительными событиями в нашей жизни. 
             Не так уж много людей жило тогда в Академгородке, но зрительный зал ДК "Юность" (он вмещал 800 зрителей, но обычно подставляли дополнительно еще стулья) был всегда заполнен доотказа,  даже если спектакль шел не один, а два раза.
           Зритель буквально замирал во время действий, а потом неистово аплодировал.

Дом культуры "Юность" в микрорайоне Д, где репетировали и ставили спектакли артисты театра-студии


              Как играли артисты! Ни в одной сценке не было фальши. Артисты жили жизнью своих героев, и каждый зритель сопереживал им, плакал или даже рыдал, негодовал и гневался, любил или сострадал, – мы, зрители,  сливались с актерами на сцене в единое целое. Это было удивительное состояние души! Как этого достигал Арнольд, – я не понимаю до сих пор. Но так было. И образы, созданные артистами, оставались в наших душах на долгие годы.

Если же говорить об актерах, то, как я уже отмечал раньше, все играли замечательно. Но два актера были в моем представлении великими – сам Арнольд и Люба Качан, моя Любочка. Пусть меня простят мои друзья-артисты за то, что я выделил из них Арнольда и Любу, но я не могу этого не сделать. Я бы погрешил против своих чувств, против истины, против «моей правды», если бы не сказал этого. И я знаю, что так думали многие. Думали и говорили.
                Арнольд сразу стал нашей знаменитостью. Люба стала звездой, хотя тогда еще об артистах, как о звездах, не говорили.

Но отвлечемся от этой темы. В нашем архиве сохранились листки с записями телевизионного интервью режиссера и артистов театра-студии, которое они дали в 1966 году ведущей новосибирского ТВ Михайловой. Я приведу сейчас только часть его, ту, где  речь идет вообще о театре-студии, а потом о первой постановке спектакля «Ради одной надежды» по пьесе Эммануэля Роблеса «Монсерра» и о втором спектакле – «Великий день» по пьесе Сухово-Кобылина «Смерть Тарелкина».

Сначала о театре вообще. Арнольд Пономаренко и некоторые артисты отвечают вначале на вопрос «Почему же и зачем был избран именно такой жанр – театра-студии и каков Ваш театр?»

– Если последний вопрос не столь уж сложен и мы все постараемся на него ответить, то первые два, на мой взгляд, наиболее трудны. Трудность их заключается в кажущемся разнообразии человека и и его качеств. Как известно, наибольшую радость человеку доставляет все новое, новые знания и люди, новые удовольствия, страсти и пороки и т.д. Поэтому ответ мой будет чисто индивидуальным. Я занимаюсь театром, наверное, потому, что это новая для меня, неизведанная еще среда человеческой деятельности, прекрасная и таинственная ее форма.

            Его дополняет Володя Штерн:

– Наш театр для меня – это форма общения, форма, в которой, я думаю, лучше, чем в любой другой, удается выразить то, что меня волнует. В театре мои товарищи разные, но в основном, в главном мы единомышленники. Это касается и того, что мы хотим сказать зрителю, и того, как мы хотим это сделать. Бывают в жизни театра среди будничной работы минуты, когда весь коллектив живет, как единое целое. И это ощущение ансамбля, и то, что ты его частица, что в нем есть вклад и твоей индивидуальности, – эти моменты духовного и буквально физического общения с товарищами приносят мне огромное удовлетворение.

А дальше Арнольд Пономаренко подробно рассказывает о том, каким он хотел видеть свой театр, каким он его делал:

– Мы имеем довольно четкие представления о самодеятельном театре вообще и убеждены, что это не более, чем довольно распространенный вид отдыха трудящихся и интеллигенции.

Я здесь остановлюсь на миг, чтобы позубоскалить. Забавное сочетание «трудящиеся и интеллигенция», правда? Интеллигенция, выходит, – это не трудящиеся? Нас учили немного не так: «Трудящися – это рабочие, крестьяне и трудовая интеллигенция. Нас учили еще, что в СССР есть два класса, а интеллигенция – это прослойка. Не знаю уж между чем и чем, – это не разъяснялось. Понятно, что не между рабочими и крестьянами. Вообще с интеллигенцией в стране социализма было непросто. Был еще термин техническая интеллигенция. Редко, но говорили – научная интеллигенция. Но наши вожди всегда знали, что, в отличие от рабочих, интеллигенция неустойчива в своих взглядах и часто глядит совсем не туда, куда указывает партия. Поэтому за ней надо следить и направлять. А если сбивается с курса, то и поправлять. Арнольд пока соблюдает некий пиетет, терминогию он знает, но слегка ошибается в ее использовании. И он не ставит никаких политических и даже моральных целей. Он говорит об отдыхе. Здесь уж трудно придраться. Он продолжает:

– По-видимому, сейчас стать хорошим спортсменом значительно труднее, чем хорошим актером в каком-нибудь самодеятельном народном театре.
               Общедоступность всегда порождает штампы, т.е. однообразие и скуку. Мы понимали с самого начала, что из нас никогда не получатся настоящие актеры. Мы понимали, что не может явиться похвалой, если вам говорят: «Смотрите, всё, как в правдышнем театре. Лучше даже, чем во МХАТе. 
               Настоящий профессиональный театр – это вотчина истинно талантливых людей, как и всякое настоящее искусство. Никогда об этом нельзя забывать.
               Наш театр – это организация людей, имеющих общую интеллектуальную и духовную основу и использующих театральную форму для собственного активного познания мира.
               Поэтому мы и называем себя не театр, а театр-студия. Мы учимся жить, думать, читаем стихи, спорим о смысле нашего бытия, о социальных проблемах и т.д.

               О смысле бытия, о социальных проблемах еще можно говорить. Арнольд это твердо знает. Но не дай бог о политике. И Арнольд говорит об актерах, хотя,безусловно, что каждый под "мы" будет понимать и зрителя тоже.
               Все. О театре в целом Арнольд Пономаренко больше не хочет говорить. Теперь он переходит к первым поставленным им спектаклям:

– Некоторые детали нашей деятельности, по-видимому, будут более отчетливы, если их излагать в хронологической последовательности.
                 Вначале были люди, разные и очень много. Потом постепенно оставались те, которым казалось, что они духовно близки друг другу. Ну а потом мы нашли пьесу. Она называлась «Монсерра» по имени главного героя. Именно в этой пьесе оказалось все то, что так волновало нас в тот период – проблема исключительной личности. Нам хотелось разобраться в психологических тонкостях поведения человека, которому некоторым стечением обстоятельств при наличии собственных достоинств давало возможность осуществлять неограниченную власть над другими людьми.
                  На фоне освободительной борьбы против испанских колонизаторов в Латинской Америке отчетливо проявились две тенденции, являющиеся социальной основой двух главных действующих лиц: полковника Искьердо – стоявшего на страже интересов испанских завоевателей, интереснейшего человека, философа-скептика, удивительно беспощадного и жестокого человека, силе воли и обаянию ума которого поддаешься невольно, и офицера испанца Монсерра, предавшего интересы дворянства и оказавшего спасительную помощь вождю повстанцев Симону Боливару.
                   Пожалуй, впервые в жизни Искьердо приходится встретиться с непреодолимым сопротивлением в лице этого человека, уничтожить в его присутствии шестерых невинных заложников, но так и не получить необходимые ему сведения о Боливаре.

Люба Качан углядела в словах Арнольда некую политизацию и решила уйти от нее в сторону человеческих чувств:

– Честно говоря, проблемы власти меня волнуют не так сильно, как наших мужчин. Гораздо более интересно, по-моему, проследить за личностью героя, его психологией, явными и скрытыми мотивами его поступков.
                С этой точки зрения пьеса «Монсерра» представляла для меня необыкновенный интерес. Действительно, шесть человек попали, казалось бы, в одинаковую ситуацию: все невиновны, и всех должны казнить. Но как удивительно по-разному ведут они себя перед лицом смерти. 
                 Только двое из шести (и, заметьте, самые молодые: Елена – 18 лет и Рикардо – 20 лет) умирают с твердой уверенностью, что можно и нужно пожертвовать своей жизнью ради надежды на спасение миллионов, только одной надежды. Остальным, в общем-то, нет никакого дела до других. Они всеми имеющимися у них в наличии средствами пытаются убедить Монсерру в том, что такая жертва – шестеро невиновных людей – со всеми их надеждами и их хрупким счастьем – во имя предполагаемых подвигов больного человека, которого преследуют по пятам, - это безумие. В этих своих попытках они порой доходят до прямой низости, подлости. Жалок, ничтожен и отвратителен купец, который в обмен на свою жизнь предлагает вначале свое состояние, а потом молодую красавицу жену. 
                  Несколько особняком стоит образ матери, которую довелось играть мне. Это была моя первая роль в театре (до этого я никогда не играла). Может быть, поэтому она мне дорога. Оглядываясь сейчас на работу четырехлетней давности, я могу сказать, что сейчас я бы сыграла ее совсем иначе. Не знаю, хуже или лучше, но иначе. Все же прибавилось зрелости, опыта. Но та канва, на которой строился образ, те мысли и чувства, которые я пыталось вложить в него, остались прежними.
                  Характерно, что у автора мать не имеет имени, хотя возраст и указан – 30 лет. Она мать, и этим все сказано. Это не случайно. Мне хотелось показать женщину, которая через любовь к своим детям и благодаря этой любви, поднимается до любви к людям вообще и пониманию необходимости борьбы со всем тем, что мешает им быть свободными и счастливыми.

Ведущая Михайлова справедливо углядела в последних словах гражданственность «любовь к людям вообще», до которой мать сумела подняться от «простой» любви к детям, и снова политизирует разговор:

– Если я правильно Вас поняла, то на выбор пьесы у вас больше всего оказывают влияние те гражданские мысли, которые именно в этот момент волнуют весь коллектив?

Конечно, в этом вопросе есть подвох. По сути дела вопрос о том,  что «на выбор пьесы» больше всего влияют «те гражданские мысли, которые именно в этот момент волнуют весь коллектив»,  провоцируют на перечисление этих мыслей. Весь вопрос в том, крамольные они или нет? Крамольные мысли, если они есть, на эфир не скажешь. Высказаться можно только в общем, что Арнольд и делает. Но он уходит от вопроса о гражданской позиции во имя свободы к вопросу о доведения до зрителя основной идеи произведения, и от пьесы о революционере Боливаре к пьесе о недостатках и пороках царского режима (бюрократизм, чванство, самодурство, фанфаронство), которые не изжиты еще и сегодня, показанные «с великолепной силой» Сухово-Кобылиным в пьесе «Смерть Тарелкина»:

– Да, это главное. И в постановках пьес мы стараемся выделить и донести до зрителя основную идею произведения. Пьеса может быть написана и сто, и двести лет назад, но мы возьмем только ту, идейный смысл которой созвучен нашим социальным мыслям.
                Вот мы взяли «Смерть Тарелкина» Сухово-Кобылина. Чем заинтересовала нас эта вещь? Конечно, не только тем, что в ней с великолепной силой показаны пороки и недостатки тогдашнего времени, это важно. Но в пьесе есть то, что волнует нас и сегодня: проблема борьбы и ликвидации бюрократизма, чванства, самодурства, фанфаронства. Мы и сыграли ее в стиле фарса.

Хочу добавить только одно: кто хотел, тот услышал в этом интервью все, что там было: все намеки и недомолвки, хотя внешне все было идеологически выдержано.

                Вот в какое сложное время мы жили: призывая к свободе, - показывали латиноамериканскую страну, показывая пороки общества, - уходили на сто лет назад в эпоху царской России.
                Не мог Арнольд открыто сказать, что нас волнуют вопросы свободы в СССР, но можно было сказать, что нас волнуют вопросы свободы в Латинской Америке. Можно было сказать, что нас волнует проблема борьбы и ликвидации бюрократизма, чванства, самодурства, фанфаронства даже у нас в СССР, но только имея ввиду отдельные его проявления на местах, не в ЦК партии и даже не в горкоме партии, конечно, не в Правительстве, и не в органах советской власти, а где-то и как-то вообще, можно персонально даже каких-то мифических бюрократов, но лучше всего, в царской России.

Продолжение следует

Был молод я
  • mikat75

Академгородок, 1964. Пост 18. Свобода

Продолжение главы Академгородок, 1964.
см. Академгородок, 1964. Пост   1  -  10,   11,   12,   13,   14,   15,   1617.
См. также предыдущие главы: Академгородок 1959, 1960, 19611962 и 1963 гг.



Свобода внешняя и внутренняя

          В блоге stroler  в рамках проекта "За Вашу и нашу свободу" опубликована выдержка из письма Михаила Ходорковского от 25 мая 2005 года читателям журнала " Мой город".
          Он говорит о внутренней свободе человека. И неважно, где находится человек - на воле или в тюрьие. И неважно, при каком режиме он живет - при тоталитарном, авторитарном или демократическом. Важно, как он себя при этом ощущает.
          Это полностью созвучно моим мыслям и чувствам. Да, я жил при Сталине, Хрущеве, Брежневе, Андропове,  Черненко, Горбачеве. При всех этих режимах, несмотря на их авторитарность или тоталитарность, я чувствовал себя свободным человеком. В мою душу грязнами лапами никто залезть не мог. Я выстроил вокруг души защитную стену и жил за ней. И там у меня была полная свобода. Я думаю, что у других тоже так было. Свобода за стеной - внутренняя свобода, которую могли отнять только с моего согласия. Добровольного или под пытками. Внутренняя свобода - это мой мир. Это я. Это моя сущность. Если я ее теряю, это уже не я.
          Поколение Ходорковского - это другое поколение, поколение наших детей. Мир сейчас другой. и режим, вроде бы, другой - не тоталитарный, а авторитарный. Но почему же мысли Михаила Ходорковского так созвучны моим? Да потому что он также огораживает и сохраняет свою внутреннюю свободу.
          Михаил Ходорковский провел в тюрьме и лагерях 7 лет. Через месяц , 15 декабря 2010 года, судья огласит приговор по второму судебному процессу, и, возможно, срок заключения его возрастет. Михаил Ходорковский выступил с заключительным словом, которое говорит о том, что он за годы, проведенные за колючей проволокой, не потерял свою внутреннюю свободу. Наоборот, еще более окреп духом. Более того, он в тюрьме вырос как политик. Он, в прошлом миллиардер, стал знаменем свободы и демократии. С его именем многие стали свзывать надежды на создание в России настоящего гражданского общества.
          Ниже я публикую выдержку из его статьи 2005 года:
         
Свобода в моем понимании — это, прежде всего, неоспоримая возможность человека мыслить безо всяких внутренних ограничений и действовать сообразно своему нравственному кодексу. В этом смысле любые политические институты есть лишь оформление стремления человека к свободе, но никак не источник таковой. И в самой что ни на есть недемократической среде человек иногда может быть куда более свободным, чем в условиях самой широкой демократии. Вспомним «тайную свободу» Пушкина, свободу «по-советски» Высоцкого. Они ли не были носителями почти запредельной свободы, свободы по-русски? А наша философия конца XIX — первой половины XX века — она ли не манифест глубинной свободы? Даже в самые мрачные сталинские времена отечественная культура породила немало выдающихся образцов настоящей свободной мысли, независимого высказывания. Здесь, кстати, уместно задать себе вопрос: а много ли было создано подобных высоких образцов в шумное время после распада СССР, когда казалось, что отныне можно все, доступен всякий запретный плод — стоит лишь протянуть руку?
          Потому, какова бы ни была политическая система в нашей стране, во все времена в России существовала свобода и свободные люди. Она была, она есть, она никуда не исчезнет. Важно, на мой взгляд, что свобода — это не в последнюю очередь право человека быть самим собой. А самим собой можно ощущать себя лишь в своей культурной среде. Защита своей уникальной среды — это тоже борьба за свободу. Тот, кто не хочет считать гамбургер вершиной кулинарного искусства, имеет право этого не делать. И потому свободу нельзя импортировать, ввезти в страну, как технологию или сырье. Свобода не может быть инженерным или коммерческим проектом, нельзя нарисовать бизнес-план обретения свободы и надеяться на то, что он будет механически выполняться, — теперь я в этом глубоко убежден.

          Но я не собираюсь участвовать в этой игре. Потому что революция в России — это всегда большая кровь. Ответственность перед нашими детьми требует не допустить крови. Я собираюсь — в тюрьме и после нее, если Бог даст дожить до момента освобождения, — заниматься созданием и развитием проектов, где будут культивироваться правильные представления об этой самой свободе. Явной и тайной. Где люди получат подлинные возможности для реального творчества, проявления солидарности и взаимоподдержки. Как бы ни был затаскан этот термин, я назвал бы это гражданским обществом
.

           Я вернулся к этому посту. Приговор объявлен. Неправедный суд свершился. Впереди кассации, но я не верю в них. В авторитарном государстве суд не является независимым. Власть в лице Путина продолжает мстить Михаилу Ходорковскому за то, что он без ее разрешения решил заняться политикой, начал финанстровать оппозиционные партии. Этого власть не прощает. И не нужно никаких доказательств. Абсурдные обвинения стали абсурдным приговором. 
          В этих условиях несломленный Михаил Борисович Ходорковский остался знаменем свободы человека.


Продолжение следует