December 2nd, 2010

Был молод я
  • mikat75

Академгородок, 1964. Пост 30. Лысенко и лысенковщина (6)

Продолжение главы Академгородок, 1964.
см. Академгородок, 1964. Пост   1  -  10,   11  -   20,   21,   22,   23,   24,   25,   26,  27,   28,   29.

См. также предыдущие главы: Академгородок 1959, 1960, 19611962 и 1963 гг.




Окончание. Начало см. 1, 2, 3.


Послевоенные этапы истории лысенковщины

После победоносного окончания Великой Оте­чественной войны началась титаническая работа по восстановлению разрушенного хозяйства страны. Надо было не только построить жилье для миллионов людей, лишившихся крова, пус­тить новые фабрики и заводы, но и фактиче­ски заново наладить сельскохозяйственное производство на огромных территориях. Одна­ко, хотя в ряде стран мира к концу 40-х гг. биология и сельскохозяйственная наука значительно продвинулись вперед, преж­де всего, на основе реализации фундаменталь­ных достижений генетики, в Советском Сою­зе такой прогресс был практически невоз­можен, так как именно генетика наиболее пострадала от лысенковщины.

Прогресс науки и техники, возникновение атомной промышленности и последовавшее воз­вышение роли ученых в мире пробудили у многих советских биологов и специалистов сельского хозяйства надежды, что лысенковщи­на останется в прошлом, что удастся пока­зать всю нелепость развиваемых лысенковцами взглядов, их антинаучную сущность и заново утвердить научные основы генетики. И в послевоенные годы вновь разворачи­ваются дискуссии по важнейшим вопросам био­логии. В истории лысенковщины наступает второй этап.

Новые дискуссии носили иной характер, чем дискуссии 30-х гг. Они уже не сводились к обсуждению теоретических и методологиче­ских проблем биологии, а стали более кон­структивными. К этому времени развитие фундаментальной генетики дало ощутимые практи­ческие результаты. Изменилось экономическое положение именно экспериментальных направлений биологии. Уже нельзя было игнориро­вать необходимость использования мутантов при получении, например, продуцентов антибиоти­ков. Это доказывали не только работы зарубеж­ных ученых, но и блестящие достижения совет­ских микробиологов 3. В. Ермольевой, Г. Ф. Гаузе и других, получивших антибиотики пенициллин и грамицидин С. Начала формироваться база будущих молекулярной биологии и молекуляр­ной генетики, биотехнологии. Были сделаны ре­шающие шаги к установлению химической при­роды гена, само существование которого от­вергалось Лысенко. Все это подрывало ламар­кистские позиции лысенковцев.

Однако была еще одна причина необхо­димости дискуссий. Т.Д. Лысенко с помощью своих сподвижников стремился к созданию собственного «учения», некоей новой биологии, которая должна была заменить дарвинизм. Сплочение биологов против Лысенко произош­ло потому, что он все чаще стал выступать по эволюционным проблемам, утверждая яв­ные нелепости. Поэтому дискуссии в 40-х гг. велись уже не столько по генетическим проб­лемам, сколько по вопросам внутривидовых отношений, а позднее (1953–1958) – по вопро­сам видообразования.

Новая смелая критика в адрес Т. Д. Лы­сенко и его «мичуринской агробиологии» была начата в 1946 г. в журнале «Селекция и семеноводство» статьей «Дарвинизм в кривом зеркале», написанной известным ботаником и селекционером академиком ВАСХНИЛ П.М. Жу­ковским.

Collapse )
Collapse )
Был молод я
  • mikat75

Академгородок, 1964. Пост 31. Летний отдых детей. Жизнь нашей семьи. Володя и Клара поженились

Продолжение главы Академгородок, 1964.
см. Академгородок, 1964. Пост   1  -  10,   11  -   20,   21,   22,   23,   24,   25,   26,   27,   28,   29,   30.
См. также предыдущие главы: Академгородок 1959, 1960, 19611962 и 1963 гг.




летний отдых детей в 1964 году

 

   После моего избрания Председателем ОКП волей–неволей я стал ответственным за работу пионерлагеря «Солнечный» и вообще за летний отдых детей.

   За подготовку к открытию пионерлагеря уже не первый год отвечал в ОКП Владимир Ильич Караваев, освобожденный заместитель Председателя ОКП (на снимке). Пока Председателем оставался Ширшов, я в дела по подготовке активно не вмешивался, хотя со всеми своими трудностями Караваев приходил ко мне, а не к Ширшову. Он поначалу пытался о чем-то с ним поговорить, но Ширшов, внимательно выслушав его, направлял все-равно ко мне для окончательного решения вопроса. Так что Караваев вообще перестал к нему ходить с просьбами или за советами.

   Самые большие трудности в подготовке лагеря всегда были с подбором воспитателей, пионервожатых в отряды и работников столовой. Иногда местные комитеты Институтов встречались с непониманием директоров, которые отдавали команду своим замам выделять нам людей без сохранения зарплаты на время их работы в лагере, а на таких условиях никто в лагере на полунищенской зарплате, которой мы располагали, работать не хотел. Вот к беседе с такими директорами Караваев меня обычно и подключал.

   В этом году пионерлагерь «Солнечный» открывался на берегу Бердского залива на своей постоянной площадке, но построен он был лишь наполовину. Строители сдали нам всего лишь 7 спальных корпусов (по 40 спальных мест каждый). В каждом корпусе было 4 палаты на 10 коек каждая, но в каждую палату легко вставала еще одна, а то и две койки, так что лагерь открывался на 300 мест.

   Добираться к лагерю от Нового поселка приходилось по разъезженной полевой дороге с глубокими ямами километра три, а однопутная бетонная дорога с разъездами от Бердского шоссе через Новый поселок до пионерлагеря только начала строиться.

   Пищеблок столовой не был построен, но у нас уже был опыт работы лагеря в прошлые годы, когда не только столовой не было, но и не было стационарных палат, а ребята жили в палатках. Так что была развернута временная столовая. Не было пока и клуба, не была построена купальня, не хватало и многого другого, но мы утешали себя мыслью, что это последний раз, что уж в следующем году строительство пионерлагеря будет закончено.

   В этом году мы решили открыть «городской» пионерлагерь при школе. Договорившись с директором 162-й школы, мы подали заявку в Обком профсоюза и вскоре Облсовпроф выделил Обкому профсоюза, а тот – нам средства и штаты. Несколько молодых учителей стали пионервожатыми и воспитателями. Директор лагеря был рекомендован директором  школы. Питание организовали в школьной столовой.

   Дети весь день находились на площадках возле школы или в ее классах, но ночевали дома. Это было серьезным облегчением для родителей, ведь бабушек в Академгородке было мало, и детей пристроить было некуда. Мы же дополнительно попросили преподавателей кружков художественной самодеятельности и Клуба юных техников позаниматься с детьми. Ну и, конечно, были организованы походы, что внесло разнообразие в жизнь ребят. Не скажу, чтобы все получилось так, как мы задумали, но ведь это был наш первый опыт. И все же, в конечном итоге, «первый блин» не стал «комом», цели были достигнуты: родителям дали возможность спокойно работать, а дети там не скучали. Более того, мы поняли, что на следующий год придется организовывать городские пионерские лагеря и на базе других школ Академгородка.

 

жизнь нашей семьи

 

   Любочкины родители еще в 1962 году переехали из Батуми в Горький (ныне Нижний Новогород). Николай Исаакович, ее отец, служивший в морских погранвойсках в Батуми, в 1962 году демобилизовался. Ему предложили жилье в 3-х городах на выбор, и, поскольку столиц не предлагали, он выбрал двухкомнатную малогабаритную квартиру в Горьком. Все-таки поближе к нам. Там он сразу устроился на работу в военизированную охрану какого-то крупного предприятия, то-есть был «при деле». Они приезжали к нам посмотреть, как мы живем, и Академгородок им понравился. Да и мы в трудные моменты просили их помочь нам, взяв к себе Иринку.

   Такой трудный момент наступил зимой 1963 года. У Иринки постоянно болели уши. Одно обострение с сильными болями следовало за другим. Бедная девочка измучилась, но никакое лечение не помогало. Иногда казалось, что боль отступила, но проходило несколько дней, и сильная боль возвращалась. Наконец, врач-отоларинголог сказала, что девочке надо сменить климат. Бывали случаи, когда после смены места жительства все проходило. Мы решили отвезти Иринку к родителям Любочки. Они согласились взять Иринку на время, и еще зимой 1963 года Иринка оказалась в Горьком.

   Весной я забрал Иринку от любочкиных родителей. Возвращаясь из очередной командировки и заехал в Горький. Уши у дочки больше не болели. Это было, как чудо. Действительно, смена климата сыграла чудодейственную роль в излечении ребенка.    Причем уши у Иринки перестали болеть с первого дня ее приезда в Горький. Так что, уж если быть точным, я не знаю, что было причиной излечения. Может быть, и то, что она совершила воздушное путешествие. В любом случае, после этой поездки в Горький уши у Иринки больше не болели никогда.

   Потом мы снова оказались в трудном положении летом. И снова кто-то из нас отвез Иринку в Горький. А я забирал ее через месяц.

   Я уже писал раньше, что наш ребенок не выговаривал половины букв русского алфавита. Когда я ее забирал из Горького, я не узнал нашего ребенка. Теперь она говорила абсолютно правильно, четко выговаривая все буквы. Оказывается, Николай Исаакович несколько раз водил ее к логопеду. И вот результат. Мы были счастливы.

   Этим летом снова возникла трудная ситуация. Но я хочу рассказать все по порядку.

   Сначала о любочкиной работе. Отношения ее с заведующим кафедрой Волштейном не складывались с самого начала, когда он пришел на кафедру после смерти член-корреспондента Птицына. К концу учебного года Любочка уже начала подумывать об уходе с кафедры.

   А в августе ей предстояло ехать в Ессентуки на лечение, как говорил Жванецкий, «всего этого ливера». У нее, видимо, уже не первый год была язва желудка, и были сильные боли, но ее тогда врачи еще не обнаружили. Ей уже в третий раз в НГУ давали путевку в Ессентуки. Я к этому отношения не имел. Профком НГУ в СО АН не входил, а я даже никогда не просил их о выделении путевки. Они выделяли ей сами со своим доверенным врачом.

   Теперь надо было Иринку куда-то пристраивать на летние месяцы. Мы с Любочкой решили отдать нашу дочку в пионерлагерь на 2-й и 3-й сезоны в июле и августе.

   Иринке было шесть с половиной лет, а в лагере предполагалось организовать один отряд дошколят.Девочка у нас была послушная и очень самостоятельная. Она не возражала. Процедура праздника во время отправки детей в лагерь ей понравилась. Но вскоре раздался телефонный звонок и она заказала нам привезти множество мелочей, которые мы не предусмотрели, будучи неискушенными в лагерной жизни. Иринка терпеливо перечислила все, что мы должны ей привезти к официальному открытию лагеря, на которое приглашались родители.. До открытия родителей не допускали. Конечно, я мог бы приехать в любой день и привезти все то, что она заказала, но это было бы неправильно. Другие дети, которым тоже, скорее всего, многого недоставало, меня бы не поняли. И с этим надо было считаться, – я не должен был ставить дочку в привилегированное положение. Она бы тоже от такого моего поступка вряд ли была бы счастлива.

   Сразу после окончания 2-го сезона мы спросили ее, как ей там жилоcь, и она как всегда ответила «нормально». Так что поехала она в пионерлагерь и в августе, на 3-й сезон. А куда было деваться?.
 

 Володя и Клара поженились




   Итак, в самом начале августа Любочка уже была в Ессентуках, Иринка – в пионерлагере, и мы с Володей остались вдвоем. 
   Но это теоретически. На практике, Володя приходил домой только поспать и поесть. У него все мысли и чувства в этот период времени были задвинуты куда-то на периферию, все, кроме любви. Он жил только Кларой, чувствами к ней, говорил только о ней, и они, видимо, проводили все свое время вместе.

   5 августа утром Володя сообщил мне, что сегодня они идут в ЗАГС расписываться. Я, конечно, спросил Володю, чем вызвана такая спешка, но он ответил мне, что они так решили. Это был серьезный довод, против которого у меня аргументов не было. Я только спросил, почему. Я не пытался его отговаривать, понимая, что с Володей это не проходит. Он всегда был отчаянный спорщик, и переубедить его было неврозможно даже в непринципиальных вопросах, а уж в таких – тем более. Он попросил меня быть свидетелем со стороны жениха.
   В назначенное время мы пришли в ЗАГС, и тут оказалось, что у «нищих» студентов нет трех рублей, чтобы заплатить за регистрацию брака. Не нашлось и у свидетелей. К счастью у меня было. Так что, не будь у меня трёх рублей, может быть, они бы в этот день не зарегистрировали свой брак.

   Я не помню, отметили ли мы как-нибудь эту свадьбу, наверное, нет. Надо спросить у Клары. Володю спрашивать бесполезно, – он запомнил только, что регистрация действительно, была и что я заплатил за нее три рубля. Это чувство благодарности ко мне осталось у него на всю жизнь. По-моему у Клары тоже.
   Недорого я заплатил, не правда ли?

   В 2004 году к сорокалетию их совместной жизни мы с Любочкой направили им такое поздравление:

СОРОК ЛЕТ НЕ СОРОК РАЗ, – МИША ВОВУ С КЛАРОЙ СПАС

                40 лет тому назад Клара и Володя за три рубля купили билет в лотерее жизни. И надо же было такому случиться – он оказался счастливым! 
                Неслыханная удача! Это даже не везение, такое бывает раз в сто лет! Вам выпало жить со своим счастливым билетом весь отпущенный вам век в любви и счастьи! Живите и наслаждайтесь! Живите в любви и счастьи на радость нам всем, своим детям и внукам! Своим друзьям и подругам! 
               Вот уже сорок лет ароматы неслыханного счастья и невиданной любви плывут по всем континентам от прекрасной пары, с их неувядаемыми чувствами!
               Радуйтесь, Клара и Володя, цветам жизни и плодам любви, – сегодня они неиссякаемый источник вашего счастья!
Обнимаем и целуем, Ваши любящие Люба и Миша Качаны. 5 августа 2004 г.

               P.S. Володя! Между прочим, ты женился в 64 году, а сейчас тебе 64 года.

   В тот же день Володя и Клара уехали в Новокузнецк к ее родителям. Приехали они к 1 сентября и стали жить у нас.

   Для Любочки, когда она приехала незадолго перед этим домой, известие о женитьбе Володи было сюрпризом, и не могу сказать, что приятным. Она не была против женитьбы, но не понимала, почему нельзя было не дождаться ее приезда и сделать все по-людски.

   Тем не менее, никаких сомнений по поводу того, как мы должны поступить, у нас с Любочкой не было. Мы предоставили молодым одну из наших двух комнат, а Любочка, я и Иринка втроем остались в другой. Люба решила все бытовые мелочи и сделала все, чтобы молодые чувствовали себя, как дома. Володя, безусловно, так себя и чувствовал, – он был дома, чего нельзя сказать о Кларе. Она не могла не ощущать постоянно холодок в отношении Любочки к ней, очень стеснялась и робела. Почти не разговаривала и не улыбалась. А это, в свою очередь, еще больше отдаляло ее от нас.

   Клара и Володя прожили с нами в одной квартире год, пока Володя не получил свою первую квартиру, и за весь этот год я не припомню ни одного не только душевного, а даже самого простого разговора у нас с Кларой. По крайней мере, у меня тогда было ощущение, что Клара всяких разговоров избегает. Но и никаких неприятных моментов, никаких столкновений, откровенной неприязни или обид тоже не было. Просто жили, как чужие люди. Получилось что-то вроде коммунальной квартиры. Даже на кухне встречались редко. Не было совместных завтраков, обедов или ужинов.

   Сейчас мне смешно вспоминать об этих отношениях той поры, насколько сейчас мы дружны. Но эта дружба пришла далеко не сразу. Настоящая дружба Любы и Клары возникла только в Америке, хотя перед этим почти три десятка лет внешне сохранялись родственные отношения, – ходили друг к другу на дни рождения, вместе в одной компании справляли праздники. Родственные, но, как бы, по обязанности. Дружбы не было. Дружба пришла только здесь, в Америке, когда Любочка после приезда пару месяцев жила у Клары и Володи в Хьюстоне, и она с Кларой выяснили, кто и что тогда думал. Можно, конечно, все списать и на то, что за это время много воды утекло, столько всего произошло в жизни, столько было всяких ситуаций, столько узнали, столькому научились, стали проницательнее и мудрее. Можно, безусловно. Но ко всему тому, что я перечислил, нужно было еще и желание обеих сторон, и добрая воля. И какое счастье, что и то, и другое было!

   Теперь все осталось в прошлом, и говорить об этом сегодня можно только как о досадном казусе, растянувшемся на 28 лет.

   Пишу все это в надежде, что подросшие внуки уже не повторят наших ошибок. Хотя мой опыт говорит, что дети и внуки никогда не учатся на ошибках своих предков. Им обязательно нужно самим набить себе шишки.

Продолжение следует