December 16th, 2010

Был молод я
  • mikat75

Академгородок, 1964. Пост 33. Культура. В.И.Немировский (1)

Продолжение главы Академгородок, 1964.
см. Академгородок, 1964. Пост   1  -  10,   11  -   20,   21,   22,   23,   24,   25,   26,  27,   28,   29,   30,    31,   32.
См. также предыдущие главы: Академгородок 1959, 1960, 19611962 и 1963 гг.




все ли было можно в Академгородке 60-х?

 

          Академгородок 60-х остался в нашей памяти и, вероятно, войдет в историю как уникальное создание противоречивой эпохи Хрущева. Глоток свежего воздуха в 1956 году породил много надежд. Потом они то подтверждались, то гасли. Повсеместно заговорили об «оттепели», вызванной так или иначе, но новой политикой партии. Правда, в конце эры Хрущева оказалось, что вождь не разделяет даже само название, данное Эренбургом этому времени.

          Можно спорить, когда был пик оттепели, когда и где начались заморозки. Можно проследить, кто, когда и за что обсуждался на собраниях, в партийных органах. Что именно критиковалось и вменялось в вину людям, осмелившимся задать запретный вопрос, попросить дополнительной информации или, не дай бог, что-то покритиковать, а то еще и высказать свое мнение. Такие неудобные люди появлялись во многих местах, но с ними расправлялись без лишнего шума. Даже расстрелы демонстрантов в Новочеркасске и Темиртау (демонстрации носили экономический, а не политический характер) остались для большинства людей тайной за семью печатями.

          И вот состоялось чудо. В только что построенном городке дышать оказалось легче, чем в Москве, Ленинграде или любом другом месте в стране. 

          В Москве специально была спровоцирована выставка художников, позволившая учинить разгром. Вместе с художниками оскорбительной критике подверглись поэты и композиторы. Стало не только негде, но и опасно выставить не только запрещенных и уже полузабытых, но и и современных художников. Поэтам было негде читать свои новые стихи. Придирались к каждому слову, к каждой, даже недоговоренной фразе. Перестали публиковать прозу о ГУЛАГе, о сталинских репрессиях, о жизни людей в 30-е годы. История страны в ХХ веке была, по-прежнему, сведена к Краткому курсу истории КПСС, тенденциозному, одностороннему, лживому изложению деятельности непогрешимой партии Ленина-Сталина. За взгляды, противоречащие официальным, начали снова сажать в лагеря, ссылать.

          И вот в этих условиях на фоне повсеместных «заморозков» и даже «морозов» в Академгородке не только сохраняется «оттепель», – она становится всеобъемлющей.
          В Картинной галерее Дома ученых выставляются невыставляемые или даже запрещенные хужожники.
          Поэты и прозаики свободно читают свои стихи и новые книги и со сцены, и в клубах, и в гостиных Дома Ученых, и по квартирам.
          Композиторы привозят только что написанные оратории с сомнительной политической подоплекой.
          Кинорежиссеры привозят для первого показа свои новые фильмы, еще не урезанные цензурой или не заброшенные «на полку». 
          Все люди искусства, побывавшие в Академгородке в то короткое время, говорят о нем, как об островке свободы. Посещение Академгородка становится глотком свежего воздуха. Ничего не урезается. Такое впечатление, что здесь цензуры вообще нет.

          По-разному пишут о том периоде. Но все совершенно безоговорочно отмечают сам факт существования того, что я бы чуть перефразировав братьев Стругацких, назвал бы Свободной республикой СОАН. Эта свободная республика была в океане «серости», захлестнувшей СССР в последние годы правления Хрущева и еще более продолжавшейся и, пожалуй, даже ставшей еще более "серой" (хотя это казалось и невозможным: куда еще "серее").

          Здесь уместно привести выдержку из воспоминаний, пока не опубликованных, но любезно мне присланных, Евгения Вишневского, которого я тоже причисляю к одному из непосредственных создателей Свободной республики СО АН, которую он называет «Городом Солнца»..

          «Саму идею создания «шарашки без колючей проволоки», как называли в прежние времена сведущие люди наш Академгородок, следует признать смелой и весьма плодотворной, хотя некоторые последствия претворения её в жизнь оказались весьма неожиданными для многих и, прежде всего, для нашего изумлённого идеологического начальства. Мы же — «аборигены Академгородка» получили уникальную возможность жить и работать в своеобразном «Городе Солнца», существующем не в воспалённом воображении утописта Кампанеллы, а в реальном и при этом замечательном мире, ещё более прекрасном и даже фантастическом в сравнении с остальной, в основном, довольно-таки серой, советской действительностью того времени. Много позже, в семидесятых-восьмидесятых и даже в девяностых годах, собираясь по разным поводам за праздничным столом, мы с моими друзьями-аборигенами почти всегда поднимали тост за то, что «волею судьбы оказались в нужное время в нужном месте».

          В становлении Академгородка как культурного центра, в формировании культурного поля Академгородка (ДК «Академия» и Дом Ученых, клубы и школы, художественная самодеятельность, домашние салоны-"кухни"), обладающего магнетической силой, так что в Академгородок устремилась творческая интеллигенция из столиц себя показать и нас посмотреть, в подъеме уровня одухотворенности нашей жизни, который резко возрос в кратчайшие сроки и достиг удивительной высоты, – во все этом выдающуюся роль сыграл Владимир Иванович Немировский. Именно его я бы поставил среди всех твоцов ауры Академгородка на первое место.

          Три года (подумать только - всего лишь 3 года!), когда Владимир Иванович был в центре многих культурных событий, были настолько насыщены этими самыми событиями, что этот период времени некоторые даже называют эпохой расцвета культуры Академгородка.

          Хочу сразу оговориться, что имелось много предпосылок для такого расцвета. Не претендуя на полноту изложения и не будучи историком, я отмечу только те, которые считаю важнейшими.

          Во-первых, создание самого Академгородка и приезд в него нескольких десятков крупных ученых, нескольких сотен ученых среднего возраста, нескольких тысяч молодых ученых и нескольких тысяч студентов НГУ.

          Во-вторых, то, что среди ученых старшего и среднего возраста оказалось несколько человек высочайшей культуры и страстных ее пропагандистов. А среди молодых ученых оказалось много талантливых людей, которые хотели реализоваться не только в науке. Они чутко улавливали открывшиеся возможности проявить себя в театре, музыке, литературе, танцах. Они хотели дискутировать на самые злободневные темы политики, экономики, строительства нашего общества. Среди молодежи выявились талантливые организаторы, которые сумели проявить себя и даже какое-то время продержаться в условиях усиливающегося прессинга идеологических работников КПСС. 

          В третьих, имелись площадки для такой деятельности, начиная с Дома культуры «Академия» и кончая «кухнями» жилых квартир.

          В четвертых, имелась полная поддержка этой деятельности со стороны сильного и никем не контролируемого Объединенного комитета профсоюза, как материальная, так и моральная при слабом контроле парткома СО АН, а потом и при его отсутствии после неосторожной ликвидации и относительной слабости в Академгородке до поры до времени районных органов, как советских, так и партийных.

          Наконец в-пятых, в стране оттепель только закончилась, и люди, глотнувшие свежего воздуха, еще не могли поверить в ее окончание. И в сравнительно короткое время среди работников творческой интеллигенции страны распространилось мнение, что в Академгородке все можно, все дозволено, и сюда устремились все, кому эта свобода была дорога.

          Я позднее раскрою более подробно эти 5 тезисов, они представляются мне самыми важными теперь, хотя и тогда я видел их отчетливо. В Академгородке в те годы мы практически не чувствовали руководства советских и партийных органов власти. Райисполком находился на левом берегу. Райком КПСС действовал через партком СОАН в основном на институты и на партбюро НГУ. А в 1964 году и партком был ликвидирован. Объединенным комитетом профсоюзом никто «не руководил» – ни Обком профсоюза, ни райком партии, – мы работали, как это ни удивительно, самостоятельно и независимо.

          Кстати, тогда имел хождение тезис «Профсоюзы – школа коммунизма» и даже были какие-то директивные материалы о профсозном самоуправлении, что в какой-то степени мы пытались реализовать в Академгородке и даже кое-что было реализовано. Дом культуры, а затем и Дом Ученых подчинялись административно Объединенному комитету профсоюза, идеологического партийного руководства этими учреждениями культуры и их дочерними учреждениями и клубами (например кафе-клубом "Под интегралом", Киноклубом "Сигма") со стороны партийных органов вначале не ощущалось совсем. Первые секретари райкомов М.П.Чемоданов, а затем и Ю,Н. Абраменко только говорили об идеологической работе и ее важности, но никакого контроля я не ощущал. Мне кажется, все внимание было направлено на НГУ, где молодежная среда считалась, да и была весьма взрывоопасной. Как я полагаю, в райкоме считали, что у нас достаточный самоконтроль, тем более, что мы не давали повода усомниться в этом. Мы ходили по самому краю запретной черты, не переступая ее, но постоянно оттесняя эту черту, расширяя область доступного, понимая, зная, чувствуя, что если решат, что мы эту черту переступили, мало нам не покажется.

 

когда и что началось

 

          К моменту прихода В.И. Немировского почти вся структура учреждений культуры уже сформировалась – художественная самодеятельность и клубы – все было: театр-студия, симфонический оркестр, оркестр струнных народных инструментов, танцевальный коллектив, кафе-клуб «Под интегралом», киносовет- прообраз будущего киноклуба «Сигма», интенсивно развивалась по многим направлениям работа детского сектора. Но я еще раз повторю, что с появлением Владимира Ивановича было как бы создано единое культурное поле. Работа стала масштабной, появились десятки новых энтузиастов и сотни помощников и участников. Жизнь стала кипеть и удивлять всех своей наполненностью и своим разнообразием.

           О том, когда он начал и когда закончил эту свою деятельность разные люди пишут в своих воспоминаниях по разному. Да и в сохранившихся немногих личных документах того времени есть расхождения, а официальные документы не исследовались. Пытаясь восстановить в памяти появление на посту директора ДК Владимира Ивановича Немировского, я исходил из двух бесспорных для меня фактов. Зав. детским сектором ДК Нину Михайловну Козлову я принимал на работу осенью 1963 года, когда директором ДК был еще Пристенский. А следующей осенью в 1964 году (возможно, в начале зимы) я хорошо запомнил разговор с Владимиром Ивановичем на приеме, когда мы встречались с Д.Д.Шостаковичем после первого исполнения «Стеньки Разина».
          И, безусловно, он начал работать директором ДК «Академия», когда здание Дома Ученых еще не было сдано в эксплуатацию.

          Мне кажется, что Владимир Иванович начал работать директором ДК «Академия» в конце зимы или весной 1964 года.

           В сохранившейся анкете, лично заполненной им, стоит дата увольнения из ИЯФ – апрель 1965 г. И тут же стоит дата приема его на работу директором Дома ученых. Следов пребывания его в течение целого года директором ДК, как видите, нет. Я эти эпизоды помню довольно хорошо. Формальные записи в анкете верны, но только с одной оговоркой: Владимир Иванович к моменту записи об увольнении из ИЯФ уже целый год был директором ДК «Академия».

          Я пока рассказываю о событиях 1964 года. Поэтому к событиям 1965 года и последующим, я вернусь в свое время.

 

неожиданное предложение 

 

          Слава Горячев, громогласный, шумный, но очень деловой, остался со мной один-на один и очень основательно произнес:

          – Есть кандидатура на должность директора Дома Культуры.

           Я удивленно посмотрел на него. Слава всегда раньше говорил со мной только о спорте. Слава и культура в моем сознании на увязывались. А директор ДК был крайне нужен. Пристенский после одного, мягко скажем, невежливого разговора с одним из наших гостей, известным артистом, был мною уволен, и обязанности директора выполнял Художественный руководитель ДК Владимир (отчество не помню) Николаев. Райком, как обычно, активно лоббировал сотрудника своего идеологического отдела. Я был почти что в отчаянии и не знал, что делать. Слава Горячев всего этого конечно не знал, но был в курсе того, что должность директора ДК вакантна.

          – Инженер-конструктор в КБ ИЯФа, активный профсоюзный деятель института, но не в должности дело. Он рожден не для конструкторской работы, а для того, чтобы создать из нашей деревни центр культуры.
          – Вот так вот: инженер, профсоюзный деятель – и центр культуры! – подумал я. Теперь я уже смотрел на Славу с интересом. Я и сам мечтал об этом.
           – У него есть какой-нибудь опыт? А что он умеет сам делать – пишет прозу, стихи, музыку? Рисует? Музыкант, искусствовед? Организатор?

          Тогда еще термин «менеджер» не был в ходу в русском языке. О науке «Управление» только робко начинали говорить.

           Слава уклонился от ответа.

          – У него необыкновенный ум, большое обаяние и сильная хватка. И, поверьте мне, он больше, чем организатор.
          – Почему же в Институте он только инженер-конструктор? Как же проницательный Будкер не разглядел в нем таких талантов?
          – Да его эта работа мало интересует, вот он и не проявляет себя. Он очень активен в общественной жизни, и его даже избрали в профсоюзный комитет ИЯФ заместителем председателя.
          – А гле уверенность, что эта работа его заинтересует или в ближайшее время не разочарует?
          – Вы поговорите с ним. Тогда сами ответите на все Ваши вопросы.

          Я согласился и назначил время.

          – Странный разговор, – думал я. Но почему-то был слегка заинтригован. Напористость Славы Горячева и его убежденность, вероятно, подействовали как-то на меня. До него ко мне приходило несколько человек, которых направлял райком партии или Обком профсоюза. Все они, прежде всего, начинали со своей партийности. Некоторые имели опыт клубной работы. Двое окончили высшую школу профдвижения и у них была специальность клубного работника. Но ни один из приходивших мне не понравился. Уж очень скучными они были. А уж если мне с ними скучно, можно себе представить, каково будет с ними общаться нашим интеллектуалам и просто инициативным людям, которых в Академгородке было в изобилии. Эти кандидаты в директора сразу показались бы им бюрократами высшей пробы, каковыми они, на самом деле, и были.

          – Мысль найти человека в своей среде показалась мне интересной. Если у него не будет необходимых знаний и навыков, я ему помогу. Лишь бы он поддерживал и подхватывал инициативу, чтобы человеку, пришедшему один раз, захотелось придти еще и еще. Я искал человека, который бы при встрече с энтузиастом, загорался бы от него, вспыхивал и болел бы за его дело, как за свое.

Продолжение следует

Был молод я
  • mikat75

Академгородок, 1964. Пост 34. Культура. В.И.Немировский (2)

Продолжение главы Академгородок, 1964.
см. Академгородок, 1964. Пост   1  -  10,   11  -   20,   21,   22,   23,   24,   25,   262728,  29,  30,   31,   32,   33.
См. также предыдущие главы: Академгородок 1959, 1960, 19611962 и 1963 гг.





разговор

 

          Ко мне в кабинет зашел Слава Горячев, а за ним не очень уверенно шел высокий молодой человек.

          – Михаил Самуилович, – напористо начал Слава, – познакомьтесь, пожалуйста. Это Владимир Иванович Немировский, о котором я Вам говорил.

          Я протянул руку и поздоровался со Славой и Владимиром Ивановичем. Внимательно посмотрел не него. Он тоже смотрел на меня. Я представил себе его мысли.

          – Вот сидит передо мной профсоюзный деятель, от которого зависит, возьмет он:меня на работу или нет.

          Слава в это время чего-то говорил мне о том, что В.И. замечательная кандидатура на директора ДК. Что он будет работать не формально, а по-настоящему. Что он понимает, что нужно людям. И что-то такое еще в том же духе.

          – Вы себе представляете хотя бы в общих чертах, в чем состоит работа директора? – спросил я Немировского. Признаться, не оч-чень, – сказал он, слегка заикаясь.

          Голос у него был низкий, бархатистый, весьма приятный.
          - Откуда Вы приехали в Академгородок?
          – Из Томска. Я там учился.
          – А где живут родители?
          – Мама и отчим живут в Новосибирске.
          – Семья есть?
          – Жена и маленький сын.
          – Жилье есть?
          – Д-да, я живу тут рядом на Морском.
          – А Вы когда-нибудь работали в клубах или домах культуры?
          – Нет, никогда никем не работал.
          – А сами участвовали в кружках или клубах по интересам?
          – Нет.
          – А Вы имели когда-нибудь дело с банком, счетами, деньгами, бухгалтерами, материальными ценностями?
         – Нет.
         – Как же Вы начнете работать, если даже не знаете, чем заняться?
          – «Не б-боги горшки обжигают». Разб-берусь.
          – Несколько самонадеян, – подумал я:
          – Какие у Вас основания для того, чтобы быть таким уверенным в себе?
          – Я б-более-менее понимаю, что нам нужно. Это главное. А с-с остальным разберусь.
          – И что нам нужно?

          Я решил не задавать больше никаких вопросов. Только слушать. Он, по-прежнему немного заикаясь, начал говорить о живущих в Академгородке людях, оторванных от культуры. Он крупными мазками нарисовал общую картину нашей жизни. Отсутствие любых занятий для ума и души. Полнейшая бездуховность. Невозможность существования чеоловека с интеллектом без пищи для этого интеллекта.

          – Это Академгородок. Сюда с удовольствием поедет любой артист, любой артистический коллектив. Сюда должны рваться писатели и поэты, музыканты и художники. И где они? Никого нет. Значит, надо создать условия, чтобы они могли приехать. Себя показать и с нами пообщаться в неформальной обстановке. Они тоже нуждаются в этом. 

          Он говорил, приводя один аргумент за другим, говорил, несколько волнуясь и горячо, но держал себя в руках. Язык у него был образный, нестандартный, несколько необычный. Он не был гладким и прлавным, а наоборот, рубленым, насыщенным эпитетами. И слова он находил для объяснения необычные, но очень точные, какие-то масштабные.

          – Целая программа, – подумал я, – и все, что он говорит, созвучно моим мыслям. – Это человек с высоким интеллектом и пониманием того, что главное, а что второстепенно. Он мне определенно начинал нравиться.

          Владимир Иванович продолжал говорить, и речь его была веской, убедительной и в чем-то даже завораживающей. Говоря, он слегка улыбался, словно брал тебя в союзники и соратники и доверял тебе самое сокровенное. Он не горячился, продолжал говорить спокойно и всё по делу, никакой воды. Отточенные, порой рубленые фразы. Говорит на равных. И я поймал себя на мысли, что он точно так же будет говорить и с любым народным артистом или министром культуры. И сумеет убедить любого, если будет нужно. Я слушал его, не сводя глаз с его лица:

          – Представителен. Прирожденный руководитель. Масштабен. Может говорить нормальным нешаблонным русским языком. Легкое заикание – не недостаток. Наоборот, придает некоторое очарование его речи. Прям. Если чего-то не знает, – сразу признает это. Не пытается извернуться. А если Слава рекомендует, – значит, – хороший человек, надежный друг.

          Когда он, наконец, остановился и посмотрел на меня вопросительно, ожидая очередных вопросов, я уже принял решение, но решил огорошить его парой последних вопросов, правда, немаловажных.

          - У Вас нет высшего образования. И Вы никогда не работали в учреждениях культуры. Почему Вы стремитесь этим заниматься? Хлопотное место. И никто не поблагодарит. А ругать будут обязательно и часто. По делу и не по делу. А Вам придется улыбаться и оправдываться. И при этом сохранять реноме.

          – Да, у меня нет систематических знаний. Я готов подучиться. И не только фактически, но и формально, т.е. получить необходимые дипломы. Я понимаю на что иду. Думаю, я сумею объясниться с каждым спокойно и уважительно. Мне очень хочется, чтобы в Академгородок приезжали, как в Мекку. И не только по науке. У Академгородка есть все возможности стать центром культуры. Могу смело сказать, что здесь самый большой процент интеллигентных людей, самый высокий уровень культуры. Другого такого места в стране нет. Здесь будет благодарная аудитория для любого деятеля искусств или наук гуманитарного профиля.

          Все эти слова проливали бальзам мне на душу. Он говорил моими мыслями. Я хотел именно этого. Что касается образования, у него была природная интеллигентность, благородность, даже аристократизм, обаяние, уверенность, умение говорить весомо, но без назидательности и по делу, без банальностей. И я еще раз подумал, что он мыслит масштабно. А формальное образование?... Ну, поступит на заочное отделение в Высшую школу профдвижения в Москве или в Институт культуры в Ленинграде. А раз учится, – в Обкоме профсоюза и райкоме партии утвердят. Только вот....

          Последний вопрос был, возможно, самым неожиданным. Но одним из главных. Директор ДК – это как тогда говорили, работник идеологического фронта. Недаром райком КПСС не раз и не два предлагал мне кандидатуру инструктора по идеологии Советского райкома КПСС Суворовой на пост директора ДК. Я принципиально не хотел брать работника райкома, а райком принципиально хотел контролировать работу ДК. Меня даже уговаривали, пытались надавить, но я под разного рода предлогами отказывался даже разговаривать с ней, потому что в этом случае меня бы дожали. Беспартийным директор ДК быть не мог по определению. Захочет ли он вступить в КПСС? И примут ли его в партию? Нет ли непреодолимых препятствий для вступления? Это, действительно, был один из главных вопросов. В первую очередь, для райкома.

          – Насколько я понимаю, Вы не член партии. Директором же Дома Культуры беспартийный быть не может. Не утвердят. Вы будете готовы вступить в партию?

          Я задал этот вопрос, а сам подумал:

          – А будут ли хорошо известные мне партийные боссы готовы его принять в партию? А вдруг откажут по каким-либо причинам?

          Действительно, заданный мною вопрос смутил и Немировского, и Горячева. Слава даже открыл рот от удивления. Но совершенно не знал, что сказать на это. А Владимир Иванович в первую минуту выглядел совершенно растерянным, но быстро взял себя в руки и спокойно сказал:

          – Понимаю. Значит, вступлю. Надеюсь, примут. А рекомендации будут.

          Словами «надеюсь, примут», он ответил и на мой не высказанный вслух вопрос. И я этим удовлетворился.

          Уходили Слава и Володя вместе. Уже из приемной я услышал, как Слава своим «полушопотом», но так, что за версту было слышно, сказал:

          – Я же тебе говорил, что он хороший мужик...

          Об уязвимости Владимира Ивановича Немировского, о его периодически возникающем стремлении уйти от благополучной обыденной жизни, уйти от притворства и фальши к свободе души, к другому состоянию, в котором он оставался здравым, но настойчиво ищущим смысла жизни, здравым, но уже без внутренних тормозов, когда он мог и высказаться, когда он, оставаясь добрым, становился неуемным; и уже не мог остановиться и готов был явить свою свободу всему миру, – я, к сожалению, узнал много позднее. Увы, органы правопорядка эту свободу решительно ограничивали. Следствием этого стали неизбежные его конфликты с райкомом КПСС, для которого такие понятия, как душа и свобода духа, были несовместимы с постом директора ДК. Дело не доходило до идейных расхождений. Свои взгляды мы все умели хорошо скрывать. И, насколько я знаю, никаких претензий к Владимиру Ивановичу с этой стороны у райкома не возникло. Дело было в чисто формальном соблюдении норм поведения. Много принял, – сиди дома, даже если душа требует...

          Так что, оказывается, самого главного вопроса я Владимиру Ивановичу Немировскому тогда не задал. К счастью. А то бы, наверное, побоялся принять на работу. И, может быть, все бы пошло совсем не так или не совсем так в развитии академгородковской культурной жизни. Потому что то, что делал Владимир Иванович на своем посту, было очень индивидуально. Носило личностный отпечаток. И тот небольшой период с 1964 по 1967 год, когда он был директором ДК, а затем одновременно и Дома ученых, именно тогда и на многие годы вперед определил культурный статус Академгородка. Наш Академгородок именно за это небольшое время стал культурным центром с неповторимым своеобразием. 
          Не он создавал эту неповторимость, это своеобразие, они уже были заложены, и их семена бурно взошли, – но он поддерживал их ростки, окружил теплом и лаской и дал им расцвести. Прошло совсем мало времени, и, приезжая в Академгородок, столичные знаменитости, настоящие и будущие, знали, что их поддержит Владимир Иванович Немировский. Что все будет организовано по высшему классу, что их окружит критичное, но дружелюбное интеллектуальное поле, жаждущее новых впечатлений, встреч, идей, мыслей...

          И Владимир Иванович был олицетворением этого поля притяжения, его достойным символом.

 

семья Володи Немировского

 

          Володя познакомил меня со своей женой Риммой Алексеевной Немировской вскоре после его перехода на работу в ДК «Академия». Высокая, красивая статная женщина аристократической внешности, как и Володя.

          – Какая красивая пара, – подумал я сразу. – И как они подходят друг другу.

          В то время они жили в однокомнатной квартире в длинном четырехэтажном доме из красного кирпича по Морскому проспекту (д.16). Их сын Саша родился в 1963 году, всего год назад.

          Теперь, когда нет уже ни Володи, ни Саши, когда прошло уже почти полвека с той первой встречи, я все еще ясно вижу их такими, как увидел в первый раз – красивыми и молодыми. Но жизнь повернулась совсем другой стороной.

          Жизнь Владимира Ивановича была трудной и бурной. Но он оставил в ней яркий след. Саша сверкнул метеором и подарил миру свои необыкновенные стихи и рисунки. А Римма Алексеевна, пройдя свой крестный путь, сохранила память о муже и сыне для будущих поколений, – издав книгу о сыне, проведя несколько выставок его работ, подарив музею «Коллекцию семьи Немировских».  И у нее еще хватает сил помогать мне, когда я обращаюсь к ней с вопросами.

          Римма Алексеевна, по моей просьбе, написала несколько слов о семье Володи. 

         «Отец его Иван был военным, служил в Даурии. Трагически погиб, когда Володе было 2 года. Второй муж Ольги Владимировны Константин погиб на войне, брак был коротким, детей не было. Третий муж – Авсей Павлович Раппопорт, отчим Володи".  

          Отчим Володи, Авсей Павлович Раппопорт работал зав. сельхоз. отделом газеты «Советская Сибирь». Володя Немировский впоследствии познакомил меня с ним. Он иногда приглашал его на то или иное мероприятие, чтобы потом кратко написать о нем в газете.

 

Раппопорты– династия журналистов

 

          Мне кажется, на Владимира Ивановича Немировского огромное влияние оказала семья брата Авсея Павловича – Григория Павловича Раппопорта. В ту пору эта семья была сугубо мужской – он жил со своими двумя сыновьями после смерти жены в 1959 году.

          Григорий Павлович Раппопорт – яркая личность и талантливый журналист – был репортером, корреспондентом газеты, военным корреспондентом, главным редактором новосибирской кинохроники, зав. отделом информации новосибирского радио и даже просто корректором, когда его больше никем не брали. Как литературовед занимался историей литературы Сибири. Каким-то чудом избежал ареста и лагерей, но преследований и лишений и ему, и его семье хватило сверх меры. Он умер в 1966 году в возрасте 57 лет.

          Старший его сын, Евгений, тоже был, как и отец, журналистом от бога и тоже литературоведом. Перечислять его работы – займет страницу. Среди тех, кто дарил ему книги с автографом, – Илья Эренбург и Лиля Брик с А.Катаняном. Он умер молодым в 42 года в 1977 году. Все, кто пишет о нем, пишут только в превосходной степени, но его биография выдающегося сибирского журналиста и литературоведа еще по-настоящему не написана.

           Краткие воспоминания об отце и брате написал младший из сыновей Григория Павловича – Александр, журналист, кинодокументалист. Они опубликованы в Живом Журнале. Здесь начало этих воспоминаний: http://stroler.livejournal.com/243261.html. У меня возникло сильное желание перепечатать их, и, может быть, я еще сделаю это, потому что таким людям, как отец и сын – Григорий и Евгений Раппопорты, – надо ставить памятники в тех городах, где они жили и работали, и напоминать об их ярких жизнях постоянно, чтобы не стёрлись имена их из памяти поколений. Зная, что рядом в те годы, которые я вспоминаю, жили такие люди, начинаешь лучше думать о человечестве и ХХ веке. 

          Римма Алексеевна продолжает о семье Раппопортов:

         "Из этой династии остался Александр, тот, что помог распространить твое, Миша письмо о Макаренко". 

          Я немного поясню. Сразу после гибели в США бывшего директора Картинной галереи Дома ученых (1965-1968 гг.) – о нем речь еще впереди – я написал статью о нем, которая была помещена в газетах Новосибирска и Академгородка, а также а газете «Новое Русское Слово» в Нью-Йорке.
          Судьба летом 2010 года подарила мне знакомство с Александром Григорьевичем Раппопортом. В середине и конце 60-х он нередко бывал в Академгородке, и некоторые интервью, которые он тогда записал, фотографии, которые он сохранил, воистину бесценны.

          Но все же мне надо завершить начало моего рассказа о Владимире Ивановиче Немировском, двоюродном брате Александра Григорьевича, хоть и не кровном. Начало - потому что я еще буду о нем вспоминать не раз и на два. Следующие три года мы были с ним неразрывно связаны - ежедневно, ежеминутно, больше, чем соратники, чем единомышленниками, чем друзья. Мы понимали друг друга с полуслова, с полувзгляда. Я бесконечно верил ему, и я видел, что и он мне. И все, что касается него, дорого мне и по сию пору. И все, кого он любил, - тоже. Он, несмотря на всю свою физическую и интеллектуальную мощь, был беззащитен. Пока мог, я защщищал его и берег. От других и от самого себя. А потом уже не мог...


продолжение рассказа Р.А. Немировской


          "У них
[у Авсея Павловича и Ольги Владимировны. МК] была дочь Татьяна. Когда Володя привез меня в Новосибирск, ей было 5 лет. В 47 [видимо, в 2002 г. МК] она умерла от рака. Других братьев и сестер (родных) у него не было".  

          Римма Алексеевна вспоминает три эпизода: 

          "Познакомились мы в Томске на Радиозаводе, куда я пришла на практику из ТПИ, а Володя, будучи "уволенным" со 2 курса Университета пришел работать (рядом жил) сначала в цех рабочим, а потом в КБ техником-конструктором". 

           Володя потом поступил в Высшую школу профдвижения, но я не уверен, что к моменту моего ухода он успел ее закончить. 

          "Еще яркий момент – как мы из Новосибирскаска от ст. "Сеятель" по-пояс по снегу пробирались в Гидродинамику к М.А.Лаврентьеву, работу просить и жилье. Немало его позабавили. Но он, отогрев нас, и напоив чаем, распорядился доставить нас на станцию автобусом, сказав на прощание: "Ну что ж, заканчивайте ваши институты и приезжайте, нам такая смелая молодежь нужна". А нам до окончания было еще очень далеко: мне 2-3 года, а В.– и вовсе. Так что пошли мы к Будкеру". 

          Я довольно отчетливо вижу эту картинку. Дед в своем кабинете в Институте гидродинамики. Ходит по кабинету, несколько озадачен. Но ему нравятся эти молодые ребята. Они не могут не нравиться – красивая пара. Оба высокие, стройные, с одухотворенным взглядом. Он мужественен, она красива. Оба аристократичны. Держатся достойно и уверенно. Впечатление от них было, конечно, потрясающим. 

          "Еще помнится, как нас приглашали по очереди в КГБ,- меня, Володю и Юру Кононенко, когда он [Юра Кононенко. О нем тоже речь впереди. МК] устраивал выставки-продажи своих работ у нас [Юра тогда жил на эти деньги. МК]. Этажом ниже жили работники этой организации; и их дети и теперь там живут. Нормальные люди без службы-то. Многое из "потом" ты, Миша знаешь. Если что-то конкретно нужно уточнить или вспомнить, постараюсь". 

          А в другом письме в ответ на один из моих вопросов, добавляет: 

       "... он был активнейшим членом профсоюза ИЯФ, зампредседателя. Защитником интересов  рабочих и т.д. Там и проявил свои организаторские способности". 

          Жалко, что Римма Алексеевна так мало написала о Володе. Но я понимал и понимаю ее. Ей трудно, потому что она думает, что жизнь разбила красивую сказку о яркой любви царевны и царя и песни их - их царевича. На самом деле, не только все, что было вначале, но и все, что случилось потом, и есть сказка, написанная жизнью. А вот то, что мы кое-что из этой сказки знаем, – земной подвиг Риммы Алексеевны. И я хочу, по мере сил, дописать несколько страниц в эту сказку. То, что известно только мне, мои мысли и чувства.

           Станислав Борисович Горячев зря рекомендовать бы не стал. Он был уверен в способности своего друга справиться с этой работой наилучшим образом. И Владимир Иванович Немировский не просто справился, а создал (сотворил, изваял, вылепил – подберите сами нужное слово), стал творцом удивительного культурного феномена новосибирского Академгородка.

Продолжение следует