January 21st, 2011

Был молод я
  • mikat75

Академгородок, 1964. Пост 39. Оппозиционное студенческое движение в НГУ (1) – было или не было?

Продолжение главы Академгородок, 1964.

см. Академгородок, 1964. Пост   1 - 1011 -  2021 - 30313233,  3435,   36,   37,   38.
См. также предыдущие главы: Академгородок 1959, 1960, 19611962 и 1963 гг.


вольнодумство в Академгородке и Университете

 

          Сейчас только ленивый не пишет о своем участии в оппозиционном движении или о том, что он был «шестидесятником». И иногда  нынешние «историки» подхватывают эти писания, выстраивая свою версию той эпохи. При этом некоторым молодежным организациям придается роль ключевых, а некоторым событиям – значения эпохальных.

          Я бы не стал специально писать о свободомыслии и вольнодумстве (впрочем, для меня смысл этих двух слов один и тот же) в студенческой среде НГУ, большинство из нас были в известной мере вольнодумцами. Я и себя считал таковым, хотя мое вольнодумие, как я сейчас понимаю, сводилось только к легкой критике системы и то в узком кругу друзей. Я мог об этом говорить, например, с Гариком Платоновым (и мы говорили на эти темы постоянно), но никогда бы не заговорил с Николаем Николаевичем Яненко (впоследствии член-корреспондентом, а потом и академиком) или Николаем Ивановичем Кабановым (у него было открытие в физике, названное эффектом Кабанова), руководителями научно-производственной комиссии ОКП. Каждый из тех, кто был со мной рядом, знал когда и что можно сказать.  Мы так были воспитаны. Я в эти годы не видел таких, которые бы вслух ругали партию, правительство и поносили отдельных вождей, хотя анекдоты про Никиту рассказывали. И из уст студентов тоже никогда ничего подобного не слышал. Кстати, значительная часть студенчества была ориентирована исключительно на учебу и политики вообще избегала.

          Я встречался со студентами, прежде всего, в Университете и проводил там с ними один раз в неделю весь день, с утра до вечера. Расписание занятий у меня было, по моей просьбе, составлено так, чтобы на дневном отделении у меня с утра было восемь учебных часов (четыре пары), а у вечерников – четыре часа (две пары). И в перерывах я со студентами постоянно общался. Они мне задавали многочисленные вопросы, и среди них было много достаточно острых, политических, экономических. Некоторые из них и сами высказывались. Но ярко выраженных политических заявлений против политики партии и правительства не было. Среди моих студентов, а это был первый-второй курсы матмеха, я не заметил каких-либо ярких или даже неярких политических лидеров.
          Дома в первые пять лет жизни в Академгородке у нас был свой студент матмеха Володя Штерн – редактор УЖа – стенгазеты «Университетская жизнь», а рядом с ним всегда был его закадычный друг – заполошный Юра Никоро, прославившийся своим выступлением на диспуте, организованном «Комсомольской правдой». Ни тот, ни другой никогда не был лидером и не мог (и не участвовал) ни в каком движении вольнодумцев. 
          Выступление Никоро объяснялось тем, что его мать, Зоя Софроньевна Никоро была ученым-генетиком, пострадавшим после печально знаменитой сессии ВАСХНИЛ в 1948 году. Естественно, в этой семье могло многое связанное с генетикой и не только с генетикой, говориться вслух. А уж действия Хрущева, приблизившего к себе Т.Д.Лысенко, наверняка осуждались. Безусловно обсуждалась вслух и сельскохозяйственная «деятельность» вождя, и программа партии в области сельского хозяйства.
          Юра Никоро же просто физически не мог этого держать в себе. Характер его просто подталкивал выплеснуть все, что он услышал, на всех вокруг. Так что, его выступление было абсолютно спонтанным и не свидетельствовало о наличии в Университете какой-либо группы недовольных или инакомыслящих и, тем более, о каком-нибудь движении. На мой взгляд, научная молодежь моего возраста, подвергшаяся воздействию решений ХХ съезда КПСС и раннего периода «оттепели», разрушению многих идеалов, была более свободомыслящей, чем более молодые тогдашние студенты, хотя и более осторожной.

          Нет слов, история Академгородка интересна и увлекательна. В Академгородок приехала пара тысяч молодых интеллектуалов – научная молодежь, - которой ежедневно на семинарах внушалось подвергать сомнению и критике всё  (конечно, в науке; но почему только в науке?). Рядом с ними оказались пользовавшиеся огромным уважением такие вольнодумцы и фантазеры, как Г.И.Будкер, В.В.Воеводский, А.А.Ляпунов, А.Д.Александров, И.А.Полетаев. Соединили тех и других с полутора-двумя тысячами специально отбранных самых умных жадно впитывающих каждое слово студентов. Как не ждать проявления «свободомыслия», а впоследствии и «инакомыслия». И все это состоялось, все это было – и то, и другое. Но не видел я в те первые годы ни оппозиционности, ни революционности.

          Оппозиционность для меня – это когда появляются оппоненты официозу и, соответственно, оппозиция. К оппонентам я причисляю, прежде всего, «диссидентов», но их тогда еще не было. Они появились чуть позднее. По крайней мере, в СО АН. Правда никто из солидных историков, насколько мне известно, и не находит среди молодежи Сибирского отделения АН оппозиционных кружков или оппозиционного движения.

          А вот среди студентов НГУ пытаются найти. И даже утверждают, что было «широкое оппозиционное студенческое движение» в тот период. Я хочу подчеркнуть: не просто оппозиционное, но даже широкое. 

          Я разыскал три статьи на эту тему в газете «Наука в Сибири» – сначала статью историка Михаила Викторовича Шиловского (НВС № 42, 1997). "История университетского вольнодумия. Часть 1. До 1968 года." Следом за ней был помещен ответ на эту статью физика Геннадия Анатольевича Швецова (НВС, №1, 1998). Еще через два месяца – 13 марта ­ была напечатана статья, написанная историком Виктором Леонидовичем Дорошенко (N 9-10). Есть еще публикация "Студенческое движение 60-х" от 28 марта 2005 года на сайте «Новосибирский Академгородок» (http://academgorodok.ru/applications/history/history.php?set=legend&id=4), но оно представляет собой почти точную копию статьи В.Л.Дорошенко. Она отличается от его статьи в НВС лишь тем, что некоторые абзацы из середины статьи были перенесены в ее конец.
          Все три автора – бывшие студенты НГУ: Михаил Викторович Шиловский учился в НГУ в 1966-1971 гг., Геннадий Анатольевич Швецов и Виктор Леонидович Дорошенко начали учиться в НГУ на 4 года раньше – в 1962 г. 

активность студентов как ее видит историк Михаил Шиловский

          Михаил Шиловский считает что для возникновения свободомыслия были как внешние, так и внутренние предпосылки . 
          К внешним он относит то, что «создание НГУ совпало с хрущевской "оттепелью", породившей смутные надежды на демократизацию и развязавшей языки», а также то, что «отсутствие осязаемого контроля порождало флюиды вольнодумства». 
         Внутренние – это специфика самого университета, которая способствовала «...постоянно возрастающему притоку думающей, подготовленной, самостоятельной молодежи практически из всех уголков необъятного Союза, в основном выходцев из "третьего сословия"». И важнейшими тезисами в его концепции являются социальный и национальный состав студентов. Изложу его тезисы коротко.
          В советские времена кадровому составу студентов уделялось большое внимание. Это была политика большевиков с самого начала. приоритет -  рабочим, потом крестьянам, потом уже «трудовой» интеллигенции. Даже термин был придуман – трудовая интеллигенция. В НГУ же поступала в основном интеллигенция.
          В статье приведено выступление проректора НГУ Е.И. Биченкова, который «...на заседании парткома 12 января 1973 г. ... сокрушался по поводу низких показателей в этой области, – только 24 процента студентов являлись детьми рабочих и 4 процента – колхозников». Вероятно, и в начале 60-х показатели были примерно такими же.

          Михаил Шиловский не анализирует национальный состав студентов, но приводит цифры, которые не оставляют сомнений в том, что он хотел сказать, но не сказал. В том же году национальный состав принятых в НГУ студентов был следующим: «...русскоязычные явно преобладали -- 597. За ними шли евреи – 71 [Как будто они не были русскоязычными. МК], украинцы -- 24, немцы --11, татары -- 10, по пяти корейцев и казахов, по паре азербайджанцев, поляков, армян, по одному молдаванину, коми, грузину, мордвину, остяку, селькупу, буряту, узбеку, белорусу».
          Большой процент евреев постоянно был головной болью партийных органов снизу доверху. У меня нет данных по приему в начале 60-х, но думаю, что их процент среди поступивших был еще выше. В 70-х годах уже всем, кто интересовался, было известно, что евреев в НГУ не принимают.  Тот же Биченков, а с ним вместе Л.В. Овсянников и Т.И. Зеленяк (возможно и другие, но я достоверно могу указать только на этих трёх людей) создали систему, препятствующую приему студентов-евреев. На устном экзамене по математике абитуриентам-евреям давали решать практически нерешаемые задачи. Было такое и на экзаменах по физике, но фамилий таких преподавателей я не запомнил. И это не понаслышке. Я знал этих троих лично. Я знал их взгляды и разговоры, которые они вели. Я знал также нескольких абитуриентов, которых срезали на экзаменах, и видел эти задачи.
          Для Биченкова это плохо кончилось: кто-то рассказал об этом Михаилу Алексеевичу Лаврентьеву. На этом проректорство Е.И. Биченкова закончилось.

          Имели ли социальная структура и национальный состав студентов какое-либо отношение к свободомыслию – не мне судить. Может быть, и имели. по крайней мере по Михаилу Шиловскому, если читать между строк написанное им, получается, что опять "виноваты" евреи-интеллигенты, которых считают носителями свободомыслия и вольнодумства. Пусть этот вопрос все же решают историки. Но от свободомыслия до организованного движения – дистация огромного размера. Так что, это предположение пока является только предпосылкой.

          Шиловский считает, что в НГУ была слабая партийная организация, в первые годы совсем малочисленная из-за большого числа совместителей. О роли партийной организации ему знать не понаслышке – в конце 80-х Шиловский был секретарем парткома НГУ. Конечно, он вспоминает студента-коммуниста Чугунова и студента Никоро, о критических выступлениях которых я уже писал, но, кроме них, больше и писать не о ком. Они были одиночками, ни в коем случае не лидерами, и, по большому счету, не вольнодумцами.

          Но вот, что характерно: Шиловский пишет, что «буйным цветом партийный плюрализм расцвел накануне 1968 г.», что является крамолой для большевистской партии. Ведь нас постоянно учили, что политбюро и генеральный секретарь не могут ошибаться, что мы должны строго следовать линии партии, что после принятия решения, его больше нельзя критиковать, а надо следовать ему, быть вместе с партией. С этим нам уже трудно было смириться, мы ведь к тому времени видели как развенчали Сталина, осудили массовые репрессии, уже осудили Берию, сняли Маленкова, исключили из политбюро антипартийную группу во главе с самими Молотовым и Кагановичем. Наконец в октябре 1964 года пришла очередь и Хрущева, которого отстранили от руководства партией и правительством и отправили на пенсию. Шиловский по этому поводу вспоминает выступление коммуниста Ф. Садыкова на общеуниверситетском партсобрании по поводу разоблачения "волюнтаризма и субъективизма" Хрущева, который бросил упрек в адрес всесильного местного "первого", вопрошая: "Многих из нас удивляет поведение первого секретаря т. Горячева. Когда, интересно, он был искренен: или когда прославлял Хрущева, или сейчас?"
          Это был жуткий криминал – первого секретаря обкома на партийных собраниях не принято  было критиковать.

          Далее в подтверждение тезиса о слабости партийной организации Михаил Шиловский приводит пять примеров:

          – Выступление в конце 1963 года секретаря парткома СО АН профессора Г.С. Мигиренко на Ученом Совете: "Нас поражает некоторая "вольность" в суждениях среди студентов. Скажем, проходит ноябрьский пленум ЦК и сразу у студентов кривотолки. У наших студентов проявляется способность ставить под сомнения решения партии". Первый пример - это суждение о позиции студенчества.

          – В конце 1963 г. «профсоюзный лидер СО АН Н.Кабанов прорицал: "Положение в университете в вопросах воспитания, поведения -- тревожное. Я просто обращаюсь к вам -- усилить влияние на студенчество". 
          Замечу, что Н.И.Кабанов был председателем научно-производственной комиссии ОКП, но ярым ортодоксом в области идеологии. Он и потом при удобном случае говорил о том, что молодежь нынче не та. Но он не был председателем профсоюзного комитета СО АН. Им тогда в конце 1963 года был А.И. Ширшов. Таким образом, Кабанов отражал свое личное мнение. Второй пример - это констатация "неправильной позиции" студенчества и призыв усилить на него влияние.

          – «Лаконичная сентенция из протокола заседания партбюро НГУ от 31 марта 1964 г.: "3) Слушали: о беспартийном содержании некоторых статей газеты "Раскрутаза" (ФЕН). Постановили: газету снять и обсудить ее содержание на комитете ВЛКСМ совместно с членами редколлегии". 
           А вот третий пример - это уже реагирование на "неправильные взгляды" студенческого идеологического актива. Но довольно мягкое реагирование.

          – Выступление член-корреспондента А.Д. Александрова (впоследствии академика) на отчетно-выборном партсобрании 19 октября 1967 г., который формулировал проблему: "Обсуждение острых проблем до сих пор требует от человека чрезвычайного мужества. И наши представители партийных комитетов, призывая к дискуссионным формам работы, должны реально представлять, что весь ученый мир не может состоять из Джордано Бруно, готовых то и дело гореть на разных кострах. Вот меня на одной дискуссии обвинили в домарксовом идеализме. Ну, я то не боюсь, а другие могут испугаться. Если мы всерьез ставим эту проблему, то человек должен быть безопасен от неприятностей". 
          О каких неприятностях говорил А.Д. Александров? О каких острых проблемах? Кого он имел в виду? Это остается неясным из текста статьи Шиловского. Но, смотрите, здесь прямо противоположная точка зрения. Здесь прослеживается наоборот призыв к обсуждению острых проблем. т призыв к идеологическим работникам не преследовать таких студентов.

          – Формальное отношение к многочисленным партийным постановлениям. В качестве примера рассказывается, что на партсобрании 11 февраля 1970 г. по итогам очередного пленума в качестве доклада ученым с мировым именем профессором Ю.Румером и ассистенткой кафедры истории КПСС О.Новокрещеновой был зачитан текст выступления Л.И.Брежнева на партийном форуме, распечатанный во всех газетах до многотиражек включительно.
          Я думаю, что профессор Ю.Б.Румер, бывший зек, никогда не стал бы утруждать себя работой над докладом. Он формально отбывал возложенную на него "повинность".
          Все пять примеров не свидетельствуют, на мой взгляд, о ярко выраженном свободомыслии и вольнодумстве.

          Наконец, активность студентов М.Шиловский характеризует следующими тремя положениями:

         – Антисемитской выходкой в 1966 году, когда четыре студента первого курса ММФ, "напившись, устроили у дверей общежития заставу, спрашивая -- еврей или нет и пытались бить евреев, но быстро получили отпор от массы студентов" (из протокола заседания парткома НГУ). Эту выходку он называет «попыткой еврейского погрома» и видит в ней «начальную грань в истории "патриотического" движения в НГУ.

          – Массовым и организованным бойкотом студенческой столовой, ставшей "следствием неудовлетворительной работы ее, а также крайне недостаточного внимания АХЧ и общественных организаций к вопросам общественного питания" (цитата тоже из заседания парткома НГУ). Руководителей этого бойкота пытались определить, но, в конечном итоге, оказалось, что "руководители его неясны".

          – "Активисты комсомола мало чем отличались от "старших братьев" коммунистов и то в сторону более высокой степени безалаберности, здорового прагматизма и аллергии ко всякого рода ритуально-шаманским заклинаниям в идеологической сфере. Так, торжественное заседание и первомайскую демонстрацию 1965 г. комсомольский актив университета проигнорировал по причине свадьбы секретаря комитета ВЛКСМ Г.Швецова, приуроченной как раз к первомайским праздникам. По итогам обмена комсомольских билетов к началу 1968 г. 3007 получили новые, а 46 не пожелали этого делать".

          Михаил Шиловский заканчивает свою статью следующим образом:

          "... Ректор С.Т.Беляев вынужден был признать: "Активность студентов все время возрастает и опережает роль активности партийной организации". Университет уверенно вступал в 1968 год."

          Как видим, в этой статье говорится о свободомыслии, о робкой критике партийных решений, об активности студентов, но нет никаких упоминаний о студенческом движении или оппозиционности каких-либо групп студентов. И предполагается, что активность студентов нарастает, а ее кульминацией были события 1968 года.

активность студентов у физика Геннадия Швецова

Статья Геннадия Швецова в газете «Наука в Сибири» №1 от 1998 года является ответом на статью Михаила Шиловского. Она названа «Осторожно! История!

          Геннадий Анатольевич Швецов учился на физфаке НГУ с 1962 по 1967 г., и был одно время секретарем комитета комсомола НГУ. Сейчас он доктор физ.-мат. наук, заместитель директора Института гидродинамики, известный ученый в области физики взрыва, заведует кафедрой физики сплошной среды в НГУ и читает лекции по специальным главам физики взрыва в НГТУ на кафедре, где я в 80-х годах работал доцентом, потом профессором и был семь лет заведующим кафедрой. 
          Он не мог не ответить на статью профессора Шиловского, поскольку представлен в ней ну, не очень. Вместо того, чтобы пойти на праздничное собрание и демонстрацию 1 мая отмечал свой день рождения вместе с друзьями, которые, естественно, тоже предпочли проигнорировать праздничные мероприятия.
          Правда, обругав историка и поставив под сомнение его честность, поскольку, будучи преподавателем кафедры истории КПСС, он говорил одно, а после переименования кафедры в кафедру истории России стал говорить другое, был секретарем парткома до конца, до роспуска КПСС, Г.И. Швецов все-таки не смог не упомянуть себя, сказав, как бы вскользь:
          «Все "вольнодумие" в статье [М.Шиловского. МК] касается нескольких имен: Р.Чугунова, Ф.Садыкова, Ю.Никоры и как-то пристегнутого к этому автора данной статьи, хотя эпизод, связанный со мной, описан неточно. Здесь возникает вопрос: или история вольнодумия была уж такая бедная или здесь явно что-то другое».
          Он упрекает автора статьи в том, что «...историк М.Шиловский свою позицию открыто не обозначает. Из текста остается неясным, разделяет или осуждает бывший секретарь парткома НГУ профессор М.Шиловский "головную боль" ректората и парткома, деятельность которых была направлена на поиск талантливых детей независимо от их социального происхождения...» и т.д.

          Завершение этой части статьи – апофеоз чувств: «После прочтения статьи М.Шиловского стало грустно и противно. Грусть от того, что статья написана на кухонном уровне. Противно от того, что еще недавно секретарь парткома М.Шиловский говорил в духе "всепобеждающего учения...".

          Я бы, наверное не стал бы останавливать внимание моего читателя на этом, но должен высказать мое мнение, что факторы, указанные в статье профессора Шиловского, приведшие в те годы к свободомыслию судентов, представляются мне серьезными, а источники – протоколы заседаний и собраний – заслуживающими внимания. Интересны и примеры, приведенные историком, – каждый из них весьма поучителен и свидельствует, как мне показалось, именно о том, о чем он пишет. Вольнодумство приводит людей не только к позитивным взглядам, но и к равнодушию и даже нигилизму, а также и к негативным взглядам и акциям.

          В содержательной части своей статьи Г.Швецов указывает на то, что (здесь я привожу довольно большую по объемц цитату) «истоки университетского вольнодумия, я думаю, лучше говорить свободомыслия, вытекают из всей атмосферы, созданной в Академгородке его основателями и прежде всего М.А.Лаврентьевым. Его позиции (точнее сказать, оппозиция деятелям из руководства страны и ЦК КПСС) по таким жизненно важным вопросам как вычислительные машины, по генетике, по Байкалу и др. являлись примером поведения нормального ученого-гражданина, патриота нашей Родины, на котором учились и молодые ученые в Академгородке и студенты НГУ».

          На мой взгляд, позиция академика М.А.Лаврентьева изложена неверно. Он никогда не был открытым оппозиционером. Да, он занимал прогрессивную позицию по развитию в стране вычислительной техники, убеждая руководство страны и пользуясь поддержкой АН Украины, а потом и АН СССР. Да, он поддерживал генетиков и, в частности, Н.И. Дубинина, но немедленно выполнил распоряжение Хрущева о снятии его с поста директора. Было бы решение о закрытии Института цитологии и генетики, М.А. Лаврентьев выполнил бы и его. М.А. Лаврентьев мог бороться с отдельными чинушами и партбюрократами, но никогда не боролся с партией и Правительством. Он, например, не поддержал Президента АН СССР Келдыша, предлагавшего написать коллективное письмо в ЦК КПСС против разгона Академии наук СССР. Борьба против строительства Байкальского ЦБК, которую вел Лимнологический институт СО АН действительно была поддержана М.А. Лаврентьевым, но она не увенчалась успехом. ЦБК был построен в 1966 г.
          М.А.Лаврентьев никогда не призывал к свободомыслию, – все его призывы и вся его "борьба" относились к занятиям наукой и только наукой.

          Это же относится и к позиции академика И.Н.Векуа, с которым я был знаком и не раз разговаривал. К сожалению, я ничего не знаю о его распоряжении сократить количество учебных часов для кафедр общественных наук. Если честно, мне это кажется невозможным в тот период времени. На И.Н.Векуа, несмотря на его высокий академический статус, спустили бы всех собак. Я полагаю, что он бы никогда не решился на такой шаг.

          Кроме того, я уже писал о его выступлении на заседании парткома СО АН в декабре 1962 года, где он критиковал секретаря Комитета комсомола СО АН Бориса Мокроусова:  

          «Мокроусов сидит здесь, он хороший парень, но пришел однажды на комсомольское собрание в университет, перевыборы были. Студенты выступали, никакого шума не было, Мокроусов решил выступить и поговорить со студентами и сказал, что ваши выступления не годятся, что вы не ставите острых вопросов, вы не верите в то, что сами говорите. А когда студент выступил с острыми вопросами, то он ушел «в кусты» и не нашел нужным раскритиковать его. Так нельзя: если ты просишь человека выступить остро, то так же остро и отвечай, а выпускать дух из бутылки и убегать — не годится».

          Конечно, ректору Векуа нужно было, чтобы «никакого шума не было». И, насколько я его знаю, он всегда был очень осторожен в своих высказываниях.

          А вот, что касается академика Беляева, здесь я могу согласиться с Г.А. Швецовым, что он показывал примеры высокой гражданской ответственности, проповедовал и проводил в жизнь идеи студенческого самоуправления. Но вот, что касается свободомыслия, то, по мнению автора следующей статьи, пик его к приходу Спартака Беляева на должность ректора в 1965 году уже прошел. 

Продолжение следует



Был молод я
  • mikat75

Академгородок, 1964. Пост 40. Оппозиционное студенческое движение в НГУ (2) - было или не было?

Продолжение главы Академгородок, 1964.

см. Академгородок, 1964. Пост   1 - 10112021 - 303132333435,   36,   37,   38,   39.
См. также предыдущие главы: Академгородок 1959, 1960, 1961, 1962 и 1963 гг.

историк Виктор Дорошенко: студенческое движение было, широкое и оппозиционное

         Уже вступительная часть этой статьи написана весьма решительно.

       "Эти заметки, основанные на размышлениях о прошлом, не история, а лишь материалы к истории студенческого движения. Время для писания такой истории, по моему мнению, еще не пришло. Даже воспоминания публиковать рановато. Публикацию этой статьи вынудило то, что за писание "университетского вольнодумия" взялись люди, которым я не доверяю (см. "НВС", N , 1997, с. 9). Обоснованность недоверия подтверждает отклик Г.Швецова "Осторожно! История" ("НВС", 42N , 1998, с. 12). Его критика, а Геннадий Швецов в 60-е годы был секретарем комитета ВЛКСМ НГУ и знает о тех событиях не понаслышке, фактически дисквалифицирует профессора М.Шиловского. "Школа Шиловского" фальсифицирует историю НГУ не только в сборниках, которые мало кто читает, но и в журналах "Антилопа НГУ", 1996, "Логос", 1997. Необходимость ответа назрела".   

         Честно признаюсь, что я не нашел ни сборников, «которых мало кто читает», поскольку они не названы, ни журнала Антилопа НГУ №1, 1996, который был напечатан, но для меня недоступен, ни последующих электронных выпусков этого журнала, поскольку сервер www.bonjour.ru уже исчез, ни «Логос», 1997, которого гугл не знает

         А «обоснованность недоверия» к статье Михаила Шиловского «отклик Г.Швецова», с моей точки зрения, не подтверждает, потому что следующее заявление «Его критика, а Геннадий Швецов в 60-е годы был секретарем комитета ВЛКСМ НГУ и знает о тех событиях не понаслышке, фактически дисквалифицирует профессора М.Шиловского», не соответствует фактическому содержанию статьи Г.Швецова. На мой взгляд, именно критика статьи Шиловского не обоснована, утверждения мало соответствуют истине, а по существу студенческой активности никаких новых данных в статье Швецова нет. После рассмотрения статьи В.Дорошенко я еще вернусь к этому вопросу.

         Но вот сама статья Виктора Леонидовича Дорошенко вызвала у меня повышенный интерес.

         После того, как я ее прочел, я вдруг вспомнил, что в те годы, что я преподавал в НГУ (1959-1965), там были студенты, которые решили углубленно изучать работы Ленина. И не просто изучать, а самостоятельно делать выводы после изучения и сравнивать их с выводами официальными. Этим студентам почему-то показалось, что либо что-то в работах Ленина умалчивается, либо искажается. Основания для этого у них были: ведь не публиковались же, например, более 30 лет замечания Ленина о характере Сталина, которые, на его взгляд, препятствовали избранию Сталина на пост Генерального секретаря партии.

         Больше я об этом кружке, который был как раз в описываемое мною время, ничего не вспомнил, поэтому решил спросить Клару Петровну Штерн, учившуюся в эти же годы в НГУ, и тоже на Гуманитарном факультете. Но прежде, чем я расскажу об этом разговоре и дальнейших моих действиях, изложу содержание статьи.

         Виктор Дорошенко считает, что в Университете было широкое оппозиционное движение студентов. Оно насчитывало в разные годы от 100 до 300 человек. А в некоторых акциях принимало участие большинство студентов. Период его существования – 1964 – 1968 гг. Причем широким оно было в 1964 – 1967 гг., а не в 1968 г., "как принято считать".

         –  Интересно было бы узнать, кем принято, – подумал я, но вспомнил, что Михаил Шиловский написал фразу; "...кульминацией активности студентов был 1968 год".

         Далее я привожу обширные цитаты из статьи Виктора Дорошенко, поскольку в них много фактической информации.

         "В формировании широкого студенческого движения в НГУ особую роль сыграл кружок старшекурсников мехмата, в который меня ввел Владимир Половинкин".

         Владимира Половинкина я хорошо помню, он был студентом в одной из групп, где я преподавал математические дисциплины.. Правда, контактировал я с ним на 1-2 курсах. Не помню, чтобы я с ним тогда говорил на какие-либо политические темы.

         "В этом кружке и возникла идея определить наше кредо, а фактически — идейную основу будущего оппозиционного студенческого движения в НГУ. В этой работе активное участие принимал Илья Часницкий, но в первых вариантах нам явно не удавалось изложить свои взгляды.

         В то же время сложилась и постоянная группа спорщиков у студентов-историков, с которыми я учился. Среди них были Борис Ревенко, Эдуард Морозов, Михаил Яроцкий, Сергей Глинский. В наших спорах вызревала та же идея формулировки взглядов, но отдельно от кружка математиков. Все это происходило в 1963--64 уч. году.

         А летом 1964 г. в археологической экспедиции на Алтае было решено создать общественно-политический кружок (ОПК)., который и положил начало широкому оппозиционному студенческому движению в НГУ. Здесь необходимо отметить активную роль Эры Севостьяновой".

         Вот этот кружок, видимо, и был кружком по изучению работ Ленина, про который многие знали и о котором я писал. Продолжаю цитировать.

         "14 октября 1964 г. -- день снятия Н.С. Хрущева -- на ОПК был прочитан доклад "От революции к культу". Следующие заседания кружка, на которых присутствовали уже многие десятки студентов различных факультетов, вызвали нервозность деканата и парткома".

         Здесь я опять останавливаюсь, потому что не понял, было ли в конце концов разработано кредо участников кружка. Были ли определены их политические взгляды. И если да, то в чем была их суть и в чем состояла их оппозиционность? Все, что написано об этом укладывается в следующий абзац:

         "Именно идейная определенность позволила развернуть широкое организованное студенческое движение в НГУ и сохранять его редкостно длительный период в тоталитарных условиях. Эта идейная позиция была противоположна официальной идеологии тоталитарного режима, но также противоположна и революционной идеологии тайных студенческих организаций типа томских "Фиделитов". Эта идейная позиция ориентировала студентов не на подготовку восстания против режима, что было бессмысленно в тех исторических условиях, но и не на согласие с режимом, а на выработку собственного мировоззрения, нравственной позиции, на учебу и подготовку к жизни в сложных политических и социокультурных обстоятельствах. Характерен и достоин внимания тот факт, что никто из активных деятелей студенческого движения в НГУ той поры не занял позже видного места ни в коммунистической, ни в нынешней политической иерархии".

         Так какая все же «идейная позиция»? На что она ориентировала, понятно, а в чем состояла, - нет.
           Далее о формах организации.

          "В этот период были найдены его формы, возможные при тоталитарном режиме, т.е. обеспечивающие как оппозиционность, так и продолжение учебы без репрессий для большинства участников. Эта форма не была тайной, подпольной, революционной организацией, что было характерно для студенческих организаций Томска и Ленинграда, но и не была полностью явной, открытой, а сохраняла за внешним внутреннее и ротацию на протяжении четырех учебных лет.

         В руководстве разными формами студенческого движения - общественно-политический кружок (ОПК), дискуссионный клуб, стенгазета "Треугольник", киноклуб, Клуб студенческой инициативы, социологический кружок - участвовали примерно 20 человек, идейно взаимосвязанных антитоталитарной позицией и координацией своих действий".

         Здесь впервые упоминается об антитоталитарной позиции группы студентов примерно в 20 человек. Это весьма серьезная заявка. Но если говорить о формах, то говорится о клубах по интересам, но нет четкого слова о руководящей организации, направляющей деятельность движения, а есть размытое "в руководстве ... участвовали". Возникает вопрос: А кто же все-таки этим руководил (группа, человек)? И было ли оно - общее руководство. Без такого руководства можно поставить под сомнение сам термин «движение».

         "Общая численность студентов, принимавших участие в организованном движении, колебалась от 100 до 300 человек, а в некоторых акциях принимало участие большинство студентов НГУ".

         Кажется, это уже о 1965-66 учебном годе и последующем периоде. Правда, уверенности у меня в этом нет.

         "В ... 1964--65 уч. г. создается стенгазета "Треугольник" и формируется общеуниверситетский актив студенческого движения, в который входят Владимир Бородихин и Людмила Фурманюк от ММФ, Вячеслав Дубровин от ФФ, Дмитрий Черных и позже Ирина Жешко от ЭФ и др.

          "В 1965--66 и 66--67 уч. годах студенческое движение активно развивается.... В это время создаются новые формы студенческого движения: клуб студенческой инициативы — КСИ, социологический кружок под руководством Л. Борисовой — единственной из преподавателей, участвовавшей в студенческом движении непосредственно и активно (Л. Борисова, Д. Черных и И. Жешко фактически создают студенческую социологическую службу), студенческий киноклуб — Виктор Матизен и др. Студенческое движение вносит  [ оказывает? МК] свое влияние и в такие общие мероприятия университетского комсомола, как студенческие целинные и строительные отряды".

         Наконец, еще одна цитата:

         "Вообще же, я считаю последним годом организованного оппозиционного студенческого движения 1967--68 учебный год. В это время распадается руководящая группа и межфакультетская связь, теряется инициативная, авангардная роль оппозиционного актива, проявляется деятельность одиночек и малых конспиративных групп. Тогда же примерно возникает рептильно-маёвочное движение. Может быть, я и ошибаюсь, но по-моему, это происходит в "этот год великих дат", а осенью 1968 года студенческое движение организованной целостности собой уже не представляло".

         Пока всё звучит вполне оптимистично, но вот... 
Интернеделя в НГУ

         "Завершающий этап организованного оппозиционного студенческого движения был сложен и продолжителен. Было ли оно разгромлено? Да, но его громили с самого начала, и такой особой акции, как погрома общественного движения в Академгородке в 1968 году, в университете не было. Громили преподавателей-подписантов, искали студентов, писавших по ночам лозунги на стенах, но к студенческому движению в целом это уже не относилось".

         Итак, от исканий 1963-го к угасанию весной 1968 г. 1963-64 учебный год был периодом поиска и споров, следующий год – стал годом успешной деятельности, когда была создана структура движения и велась активная работа.

         Увы, Виктор Дорошенко пишет, что в 1965 году его исключают из института. К сожалению, не ясно, за что: какие-либо детали отсутствуют. Он восстанавливается только в 1967 году, да и то с условием, что он не будет больше проявлять активность. Правда, деятельность движения уже затихает и вскоре прекращается без каких-либо репрессий. Остается непонятным для меня, почему В.Дорошенко считает, что «...завершающий этап организованного оппозиционного студенческого движения был сложен и продолжителен».

         Не понял я и главного: какие все-таки были выработаны взгляды и концепции и на что. Поэтому непонятно и почему это движение он считает оппозиционным. В каких вопросах лидеров поддержали сотни студентов, а иногда и большинство.

         Я никогда не слышал в те годы об антитоталитарных взглядах да ещё и сотен студентов. Если такие взгляды были, да ещё и среди широких масс студентов, то почему об этом ничего не сказал автор 2-й статьи Геннадий Швецов, который был секретарем комитета ВЛКСМ НГУ, даже не намекнул. Тем более, если была оппозиционность да ещё и связанная с антитоталитаризмом, да при этом и в организованном массовом порядке, комитет комсомола не мог пройти мимо этого. Это бы прогремело не только в НГУ, не только в Академгородке, но и и вышло бы на самые высокие уровни обсуждения, вплоть до Политбюро.

         Вероятно, существуют протоколы заседаний комитета комсомола НГУ этого периода, а уж парткома НГУ – обязательно. но насколько я понимаю, историки там об этом ничего не нашли.

         Виктор Дорошенко пишет о каких-то сохранившихся документах, но каких именно, – никто не знает. Их пока никто не исследовал, и что в них, – неизвестно. Почему Виктор Дорошенко считает, что рано писать воспоминания, я понять не могу. Не понимаю я и того, что ему, вроде, неудобно писать о себе.

         Поскольку Виктор Дорошенко упомянул роль Эры Антоновны Севастьяновой, близкой подруги Клары Петровны Штерн, с которой я тоже знаком, я немедленно позвонил ей в Абакан, где она сейчас живет. Она мне кое-что рассказала и обещала написать. Так что, я жду ее письма. Но вот из того, что Клара и Эра мне рассказали, прежде всего запомнилось то, что к гуманитарному факультету (особенно к историкам) было привлечено повышенное внимание КГБ. Они вербовали стукачей, и видимо, их было много. Клара сразу сказала, что стукачом оказался один из руководителй студенческого движения, а Эра немедленно назвала его фамилию – Ревякин. Об остальном пока писать не буду, – подожду письма Эры Севастьяновой.

         Я уже несколько раз перечитал статью Виктора Дорошенко и выводы из нее, и сомнения в адекватности написанного им тому, что было на самом деле, не оставляют меня.

         Прежде всего, мне непонятно, кто конкретно был носителем «выработанной идейной позиции» (тем более, что первый из списка В.Дорошенко оказался «стукачом») и кто был руководителем (или руководителями) студенческого движения. Да и сама идейная позиция "руководства" осталась для меня неясной.

         Не уверен я и в том, что «как студенчество, так и идеологическое руководство университета сознавали и постоянно ощущали оппозиционность организованного студенческого движения, его неподконтрольность, нонконформизм».

         Не думаю, что «в эти годы в университете шла постоянная, каждодневная, разносторонняя идейная борьба».

         Не думаю, что «...в этой борьбе с 1964 года по начало 70-х годов идеологическое руководство университета (партком НГУ) терпело общее поражение».

         Конечно, были идейные искания (кто будет с этим спорить?) и был доклад «От революции к культу» (где результаты этих исканий были, вероятно, сформулированы), но эти «искания» были характерны и для моих товарищей в Ленинградском политехническом институте сразу после смерти Сталина еще до ХХ съезда, а затем и после него, когда мы пытались найти новые формы работы комсомола, которые, как мы считали, «отстали от содержания». И тогда это сводилось к формам работы, а мы не считали наши искания студенческим движением.

         «Искания» и тогда в середине 50-х, и теперь, в середине 60-х, были, а «движения», я пока не увидел. Впрочем, может быть Эра Антоновна расскажет мне что-то такое, что я увижу, что сделал поспешный вывод.

         Хочется также остановиться на упомянутом Виктором Дорошенко «социологическом кружке под руководством Л.Борисовой, — единственной из преподавателей, участвовавшей в студенческом движении непосредственно и активно».

         Людмила Глебовна Борисова, которую я хорошо знал, была яркой личностью. В те годы она, по-моему преподавала в ФМШ и была аспиранткой НГУ. Впоследствии она стала крупным социологом, доктором наук. Друзья издали о ней книгу, которую я пока не читал, но, надеюсь, прочту. Годы ее жизни: 1931 -2004. К описываемому периоду она была лауреатом премии ленинского комсомола.
          Могу с полной ответственностью заявить, что Людмила Глебовна никогда бы не стала участвовать в студенческом оппозиционном движении, да еще в «антитоталитарном».  Она, на самом деле, была близка к студентам, и они её обожали. Она, как и некоторые другие молодые преподаватели, позволяла себе некоторый идеологический эпатаж, но не более того. Они, эти молодые преподаватели общественных наук не были самоубийцами, твердо знали за какие рамки нельзя выходить. Я ещё буду говорить об этом, обсуждая события 1968 года, связанные с «Письмом 46-и», которое Л.Г.Борисова (как и ее муж) подписала.

         Так что написанное в этой статье Дорошенко, скорее всего, не то, что было на самом деле, а то, что сегодня некоторым хотелось бы увидеть в прошлом.

         Я лично знал тогда каждого студента мехмата, а дома у нас был Володя Штерн, до 1964 года студент мехмата, который всегда был, что называется на самом острие общественной мысли. Уверен, что если бы что-либо на самом деле было, без него бы не обошлось, а с нами бы он немедленно поделился. Его, окончившего НГУ в 1963 году, это «общественное оппозиционное движение» не коснулось, - он ничего о нем не знает, - я спрашивал. Клара Штерн, в те годы студентка гуманитарного факультета, историк, жена Володи Штерна и близкая подруга Эры Севастьяновой, учившаяся с ней в одной группе, знает, что был кружок по изучению трудов Ленина, но никогда не слышала об оппозиционном студенческом движении.

         Хочется поэтому попросить всех, кого упомянул в своей статье Виктор Дорошенко, написать, что они помнят об этом периоде своей учебы в НГУ. Хочется, чтобы и сам Виктор написал об этом подробнее. Ну, и, конечно, ждем письма Эры Антоновны Севастьяновой.

         Еще несколько слов. На персональном сайте журналиста-филолога Н.В. Гладких http://gladkeeh.boom.ru/Colleagues/Doroshenko.htm помещены три работы В.Л. Дорошенко: "Что такое право?". ЭКО: Всероссийский экономический журнал. – Новосибирск, 2002. - № 3. – С. 120-137, «Интеллигенция в щели между Россией и Европой / Беседовал Виктор Матизен». Общая газета. – 2005. – № 9 (55). и «Федр Платона» (2008).
          О самом Викторе Леонидовиче Дорошенко на этом сайте написано следующее:
           "Виктор ДОРОШЕНКО – новосибирский историк, философ и культуролог. В конце шестидесятых закончил гумфак НГУ. Два последующих десятилетия находился в интеллектуальном подполье, писал в стол. В годы перестройки напечатал цикл статей в газете "Наука в Сибири" и большую работу "Ленин против Сталина" в журнале "Звезда". Читает лекции в НГУ и физматшколе при НГУ".
          Можно еще добавить, что Виктор Леонидович Дорошенко  работает в НГУ, он доцент Специализированного учебно-научного центра.

Продолжение следует

Был молод я
  • mikat75

Академгородок, 1964. Пост 41. Шостакович, Маскарад, Снова о Лысенко, Любочка сменила работу

Продолжение главы Академгородок, 1964.

см. Академгородок, 1964. Пост         1 - 1011 -  2021 - 30,   313233,  3435,   36,   37,   38,   39,   40.
См. также предыдущие главы: Академгородок 1959, 1960, 19611962 и 1963 гг.
      



почему я изменился и что во мне изменилось

 

Сердце будет пламенем палимо

Вплоть до дня, когда взойдут, ясны,

Стены Нового Иерусалима

На полях моей родной страны.

Николай Гумилев

          В конце 1964 года я осознал, что мои взгляды на жизнь очень сильно изменились. Какие же события больше всего повлияли на меня (а, может быть, и на моих друзей, – хотя одни и те же события воздействуют на каждый индивидуум по-своему), изменили мой взгляд на советскую систему, привели к тому, что я начал считать ее репрессивной, подавляющей малейшее отклонение от общепринятых концепций, устраняющей сомневающихся, а тем более несогласных. Попробую восстановить их.

          Первым и, несомненно, главным событием – шоком, – было разоблачение культа Сталина на ХХ съезде КПСС 25 февраля 1956 года. После этого в ВУЗах, где мы учились в то время, прошли дискуссии в комсомольских организациях по самым разнообразным вопросам, в том числе и о роли комсомола, о формах его работы и их содержании, и по различным политическим вопросам. Это были довольно безобидные дискуссии. Но уже осенью мы читали второй том Альманаха «Литературная Москва» с рассказом Яшина «Рычаги». Читали, как откровение, поскольку он решился вслух сказать, то что мы думали, но не осмеливались высказать. В конце концов, дело не только в комсомоле. В наших умах что-то тронулось. Пропала бесконечная вера в вождя, впитанная с молоком матери, взлелеянная школой и умелой пропагандой.

           Вторым событием, произошедшим в тот же год были советские танки на улицах Будапешта. Вряд ли кто-нибудь из тех, с кем я был дружен, хотел, чтобы Венгрия откололась от советского лагеря, но жестокость, выказанная обеими сторонами в ноябре 1956 года, меня поразила. Мне ведь всегда внушали, что советская система самая гуманная в мире. А уже в декабре (или в январе следующего года) мне рассказывали о только что прочитанном на закрытых партсобраниях письме ЦК КПСС «Об усилении борьбы с антисоветскими элементами», и я ужаснулся:

          – Неужели снова будут применяться репрессиии за политические убеждения, как при Сталине?

          «Несанкционированные» встречи литературной молодежи на площади Маяковского, начавшиеся в 1958 году в Москве прошли для меня почти незамеченными, хотя я и слышал о них. Но вот третьим главным событием стала ожесточенная кампания против Пастернака в октябре 1958 года, который опубликовал за рубежом свой роман «Доктор Живаго». Я уже с самого начала был на стороне Пастернака и хорошо помню, как мы все возмущались той травлей, которая была организована в газетах. Мы были вместе с Пастернаком и негодовали по поводу вмешательства некомпетентных вождей в литературу, хотя даже мысли не было выступить вслух или написать куда-нибудь протест.

          Гонение на академика Дубинина и генетиков, которое я мог лично наблюдать, – было четвертым необыкновенно сильным воздействием на мою душу. Я переживал за гонимого ученого и его последователей, которые жили и работали рядом со мной. Я видел, что крупные ученые СО АН, включая Михаила Алексеевича Лаврентьева, ценят Дубинина, пытаются дать ему возхможность проводить исследования на благо страны. Спасают его, в конечном итоге. Это было для меня ярким примером. Они не лезли на рожон, действовали осторожно, но не смели не ослушаться власть, несмотря на ее некомпетентность, даже невежество.

          А потом появился поэтический журнал «Синтаксис» Александра Гинзбурга, – и мы с удивлением рассматривали машинописные тонкие чуть ли не папиросной толщины листы бумаги, на которой стихи были напечатаны. Слова «самиздат» тогда еще не было, но его первое дитя уже появилось. Скорее всего, до нас это дошло в 1960 году, уже в Академгородке. И, держа в руках первое самиздатовское издание, я знал, что держу нелегальную литературу, за хранение и передачу которой наказывают. И все-таки держал и никому не говорил об этом. Да-а, я с юности усвоил, что надо молчать. И помалкивал. Потому что знал, что вокруг нас есть люди, которые доносят, «стучат». Появление «самиздата» – пятое событие, повлиявшее на меня.

          Шестое, очень важное событие – это повесть Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича», опубликованная в конце 1962 года в «Новом» Мире» Твардовским. Я и до этого читал написанные разными авторами, отсидевшими в лагерях, свои «одиссеи». Но столь мощного воздействия, как после чтения повести Солженицына, не было. «Иван Денисович» потряс меня до основания. Что-то во мне тогда перевернулось, и я стал другим, – более критичным и еще более осторожным.

          К очередным важнейшим событиям я отношу посещение Н.С.Хрущевым выставки в Манеже 1 декабря 1962. и началу кампании против «абстракционизма» и гонений на художников-авангардистов, а также встречи Хрущева с творческой интеллигенцией в Кремле в марте 1963 года. Это было наступление партии на культуру, и я это хорошо осознавал.

          И вот уже арест поэта – в феврале 1964 года был арестован молодой ленинградский поэт Иосиф Бродский, которого обвинили в тунеядстве. И теперь уже в самиздате распространяется запись судебного процесса, сделанная Вигдоровой.

          – Всё! Власть дошла до арестов, – подумал я тогда. Не вредителя арестовали, не валютчика, не шпиона, а поэта. К этому времени мы уже знали стихи Осипа Мандельштама о Сталине и судьбу поэта.

           Наконец, последнее событие – это снятие Н.С.Хрущева с партийных и государственных постов. До этого первое лицо партии и страны было неприкасаемым. Оказывается нет. Нам было сказано, что мы прожили 10 лет после Сталина в эпоху волюнтаризма и субъективизма. Деятельность Хрущева была "развенчана". «Наш Никита Сергеевич», оказывается ошибался, заблуждался и, вообще, вел нас по неправильному пути.

          – Значит, и партия шла по неправильному пути, – думал я. – Значит, и партия может ошибаться вместе с вождем. А где гарантия, что она не ошибется и при новом вожде.

           Кстати, новые вожди, в т.ч. и Брежнев казались мне какими-то мелковатыми.

          – То ли дело Ленин с его философскими трудами, такими, как «Материализм и эмпириокритицизм». Или его работы о государстве и революции. Да и у Сталина были труды, которые мы изучали. Например, «Основы ленинизма». И Собрание сочинений было и у того, и у другого. Хотя у Ленина много томов, а у Сталина много меньше. И я помнил, что мне говорил на даче мой сосед, которого потом за анекдот арестовали вместе с женой. Он уверял меня, что Ленин ученый, а Сталин нет. Мне тогда было лет 14. А что есть у Брежнева? Никаких трудов. И страстным трибуном он не был. Говорил медленно, окончания некоторых слов вызывали у меня внутреннюю улыбку – Например, «ленинизем», вообще некоторые слова выговаривал с трудом, читал речи по бумажке.

          Так что к новому вождю с самого начала большого почтения не было. Вот густые брови заметили сразу. Так что у него появилась и первая кличка «бровастый». До этого были ленинская бородка, калининская, бородка и буденновские усы. А теперь сразу знаменитыми стали брежневские брови. Мы еще не знали тогда, как много у народа будет поводов посмеяться над ним и даже передразнивать его.

          Длинный-длинный 1964-й год оказался переломным не только для меня. Так я сейчас думаю.

первое исполнение «Стеньки Разина»

          В Золотой долине существовал «Малый Дом ученых», основной деятельностью которого было накормить жителей высокого ранга – академиков, член-корреспондентов и членов их семей – недорогой и вкусной пищей. Вечером там иногда принимали гостей Академгородка – иностранных ученых и государственных деятелей различных стран. И наш комитет профсоюза тоже иногда договаривался об организации приема крупных деятелей советской культуры или профсоюзных работников из Москвы – из ЦК профсоюза или ВЦСПС.

          У нас в профсоюзном комитете не было денег на приемы, поэтому мы могли организовать такой прием лишь в случае, если Президиум СО АН оплатит столовой за угощение гостей. А Президиуму СО АН «представительские» деньги  на это выделялись.

          Вот я написал слова «иногда договаривался», а вспомнил только один случай, – мы принимали там осенью 1964 года композитора Дмитрия Шостаковича после исполнения его новой вокально-симфонической поэмы «Казнь Стеньки Разина» (на стихи Евгения Евтушенко). Симфоническим оркестром новосибирской филармонии дирижировал Арнольд Кац. Исполнялась поэма без вокала. Да и представили ее нам тогда просто «Стенька Разин».

          Это был нечастый случай, когда Кац согласился играть в зале ДК «Академия» на плохо приспособленной для симфонического оркестра сцене. вообще у нас в этом зале был заключен договор на цикл симфонических уонцертов и были проданы абонементы., поэтому Кац был вынужден привозить оркестр и играть на нашей самодельной сцене. В других случаях он просто отказывался играть.

          Шостакович был уже очень стар. Он сидел в зале, и по его лицу было видно, как он сопереживает каждой музыкальной теме, каждому нюансу исполнения, звучанию каждого инструмента. Шостакович тогда был в очередной опале. Но мы чествовали его как великого композитора, выражая ему свое восхищение, сначала после "Стеньки", долго не отпуская оркестр со сцены. Аплодируя, прежде всего, великому композитору. И было видно, как растроган Шостакович таким приемом. А потом чествование продолжалось в малом зале дома ученых, куда профсоюзный комитет пригласил человек тридцать ценителей музыки Шостаковича. В начале приема я произнес приветственную речь, а Любовь Николаевна прочитала ему стихи Булата Окуджавы «Ах, музыкант, мой музыкант»: 


Круглы у радости глаза и велики у страха,
И пять морщинок на челе от празднеств и обид...
Но вышел тихий дирижер, но заиграли Баха,
И все затихло, улеглось и обрело свой вид.

Все стало не свои места, едва сыграли Баха...
Когда бы не было надежд - на черта белый свет!
К чему вино, кино, пшено, квитанции Госстраха
И вам - ботинки первый сорт, которым сносу нет?

«Не все ль равно: какой земли касаются подошвы?
Не все ль равно: какой улов из волн несет рыбак?
Не все ль равно: вернешься цел или в бою падешь ты,
И руку кто подаст в беде - товарищ или враг?..»

О, чтобы было все не так, чтоб все иначе было,
Наверно, именно за тем, наверно, потому,
Играет будничный оркестр привычно и вполсилы,
А мы так трудно и легко все тянемся к нему.

Ах, музыкант, мой музыкант, играешь, да не знаешь,
Что нет печальных, и больных, и виноватых нет,
Когда в прокуренных руках так просто ты сжимаешь,
Ах, музыкант, мой музыкант, черешневый кларнет! 

          И видно было, как напряжение, в котором он был все это время постепенно спало. И его мятежная и чуткая душа поняла и приняла. Поняла, что он любим, что «Он среди своих». Приняла нас, как своих друзей. Шостакович понял, что его новая симфоническая поэма принята музыкальной общественностью, и Дмитрий Дмитриевич даже стал улыбаться.

          Правда, Владимир Иванович Немировский после вечера сказал Любе в шутку , что она допустила ошибку, выбрав эти стихи, потому что Шостакович думает, что это он Бах. Разумеется, оснований так говорить Владимир Иванович не имел: стихи были явно к месту. И мы все понимали, что вечер удался. В адрес Шостаковича и о музыке его «Стеньки» было сказано много теплых слов, но, конечно, все жалели, что в Новосибирске не нашлось исполнителя вокальной партии этой симфонической поэмы.

Сурен Переплетчиков

          На концерте и на приеме все время фотографировал Сурен Переплетчиков. Он предложил мне сделать альбом о Шостаковиче в Академгородке., назвав фантастически высокую сумму, которую, по его мнению, нам следовало заплатить за этот альбом. Эта сумма была чрезмерной, и я отказался, о чем сейчас жалею. Такая бы память о Шостаковиче осталась. У Сурена все фотографии были весьма художественные. Но я его недолюбливал за его назойливость и бесцеремонность.

          Наверное в его архиве эти фотографии сохранились. Вот бы посмотреть!

 

мне 30 лет, а я еще ничего в жизни не сделал

          2 ноября мне исполнилось 30 лет. Дома был скромный семейный ужин. Мы с Любочкой и Иринкой и Клара с Володей. Был тост за мое здоровье и за мое будущее, которое самому мне представлялось неясным. Потом был тост за Любочку. Потом за молодую семью Штернов ...

          С нами  были только Гарик Платонов с женой Инной. Других гостей не было.

          Я представлял себе тогда, что мне уже много лет. А я еще ничего в жизни не сделал. Под этим «ничего» я представлял тогда только науку. Мне казалось, что все остальное не так уж важно. Эта неудовлетворенность собой сидела во мне, как заноза. Но я ее запихнул куда-то в глубину и не показывал, что меня что-то гложет. Но неудовлетворенность была. Сидела во мне и грызла меня.

Любочка ищет работу

 

          В ноябре Любочка поняла, что больше с Волштейном она работать не может, и она решила посоветоваться с деканом естественного факультета, а им в это время был академик В.В.Воеводский, и попроситься на какую-нибудь другую химическую кафедру. Она рассказала ему, почему она хочет уйти, и Слав Славич, конечно, все понял. Он был чутким человеком. Все видел и все понимал. К сожалению, не все мог: На других кафедрах вакансий не было, и он был бессилен что-либо сделать для Любочки. Не мог он помочь ничем и в отношениях с Волштейном. Поэтому он откровенно сказал Любочке, что он ей сочувствует, но если придется выбирать между ней и заведующим кафедрой, он выберет безусловно сторону доктора химических наук, профессора и заведующего кафедрой.

          Не знаю, могла ли Любочка продолжать работать с Волштейном. Она все время ходила потухшая, у нее после каждодневных придирок и занудных разговоров с ним постоянно болел живот. Все указывало на то, что Любочка при своей эмоциональности и обостренном чувстве справедливости не могла больше терпеть его мелочных придирок и выходящих за пределы здравого смысла требований. Фактически эта работа разрушала ее физически. В последнее время у нее резко ухудшилось зрение, и она даже читать книги не могла. Она решила уйти от Волштейна, сразу, не дожидаясь конца семестра.
          Она уволилась по собственному желанию с 1 декабря, и когда она принесла домой трудовую книжку, я подумал сразу о том, что найти работу ей будет не легче, чем в первый раз, в 1960 году.

          Потыркавшись в несколько мест в течение пары недель, Любочка поняла, что самостоятельно устроиться на работу не удастся. Поэтому она решила позвонить Воеводскому. Тот, разумеется, все понял с полуслова и пообещал помочь. На следующий день Любочке позвонили из отдела кадров Института катализа и пригласили зайти. Любочка могла претендовать на должность младшего научного сотрудника, но в это время она не чувствовала в себе неоходимых физических и моральных сил для такой работы, поэтому она попросилась на должность ст.лаборанта. Так ее приняли в лабораторию к.х.н. Сидоренко.

драма Лермонтова «Маскарад»

         К Новому 1965 году Арнольд Пономаренко поставил сцену из драмы М.Ю.Лермонтова «Маскарад». Любочка с партнером играли на сцене ДК «Юность». Костюм для роли Нины ей дала Зина Выскубенко. Ее сестра Элла Шабловская, художник-дизайнер, которая жила в Москве и вместе с мужем, тоже художником-дизайнером оформляла интерьеры международных выставок, бывала нередко и за границей на выставках СССР за рубежом. Оттуда она привозила всевозможную одежду, которую, поносив, передавала Зине. В советских магазинах ничего подобного найти было невозможно. Про костюм Арбениена я ничего сказать не могу. Не знаю. И Любочка не помнит.

          Через несколько дней, услышав по радио записанную сцену, Любочка ужаснулась. Ей казалось, что она говорила очень эмоционально, теперь же ее голос показался ей лишенным этой выразительности.
          Мне, правда, так не показалось.

разоблачение Лысенко

 

"Наша сила в том, что [нас] выпестовала родная партия большевиков, дорогая социалистическая родина. Наша сила в том, что мы в своей работе руководимся дарвинизмом, руководимся великой теорией Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина. Если отнять у нас все это, мы станем бессильными".

Т.Д.Лысенко. Мой путь в науку. Газета" Правда", 1937 (1)

          Только в 1964 г. после отставки Н.Хрущева официальное разоблачение Лысенко, наконец, состоялось. 

Уже через месяц, 22 ноября, я с удивлением обнаружил в газете "Правда" статью директора Института цитологии и генетики СО АН Дмитрия Константиновича Беляева:

          "Произвол в отношении генетики особенно проявился в 1948 году. После известной августовской сессии ВАСХНИЛ генетика была объявлена буржуазной лженаукой, идеализмом, метафизикой и т.д. Нет ничего ошибочнее этих утверждений. Наука, изучающая материальные структуры, явления и процессы, вскрывающая законы, ими управляющие, использующая эти законы для практики, не может быть ни идеалистической, ни метафизической". 

          Я понял, что лед тронулся. И действительно, вскоре 
Комиссия АН СССР и ВАСХНИЛ рассмотрела материалы научной школы Т.Лысенко. Результаты работы комиссии были опубликованы в журнале «Вести» АН СССР, серия биологическая за декабрь 1964 г. и январь 1965 г. Обнаружили также, что академик трех академий СССР не имеет никакой ученой степени. Лысенко был освобожден от должности директора института генетики АН. 

          Чем же он взял сначала Сталина, а потом Хрущева? Какие основные идеи выдвинул Лысенко, благодаря которым он пользовался его поддержкой? Вот они, незамысловатые, но очень нужные стране, правительству, чтобы накормить народ:

– новый сорт пшеницы за 4 года – Сталин: «Браво т. Лысенко!»;

– превращение яровой пшеницы в озимую, и наоборот;

– торфяные перегнойные горшочки;

– новая порода коров с высоким содержанием жира.

          Примерно через 4–5 лет старая идея заменялась на новую многообещающую идею, а провал старых обещаний замалчивался.

          Была ли под его предложениями «научная основа»? Да, мичуринская марксистко-ленинская биологическая псевдонаука. Буржуазную же генную теорию Лысенко отвергал, - он объявил ее неверной и бесплодной.

         Главный метод, который постоянно использовал Лысенко, чтобы сокрушить своих врагов, был очень прост:

– Я вот-вот выдам решение продовольственной проблемы страны, но мне мешают. Поэтому выбирайте: или они, или я!

путь Лысенко в «науку»

          Лысенко родился в 1998 году в селе Карловка Полтавской губернии в крестьянской семье.

          Здесь и далее я в основном цитирую унигу Валерия Сойфера «Власть и Наука» (История разгрома коммунистами генетики в СССР). Издание четвертое, переработанное и дополненное. Вашингтон, 2001, размешенное на сайте http://www.pereplet.ru/text/lisenko/Chapter1final.html.

          Как и все крестьянские дети, Лысенко сызмальства трудился – и в поле и по хозяйству. «Постигать грамоту он начал поздно:лишь тринадцатилетним пареньком попал в двухклассную деревенскую школу. Окончил ее в 1913 году, а потом посчастливилось учиться в Полтаве в Низшей садоводческой школе еще два с небольшим года. Осенью 1917 года его приняли в знаменитое Училище земледелия и садоводства в Умани.

          Однако нормальной учебе помешали события той поры. Шла Первая Мировая война, и небольшой городок Умань (в то время 29 тысяч жителей) оказался в зоне противоборства разных армий. <…> Окончательно красные овладели городом только в 1920 году, когда Лысенко как раз заканчивал училище. Получилось, что все три года, пока он числился слушателем, ни о какой нормальной учебе говорить не приходилось. Неудивительно, что окончивших надо было доучивать. С этой целью Лысенко послали на несколько месяцев в 1921 году в Киев на курсы, организованные Главсахартрестом. Оттуда практикантом попал он на небольшую Верхнячскую селекционную станцию (сейчас Верхнячск - поселок в Черкасской области), а через два месяца переехал в Белую Церковь на селекционную станцию Сахартреста. В Белой Церкви он получил свой первый должностной титул - специалист по селекции свеклы.

          ...В 1922 году <…> поступает в Киевский сельскохозяйственный институт, на заочное отделение, которое заканчивает в 1925 году по специальности агрономия».

          Распределяется Лысенко в город Ганджу (в советское время - Кировабад) на Азербайджанскую Центральную опытную селекционную станцию им. Орджоникидзе. Там он зачисляется «... на должность младшего специалиста».

          Ганджийская станция была одним из филиалов вавиловского ВИРа.

          «Благодаря энтузиазму Вавилова все оказавшиеся в зоне его внимания учреждения зажили бурно».

          Так крестьянский сын оказался связан с академиком Н.Н. Вавиловым, директором этого института. Продолжаю цитировать книгу В.Сойфера:

          «За первый год Лысенко успел посеять один раз горох». Задание ему выдал руководитель станции. «Зима 1925-1926 года оказалась мягкой и к весне посевы дали хорошую вегетативную массу. Результат обнадеживал. Если бы в последующие годы обнаруженный факт подтвердился, то Азербайджан мог бы получить полезную культуру для улучшения кормовой базы. Пока же один единственный опыт, к тому же случайно пришедшийся на благоприятный год, еще мало что значил. Неясно было, как поведут себя осенне-зимние посевы в более холодные и сухие зимы. Надо было продолжить работу, повторить посевы еще и еще раз.

          Но случилось иное. Произошло событие, перевернувшее жизнь Лысенко и направившее ее течение по новому руслу. Ганджийскую станцию посетил в 1927 году маститый публицист, печатавший свои очерки в "Правде", Виталий Федорович. Корреспонденту понадобился прототип на роль героя из рабоче-крестьянской среды, и заезжему журналисту представили Лысенко. Два дня он занимал Федоровича рассказами, водил по полям, показывал посевы. Увиденное воодушевило корреспондента, и он попытался создать вокруг первого опыта, интересного по замыслу, но скромного по результату, настоящий "вселенский звон". В газете "Правда" появилась его большая статья "Поля зимой". В ней начинающий агроном, импонировавший автору крестьянским происхождением, был расхвален. В полном согласии с веяниями времени корреспондент умилился даже тем, что его герой не блистал образованностью:

"...университетов не проходил..., мохнатых ножек у мушек не изучал, а смотрел в корень".

          Корреспондент писал о Трофиме восторженно и даже величал его профессором (правда, не без юмора - "босоногим профессором").
          Федорович отмечал, что Лысенко стремился создать о себе впечатление, как о человеке, озабоченном одной думой - как помочь крестьянам прокормить себя и скот в этом благодатном краю. Объясняя цель его работы, Федорович писал: 

          "Но если растет трава, а человек нищий, как не подумать, - нет ли в научной копилке какого подкрепления, нельзя ли протащить на зимние поля Закавказья какую ни на есть культуришку?"

          Корреспондент рассказывал, как за те два дня, что Лысенко таскал его по полям, он старался выглядеть аскетом, был глубокомысленно молчалив, цедил слова сквозь зубы, говорил восторженно лишь об экзотических растениях, таких как арахис. Федорович повествовал:

                         "Он шел быстро, на пшеницу смотрел неприязненно".

          Лысенко успел донести до ушей заезжего журналиста разные занятные вещи, выказал неприязнь не только к пшенице, но и к местным порядкам и обычаям. Не нравилось Лысенко и то, как поют в Азербайджане, и как живут. Всего один раз за два дня он улыбнулся - когда вспомнил о любимых украинских варениках с вишней, какие готовила мама. Вообще, как человек, Лысенко произвел впечатление неважное, и Федорович дал ему удивительную характеристику:
          "Если судить о человеке по первому впечатлению, то от этого Лысенко остается ощущение зубной боли - дай бог ему здоровья, унылого он вида человек. И на слово скупой, и лицом незначительный, - только и помнится угрюмый глаз его, ползающий по земле с таким видом, будто, по крайней мере, собрался он кого-нибудь укокать".

          Но о его многообещавшей работе с горохом журналист отозвался с завидным уважением: 

          "Лысенко решает (и решил) задачу удобрения земли без удобрений и минеральных туков, обзеленения пустующих полей Закавказья зимой, чтобы не погибал скот от скудной пищи, а крестьянин-тюрк жил зиму без дрожи за завтрашний день...

У босоногого профессора Лысенко теперь есть последователи, ученики, опытное поле, приезжают светила агрономии зимой, стоят перед зелеными полями станции, признательно жмут ему руку..."

          Я еще немного процитирую В.Сойфера: 

          «...Видавший виды столичный журналист поступил просто (или цинично?) –властями взят курс на выдвижение людей от сохи и станка, так почему бы и не присочинить о славном решении еще одной вековечной и такой острой проблемы. Решении, ставшем возможным благодаря подвижничеству "босоногого профессора"!

          В журналистских кругах о Федоровиче шла дурная слава. При нем замолкали острословы и критиканы. Но не он один грешил доносами, да и не имело это касательства к данному конкретному случаю. Федорович своей несерьезностью, презрительным отношением к настоящим ученым стимулировал Лысенко на новые такие же "подвиги". Как посланец Князя Тьмы он набросил темное покрывало на Трофима, и с этого момента все последующие его деяния несли на себе печать поспешности , дьявольского блеска и позорной несерьезности. Даже невинные, на первый взгляд, строчки о тех, кто изучает "мохнатые ножки у мушек", стали звучать набатом в мозгу новатора и на всю жизнь отравили его душу ядом ненависти и к самим мухам - излюбленному объекту генетиков, и к науке генетике как таковой - трудной для понимания людям полузнания. Так, счастливо начавшееся научное повзросление Лысенко, попавшего в хорошее место, в заботливые руки вавиловских соратников, вдруг в одночасье оборвалось».

          Дальше я писать не буду. Все последующие события подробно изложены на упомянутом мною сайте.

          Приведу только выдержку из Википедии. То, что на сегодня осталось в памяти о его научных и прочих делах: 

          «Как агроном Трофим Лысенко предложил и пропагандировал ряд агротехнических приёмов (яровизация, чеканка хлопчатника, летние посадки картофеля). Большинство методик, предложенных Лысенко, были подвергнуты критике такими учёными, как П.Н.Константинов, А.А.Любищев, П.И.Лисицын и другими, ещё в период их широкого внедрения в советском сельском хозяйстве. Выявляя общие недостатки теорий и агрономических методик Лысенко, его научные оппоненты также осуждали его за разрыв с мировой наукой и хозяйственной практикой. Некоторые методики (как, например, методика борьбы со свекловичным долгоносиком, предложенная венгерским энтомологом Яблоновским) были известны ещё задолго до Лысенко, однако не оправдали ожиданий или являлись устаревшими. Автор теории стадийного развития растений. С именем Лысенко связана кампания гонений против учёных-генетиков, а также против его оппонентов, не признававших «мичуринскую генетику». Поддерживал теорию О.Б.Лепешинской о новообразовании клеток из бесструктурного «живого вещества», впоследствии признанную как антинаучное направление в биологии».

          А у меня в памяти осталось, как он несколько раз вскакивал с места на общем собрании АН СССР в Доме Ученых и требовал от академика Келдыша объяснить ему по поводу тяжелых и позорных страниц в развитии советской науки и об ответственности, которую он несет за это, о чем сказал в своем выступлении академик Сахаров. Вскакивал, говорил, но сочувствия не находил. И у меня тоже.

Окончание главы следует