Михаил Самуилович Качан (mikat75) wrote in academgorodock,
Михаил Самуилович Качан
mikat75
academgorodock

Categories:

Как я попал в Академгородок. Пост 1.

как меня не пускали в Сибирь

 

– Мы бы вас взяли, но нам нужен сотрудник со знанием высшей математики.

– Я окончил мехмат.

– Очень хорошо, но нужно также знать ядерную физику.

– Я также окончил физфак.

– Замечательно! Но дело в том, что в Ашхабаде у нас есть подшефное предприятие, так что нужно знать туркменский язык.

– Я знаю туркменский язык.

– Долго ты ещё будешь надо мной издеваться, жидовская морда?!

Еврейский анекдот

 

В начале марта 1959 года у нас с Любочкой было прекрасное настроение, – нас ожидала новая жизнь в новосибирском Академгородке. Мы распланировали, что втроем с маленькой Иринкой поедем на поезде до Москвы, а там в Представительстве Сибирского отделения АН СССР при Академии наук я получу направление на работу, с которым и поеду дальше в Новосибирск. Любочка же полетит с годовалой Иринкой в Батуми к родителям. Потом я вызову их, как только у меня будет хоть какое-нибудь жилье.

Мы строили захватывающие дух планы, которые, как впоследствии оказалось, не имели ничего общего с реальностью. Конечно, мои родители были огорчены нашим отъездом в Сибирь, но они понимали меня, мою веру в то, что мое будущее там, где делается большая наука. Мама не сомневалась, что я стану крупным ученым (ее заветная мечта), и это несколько скрашивало горечь расставания с нами и особенно с их внучкой. Да и условия жизни в Ленинграде в последние несколько месяцев были совершенно невыносимыми – семь человек – в одной 24-метровой комнате.
          Собрав наши пожитки, мы отправили их малой скоростью в Новосибирск. Вещей было немного, но все же набралось на несколько ящиков, – одежда, посуда. У нас были даже хрустальные вазы, которые нам подарили на свадьбу. Упаковкой занимался папа. Он делел это сверхтщательно. Хрусталь и стекло перекладывал ватой, чтобы не побилось. Ящики оклеивал бумагой и перевязывал веревками. Мама подарила нам книжную полку из дуба, на ней всегда стояли мои книжки, и письменный стол, который служил еще маме в ее студенческие годы, а потом мне. Это были мои любимые вещи, наверное, для мамы они тоже были любимыми. Расставаясь с нами, они плакали.

Наша семья в Ленинграде в декабре 1958 г:

папа, дочка Иринка, мама в 1-м ряду,
сестра Аллочка, жена Любочка, я и брат Боренька – во 2-м.

 




           Незадолго до отъезда мы сделали фотографию на память.Трудно сейчас понять, что в те далекие годы расстояния измерялись другими мерками. Самолеты только-только начинали возить пассажиров, и ими практически еще никто не летал. Ездили в основном по железной дороге, но из Ленинграда не было ни прямого поезда, ни прямого вагона. До Новосибирска надо было ехать трое суток и при этом еще пересаживаться в Москве на другой поезд. Билеты были для нашей семьи недешевы. Вообще, для родителей мы уезжали на край света, и было непонятно, когда мы свидемся. Сама поездка в Сибирь в глазах многих людей была если не подвигом, то, по крайней мере, самоотверженным поступком: «Как? Из Ленинграда? В Сибирь?» Все знали, что повсюду в СССР было голодно, – советское правительство кормило население только двух городов – Москвы и Ленинграда.

Приехав в Москву утром, мы остановились у моего двоюродного брата Миши Качана (Михаила Бенциановича), а я сразу поехал сначала в Министерство Высшего и среднего специального образования за направлением на работу и, получив его, отправился в Академию наук на Ленинский проспект. Представительство СО АН было на первом этаже. Меня принял кто-то из Управления кадров Сибирского отделения АН и попросил заполнить анкету. Мне пришлось довольно долго ждать, пока ее «изучали». Я-то по простоте душевной думал, что мне сразу выдадут направление и скажут адрес, куда надо ехать. Откровенно говоря, я рассчитывал, что мне дадут в качестве подъемных немного денег, хотя бы на проезд из Москвы в Новосибирск. То, что дальше произошло, явилось для меня полной неожиданностью. Немолодой полноватый человек из отдела кадров по фамилии Лушников сказал мне, что направление мне было выдано по ошибке, что в Институте гидродинамики, куда меня направили, свободных мест нет.

– Но Институт гидродинамики подал официальную заявку, меня распределили туда на работу, значит свободные места были? – недоумевал я.

– Все укомплектовано, – был жесткий ответ.

– Что же мне делать? У меня семья, маленький ребенок. Мы спланировали нашу жизнь, снялись с места, выписались из Ленинграда, отправили вещи малой скоростью, даже мебель, – настаивал я.

Но все было бесполезно, у человека, говорившего со мной, был равнодушно-холодный взгляд, и я заметил, что он выражал еще и удивление, как это я не понимаю таких простых вещей.

– Вы можете снова обратиться в Управление кадров Вашего Министерства, выдавшего Вам по ошибке направление, – сказали мне напоследок.

 Здесь я должен разъяснить тебе, моему читателю, смысл произошедшей сцены. При советской власти все выпускники высших учебных заведений распределялись в обязательном порядке на работу. Три года после окончания ВУЗа нужно было отработать там, куда пошлют. Исключения делались для немногих, нужны были веские причины, чтобы получить "свободный" диплом, но тогда надо было устраиваться на работу самостоятельно. Я получил "распределение ра работу", и оно обязывало меня работать три года в Институте гидродинамики СОАН. Обязывало меня, но, как оказалось, не обязывало Институт гидродинамики меня принять на работу.

 Почему они от меня отказались? Это не составляло для меня никакого секрета. Я кожей почувствовал, что они меня не взяли, потому что я еврей. Я это знал с первой минуты, когда мне отказали. Это было написано на физиономии кадровика. Они отказывали, придумывая любой предлог, и никогда не говорили правды, потому что формально антисемитизм считался в Стране Советов преступлением.

– Обращусь к академику Работнову, который говорил с моим заведующим кафедрой Анатолием Исааковичем Лурье и просил у него молодых специалистов, – думал я, – он же заместитель директора Института.

Однако секретарь в приемной сказала, что Юрий Николаевич Работнов находится в Академгородке. А Эдуард Иванович  Григолюк здесь не бывает. Член-корреспондент Григолюк был заведующим отделом прочности, где я должен был работать.

Что было делать. Все было против меня.

– Тогда к самому академику Лаврентьеву», – решил я.

Михаил Алексеевич был за границей.

– Он прилетит через три дня, но здесь будет только один день, а потом улетит в Новосибирск, – видимо, из-за моего расстроенного вида секретарь прониклась ко мне сочувствием.

Говорить пока было не с кем. Был уже вечер, и я поехал домой, где с нетерпением меня ждали Любочка и Миша.

– Типичный случай, – сказал Миша, – они тебя не возьмут. Плакал твой Академгородок.

– Миша работал главным специалистом в одном из оборонных институтов радиотехнического профиля.

– В таких институтах, – продолжал Миша, – много секретной тематики, и евреев туда не берут. Я слышал, что Институт гидродинамики и сам академик Лавреньев занимаются использованием взрыва в мирных целях. А где мирные, – там и военные. У него могут работать евреи, но только те, кто уже работает там. Есть секретная директива, ее знают немногие – директор, зам директора по режиму и кадрам, может быть еще один-два человека, – евреев на работу не принимать. Ищи работу, Миша.

Я печально смотрел на Любочку. Вот так глупо начинается наша новая жизнь. Почему-то я чувствовал себя немножечко виноватым.

– За что? – спрашивал я себя. – За что меня не взяли на работу? За то, что я еврей? Никто не проверял, что я знаю, что умею и могу, какие у меня способности. Просто так, взяли и отказали, потому что в пункте пятом анкеты, которую я заполнил, было написано – «Национальность: еврей». Чувство вины быстро прошло, его сменило чувство ответственности перед семьей. Ответственность, но не вина за те трудности, которые возникли?

– Все преодолею, – подумал я, – всего добьюсь. И будет у меня интересная работа, и будет жилье – все будет.

– Я тоже верю в это, – сказала Любочка.  – Поезжай в Министерство высшего образования, – может быть, помогут.

Утром я поехал в Управление кадров Министерства, в отдел распределения молодых специалистов. Я протянул работнику отдела направление, которое получил только вчера и объяснил, что Сибирское отделение АН СССР от меня отказалось, т.к. в Институте гидродинамики не оказалось свободных мест.

Он взял мое направление, попросил подождать в коридоре и стал куда-то звонить.

– Он звонит им, – понял я. – Интересно, что они ему говорят.

Но я так и не узнал, как они ему объяснили по телефону свой отказ. Но, видимо, как-то достаточно убедительно для него, потому что он сказал мне:

– Да, они отказались от Вас. Они имеют право на это. Это не связано с Вами персонально, у них нет свободных мест для приема молодых специалистов. Мы Вам можем предложить другие места на выбор: Коломенский тепловозостроительный завод, Курчатовский институт в Калининграде под Москвой и еще вот тут (он назвал какое-то третье место на Южном Урале). Поезжайте, поговорите с ними. Они тоже подавали заявки на молодых специалистов, но мы полностью их заявки не сумели удовлетворить. Я знал, что за названиями скрываются научно-исследовательские институты с секретной тематикой и готов был работать на любом из них.

Разговор на тепловозостроительном заводе, куда я вначале поехал, был очень похож на разговор в Академии наук. Очень приветливо встретили.

– Да, нам очень нужны молодые специалисты с Вашим профилем подготовки.

И совершенно другое выражение лица после прочтения моей анкеты.

– К сожалению, у нас не оказалось свободных мест.

В Курчатовский институт был распределен один из студентов моей группы. Он уже начал работать, и у меня был его номер телефона. Я ему позвонил, и он меня встретил и провел в бюро пропусков:

– Хорошо, что ты позвонил мне. У нас в отделе нехватает работников по нашей специальности. Много интересной работы.

Вызвали кого-то из отдела кадров. Снова улыбающееся приветливое лицо, снова анкета с ее пятым пунктом, потом опять безразличное лицо со стандартным ответом:

– По вашей специальности у нас вакансий нет.

Мой однокурсник раскрыл рот от изумления.

Я понял, что никуда таким образом не попаду. Было ощущение, что искупался в дерьме.

– Вот он реальный мир, который отринает меня, – думал я. – Кадровики на то и существуют, чтобы поставить заслон евреям. Но чем же я отличаюсь от моих однокурсников. Чем я хуже их, что меня не берут на работу. Я думал, что государству нужны молодые способные научные силы. Я закончил институт с лучшими оценками, чем мой однокурсник, но его приняли на работу, а меня нет. Я патриот моей страны, я воспитан в стремлении принести пользу моей стране. Я готов отдать работе все мои силы, проявить все качества, на которые способен. Но кому-то это совершеннно не нужно. Значит, дело не в способностях. Значит, пусть задачи решаются медленнее или совсем не решаются. Им на это наплевать. Они просто не хотят принимать меня на работу, потому что в пятом пункте анкеты записано не "русский", а "еврей". Нет, от меня так просто не отделаетесь. Я буду бороться!

Вернувшись в Москву, я заехал на центральный телеграф и позвонил в Ленинград моему заведующему кафедрой.

Анатолий Исаакович, – сказал я ему, – меня никуда не берут. Я ему рассказал о моих перипетиях, и он только кряхтел, слушая мой горестный рассказ.

– Возвращайтесь в Ленинград, – сказал он. – Я попробую помочь Вам.

Вернувшись к Мише домой, я еще раз повторил мой рассказ ему и Любочке. Нам все было ясно в создавшейся ситуации. Неясно было, что делать дальше. Мы решили, что  Любочка с Иринкой, как и предполагалось раньше, отправится в Батуми к ее родителям, а мне, поскольку до приезда академика Лаврентьева в Москве делать было нечего, поехать в Ленинград и поговорить с профессором Лурье, А потом вернуться в Москву и поговорить с академиком Лаврентьевым. Мы верили, что справедливость восторжествует, а Любочка верила в меня. И только Миша сказал, что надо принимать предложение профессора Лурье, устраиваться на работу в Ленинграде и позабыть о Сибири.

На следующий день я проводил Любочку с Иринкой до аэровокзала на Ленинградском проспекте. Оттуда они на специальном автобусе уехали в аэропорт. Я остался один. На душе «кошки скребли».

Потом я поехал на Ленинградский вокзал и взял самый дешевый билет на поезд в Ленинград. Денег не было. Настроение было ужасное. Будущее, еще недавно казавшееся светлым и ясным, теперь рисовалось в тумане.

– Неужели оставаться в Ленинграде? Здесь непросто будет получить интересную работу, добиться значительных успехов в науке, – думал я. – Своего жилья не будет много лет, – значит, мыкаться по съемным углам. Сколько лет так жить? Любочке на работу будет устроиться трудно. Евреев с улицы не берут. А рекомендации никто не даст.

Я лежал на второй полке в комбинированном вагоне. И мысли одна горше другой приходили мне в голову. Поезд шел долго, каким-то кружным путем, и прибыл в Ленинград поздним утром. Приехал домой на улицу Восстания, там меня ждала телеграмма, – Любочка с Иринкой долетели благополучно. Папа был на работе. Я рассказал маме сложившуюся ситуацию. Позвонил на кафедру и выяснил, что Анатолий Исаакович будет завтра.

Анатолий Исаакович Лурье был участлив и озабочен.

– Вот адреса и телефоны, сказал он, – ты можешь пойти в любое из этих пяти мест. Тебя всюду возьмут и вряд ли будут придумывать причины, по которым тебя не будут принимать. Не посмеют.

Мне очень понравилось это «не посмеют».

 Сегодня я уже не помню весь этот список организаций. Это были Институты и крупные заводы с СКБ (специальные конструкторские бюро). Среди них, видимо не было оборонных предприятий, но лурьевское «не посмеют», говорило о том, что и в сугубо гражданских предприятиях и организациях действуют «правила», установленные для приема евреев на работу.

 В списке был «Механобр», занимавшийся обогащением сырья (полезными ископаемыми), разработкой оборудования и т.п. Мне не хотелось этим заниматься, я мечтал о более «высоких» сферах науки. Но я понимал, что для специалиста в области прочности или автоматического регулирования, каковым я был, расчетной работы там будет много. Рутинной работы. Мне же хотелось заниматься научной работой, – создавать новое, изобретать то, что еще никто не сделал. Я хотел попробовать себя именно в этом. Я верил, что у меня это получится.

Тем не менее я поехал на Васильевский остров, где находился «Механобр». Там мне тоже дали анкету, при этом процедура происходила настолько типично, настолько похоже на то, что уже трижды повторилось в Москве, что мне расхотелось заполнять анкету и отдавать ее кадровику. Мне показалось, что я еще раз услышу стандартный ответ: «К сожалению, у нас нет вакансий для специалиста Вашего профиля». Я взял анкету и уехал домой.

– Зря ты не заполнил ее, – сказала мне мама. – Надо было попробовать, по крайней мере. С тебя бы не убыло.

– Ты сделал правильно, – сказал папа, – надо иметь гордость.

 

меня всё-таки пустили в Сибирь

 

Любочка, приехав первый раз в Нью-Йорк, плохо зная английский, обратилась к продавцу магазина по-французски. Он спрашивает:

– Вы из Парижа?

– Нет, из России

– А что там говорят по-французски?

– А я из Сибири, – уточнила Любочка.

– А что в Сибири есть евреи?

 

И вот я снова в Москве. Прямо с вокзала я поехал в Академию наук.

– Михаил Алексеевич будет после обеда, сказали мне.

             Я записался на прием к нему.

 Таким я был в то время


           В большой приемной, из которой был вход в кабинет, все время суетился народ. Часть людей сидела на сульях, стоявших вдоль стен, часть стояла группами и поодиночке. Стоял шум от одновременных разговоров. Стрекотала машинка секретарши. Люди входили в кабинет, потом выходили оттуда, продолжая о чем-то оживленно разговаривать.

Время шло, количество людей в приемной уменьшалось. Потом осталось два человека – я и какой-то невысокий черноволосый человек, который сильно нервничал. Потом зашел в приемную и проследовал в кабинет тот кадровик, который мне отказал в приеме на работу. Он вышел, не сказав ни слова и сделав вид, что не заметил меня.


В те годы «дед» был, конечно, помоложе.

 
           Сразу после этого в приемную из кабинета вышел академик Лаврентьев. Он уже оделся в легкое демисезонное пальто и явно намеревался уйти. Мы встали, – черноволосый человек и я, – вопросительно глядя на Лаврентьева. Он был высок и худ. Я бы даже сказал, долговяз. Держался прямо. Мне он казался стариком, но лицо его было не уставшим, а очень выразительным и оживленным. Лаврентьев внимательно оглядел черноволосого человека и меня.

– Пошли со мной, – сказал он, – поговорим по дороге. Мне надо в Институт химфизики.

Говорил он медленно, растягивая слова и в то же время как-то отрывочно. Фразы обрывались, и, казалось, он хотел еще что-то сказать, но вдруг замолчал и решил не говорить. Так что речь его показалась мне несколько неестественной.

Было около пяти часов вечера. Светило солнце. На улице было тепло. Мы сели в длинный ЗИМ. Меня Лаврентьев посадил вперед, а сам с черноволосым сел на заднее сиденье. Водитель взглянул на Лаврентьева, тот кивнул, и машина быстро покатилась, а черноволосый представился Лаврентьеву. Он оказался корреспондентом журнала «Советская печать» и теперь брал интервью у академика Лаврентьева. Лаврентьев начал говорить. Я с большим вниманием, стараясь не пропустить ни слова, слушал человека, которого еще не зная его, уже боготворил.

 Создание Сибирского отделения Академии наук СССР было для меня деянием богатырского размаха, каковым, кстати, оно и было на самом деле. Я и сегодня так считаю. Тогда же Лаврентьев представлялся мне, как в детстве, былинным богатырем, одним взмахом руки, создававшим Город Науки среди тайги.

 После нескольких стандартных вопросов и стандартных ответов, разговор почему-то зашел о строителях. Лаврентьев ругал их, приводя примеры ошибок, приводящих к переделкам, дополнительным работам, к недоделкам, которые надо было устранять.

– Понимаете, – говорил он, – фразы у него были короткие, рубленые, – закончили строить дом. Заасфальтировали дорожки. Вдруг оказалось, что забыли проложить к дому какую-то трубу. Снова разрыли, асфальт поломали. Трубу положили, но яма осталась. Зарыть забыли. Разве можно так строить?! – возмущался он. Мне казалось, корреспондент ждал от него другого. А, может быть, это я ждал. Высоких слов. Полета фантазии...

Интервью закончилось быстро. Лаврентьев остановил машину. Оба вышли.

– И ты выходи, – сказал мне Лаврентьев.

Мне нравилось, что он стал сразу на "ты" со мной.

Лаврентьев распрощался с корреспондентом и снова, уже во второй раз, внимательно посмотрел на меня.

– Как Ваше имя? – спросил он, перейдя почему-то на "Вы".

– Качан Михаил Самуилович, – ответил я.

– А у тебя родственники в Москве есть? – спросил он, перейдя опять на "ты"

– Есть, – ответил я. У меня на самом деле были родственники в Москве.

Он смотрел на меня, как будто хотел что-то разглядеть. А, может быть, ждал от меня еще каких-то слов?

– Хорошо, – сказал Михаил Алексеевич, – поезжайте в Новосибирск. Там Вас примут.

 Только спустя много лет, прочитав воспоминания Михаила Алексеевича, я понял, почему он спросил о моих родственниках в Москве, а, возможно, и почему он принял столь неожиданное решение о приеме меня на работу в Институт гидродинамики, директором которого он одновременно был. Дело в том, что, когда Лаврентьев учился в Московском университете, среди его преподавателей математики был профессор Качан, к которому он сохранил почтительное отношение, как к одному из своих учителей. Наверное, он подумал, что я родственник этого профессора. Может быть, это и так, но я об этом и сейчас ничего не знаю.

Продолжение следует

Tags: Академгородок. 1959
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments