Михаил Самуилович Качан (mikat75) wrote in academgorodock,
Михаил Самуилович Качан
mikat75
academgorodock

Categories:

Академгородок, 1964. Пост 17. Театр-студия Пономаренко

Продолжение главы Академгородок, 1964.
см. Академгородок, 1964. Пост   1,   2,   3,   4,   5,   6,   7,   8,   910,   11,   12,   13,   14,   15,   16.
См. также предыдущие главы: Академгородок 1959, 1960, 19611962 и 1963 гг.





эзопов язык театра-студии Арнольда Пономаренко

 

Постановки театра-студии Академгородка, когда режиссером в нем был Арнольд Пономаренко, всегда были значительными событиями в нашей жизни. 
             Не так уж много людей жило тогда в Академгородке, но зрительный зал ДК "Юность" (он вмещал 800 зрителей, но обычно подставляли дополнительно еще стулья) был всегда заполнен доотказа,  даже если спектакль шел не один, а два раза.
           Зритель буквально замирал во время действий, а потом неистово аплодировал.

Дом культуры "Юность" в микрорайоне Д, где репетировали и ставили спектакли артисты театра-студии


              Как играли артисты! Ни в одной сценке не было фальши. Артисты жили жизнью своих героев, и каждый зритель сопереживал им, плакал или даже рыдал, негодовал и гневался, любил или сострадал, – мы, зрители,  сливались с актерами на сцене в единое целое. Это было удивительное состояние души! Как этого достигал Арнольд, – я не понимаю до сих пор. Но так было. И образы, созданные артистами, оставались в наших душах на долгие годы.

Если же говорить об актерах, то, как я уже отмечал раньше, все играли замечательно. Но два актера были в моем представлении великими – сам Арнольд и Люба Качан, моя Любочка. Пусть меня простят мои друзья-артисты за то, что я выделил из них Арнольда и Любу, но я не могу этого не сделать. Я бы погрешил против своих чувств, против истины, против «моей правды», если бы не сказал этого. И я знаю, что так думали многие. Думали и говорили.
                Арнольд сразу стал нашей знаменитостью. Люба стала звездой, хотя тогда еще об артистах, как о звездах, не говорили.

Но отвлечемся от этой темы. В нашем архиве сохранились листки с записями телевизионного интервью режиссера и артистов театра-студии, которое они дали в 1966 году ведущей новосибирского ТВ Михайловой. Я приведу сейчас только часть его, ту, где  речь идет вообще о театре-студии, а потом о первой постановке спектакля «Ради одной надежды» по пьесе Эммануэля Роблеса «Монсерра» и о втором спектакле – «Великий день» по пьесе Сухово-Кобылина «Смерть Тарелкина».

Сначала о театре вообще. Арнольд Пономаренко и некоторые артисты отвечают вначале на вопрос «Почему же и зачем был избран именно такой жанр – театра-студии и каков Ваш театр?»

– Если последний вопрос не столь уж сложен и мы все постараемся на него ответить, то первые два, на мой взгляд, наиболее трудны. Трудность их заключается в кажущемся разнообразии человека и и его качеств. Как известно, наибольшую радость человеку доставляет все новое, новые знания и люди, новые удовольствия, страсти и пороки и т.д. Поэтому ответ мой будет чисто индивидуальным. Я занимаюсь театром, наверное, потому, что это новая для меня, неизведанная еще среда человеческой деятельности, прекрасная и таинственная ее форма.

            Его дополняет Володя Штерн:

– Наш театр для меня – это форма общения, форма, в которой, я думаю, лучше, чем в любой другой, удается выразить то, что меня волнует. В театре мои товарищи разные, но в основном, в главном мы единомышленники. Это касается и того, что мы хотим сказать зрителю, и того, как мы хотим это сделать. Бывают в жизни театра среди будничной работы минуты, когда весь коллектив живет, как единое целое. И это ощущение ансамбля, и то, что ты его частица, что в нем есть вклад и твоей индивидуальности, – эти моменты духовного и буквально физического общения с товарищами приносят мне огромное удовлетворение.

А дальше Арнольд Пономаренко подробно рассказывает о том, каким он хотел видеть свой театр, каким он его делал:

– Мы имеем довольно четкие представления о самодеятельном театре вообще и убеждены, что это не более, чем довольно распространенный вид отдыха трудящихся и интеллигенции.

Я здесь остановлюсь на миг, чтобы позубоскалить. Забавное сочетание «трудящиеся и интеллигенция», правда? Интеллигенция, выходит, – это не трудящиеся? Нас учили немного не так: «Трудящися – это рабочие, крестьяне и трудовая интеллигенция. Нас учили еще, что в СССР есть два класса, а интеллигенция – это прослойка. Не знаю уж между чем и чем, – это не разъяснялось. Понятно, что не между рабочими и крестьянами. Вообще с интеллигенцией в стране социализма было непросто. Был еще термин техническая интеллигенция. Редко, но говорили – научная интеллигенция. Но наши вожди всегда знали, что, в отличие от рабочих, интеллигенция неустойчива в своих взглядах и часто глядит совсем не туда, куда указывает партия. Поэтому за ней надо следить и направлять. А если сбивается с курса, то и поправлять. Арнольд пока соблюдает некий пиетет, терминогию он знает, но слегка ошибается в ее использовании. И он не ставит никаких политических и даже моральных целей. Он говорит об отдыхе. Здесь уж трудно придраться. Он продолжает:

– По-видимому, сейчас стать хорошим спортсменом значительно труднее, чем хорошим актером в каком-нибудь самодеятельном народном театре.
               Общедоступность всегда порождает штампы, т.е. однообразие и скуку. Мы понимали с самого начала, что из нас никогда не получатся настоящие актеры. Мы понимали, что не может явиться похвалой, если вам говорят: «Смотрите, всё, как в правдышнем театре. Лучше даже, чем во МХАТе. 
               Настоящий профессиональный театр – это вотчина истинно талантливых людей, как и всякое настоящее искусство. Никогда об этом нельзя забывать.
               Наш театр – это организация людей, имеющих общую интеллектуальную и духовную основу и использующих театральную форму для собственного активного познания мира.
               Поэтому мы и называем себя не театр, а театр-студия. Мы учимся жить, думать, читаем стихи, спорим о смысле нашего бытия, о социальных проблемах и т.д.

               О смысле бытия, о социальных проблемах еще можно говорить. Арнольд это твердо знает. Но не дай бог о политике. И Арнольд говорит об актерах, хотя,безусловно, что каждый под "мы" будет понимать и зрителя тоже.
               Все. О театре в целом Арнольд Пономаренко больше не хочет говорить. Теперь он переходит к первым поставленным им спектаклям:

– Некоторые детали нашей деятельности, по-видимому, будут более отчетливы, если их излагать в хронологической последовательности.
                 Вначале были люди, разные и очень много. Потом постепенно оставались те, которым казалось, что они духовно близки друг другу. Ну а потом мы нашли пьесу. Она называлась «Монсерра» по имени главного героя. Именно в этой пьесе оказалось все то, что так волновало нас в тот период – проблема исключительной личности. Нам хотелось разобраться в психологических тонкостях поведения человека, которому некоторым стечением обстоятельств при наличии собственных достоинств давало возможность осуществлять неограниченную власть над другими людьми.
                  На фоне освободительной борьбы против испанских колонизаторов в Латинской Америке отчетливо проявились две тенденции, являющиеся социальной основой двух главных действующих лиц: полковника Искьердо – стоявшего на страже интересов испанских завоевателей, интереснейшего человека, философа-скептика, удивительно беспощадного и жестокого человека, силе воли и обаянию ума которого поддаешься невольно, и офицера испанца Монсерра, предавшего интересы дворянства и оказавшего спасительную помощь вождю повстанцев Симону Боливару.
                   Пожалуй, впервые в жизни Искьердо приходится встретиться с непреодолимым сопротивлением в лице этого человека, уничтожить в его присутствии шестерых невинных заложников, но так и не получить необходимые ему сведения о Боливаре.

Люба Качан углядела в словах Арнольда некую политизацию и решила уйти от нее в сторону человеческих чувств:

– Честно говоря, проблемы власти меня волнуют не так сильно, как наших мужчин. Гораздо более интересно, по-моему, проследить за личностью героя, его психологией, явными и скрытыми мотивами его поступков.
                С этой точки зрения пьеса «Монсерра» представляла для меня необыкновенный интерес. Действительно, шесть человек попали, казалось бы, в одинаковую ситуацию: все невиновны, и всех должны казнить. Но как удивительно по-разному ведут они себя перед лицом смерти. 
                 Только двое из шести (и, заметьте, самые молодые: Елена – 18 лет и Рикардо – 20 лет) умирают с твердой уверенностью, что можно и нужно пожертвовать своей жизнью ради надежды на спасение миллионов, только одной надежды. Остальным, в общем-то, нет никакого дела до других. Они всеми имеющимися у них в наличии средствами пытаются убедить Монсерру в том, что такая жертва – шестеро невиновных людей – со всеми их надеждами и их хрупким счастьем – во имя предполагаемых подвигов больного человека, которого преследуют по пятам, - это безумие. В этих своих попытках они порой доходят до прямой низости, подлости. Жалок, ничтожен и отвратителен купец, который в обмен на свою жизнь предлагает вначале свое состояние, а потом молодую красавицу жену. 
                  Несколько особняком стоит образ матери, которую довелось играть мне. Это была моя первая роль в театре (до этого я никогда не играла). Может быть, поэтому она мне дорога. Оглядываясь сейчас на работу четырехлетней давности, я могу сказать, что сейчас я бы сыграла ее совсем иначе. Не знаю, хуже или лучше, но иначе. Все же прибавилось зрелости, опыта. Но та канва, на которой строился образ, те мысли и чувства, которые я пыталось вложить в него, остались прежними.
                  Характерно, что у автора мать не имеет имени, хотя возраст и указан – 30 лет. Она мать, и этим все сказано. Это не случайно. Мне хотелось показать женщину, которая через любовь к своим детям и благодаря этой любви, поднимается до любви к людям вообще и пониманию необходимости борьбы со всем тем, что мешает им быть свободными и счастливыми.

Ведущая Михайлова справедливо углядела в последних словах гражданственность «любовь к людям вообще», до которой мать сумела подняться от «простой» любви к детям, и снова политизирует разговор:

– Если я правильно Вас поняла, то на выбор пьесы у вас больше всего оказывают влияние те гражданские мысли, которые именно в этот момент волнуют весь коллектив?

Конечно, в этом вопросе есть подвох. По сути дела вопрос о том,  что «на выбор пьесы» больше всего влияют «те гражданские мысли, которые именно в этот момент волнуют весь коллектив»,  провоцируют на перечисление этих мыслей. Весь вопрос в том, крамольные они или нет? Крамольные мысли, если они есть, на эфир не скажешь. Высказаться можно только в общем, что Арнольд и делает. Но он уходит от вопроса о гражданской позиции во имя свободы к вопросу о доведения до зрителя основной идеи произведения, и от пьесы о революционере Боливаре к пьесе о недостатках и пороках царского режима (бюрократизм, чванство, самодурство, фанфаронство), которые не изжиты еще и сегодня, показанные «с великолепной силой» Сухово-Кобылиным в пьесе «Смерть Тарелкина»:

– Да, это главное. И в постановках пьес мы стараемся выделить и донести до зрителя основную идею произведения. Пьеса может быть написана и сто, и двести лет назад, но мы возьмем только ту, идейный смысл которой созвучен нашим социальным мыслям.
                Вот мы взяли «Смерть Тарелкина» Сухово-Кобылина. Чем заинтересовала нас эта вещь? Конечно, не только тем, что в ней с великолепной силой показаны пороки и недостатки тогдашнего времени, это важно. Но в пьесе есть то, что волнует нас и сегодня: проблема борьбы и ликвидации бюрократизма, чванства, самодурства, фанфаронства. Мы и сыграли ее в стиле фарса.

Хочу добавить только одно: кто хотел, тот услышал в этом интервью все, что там было: все намеки и недомолвки, хотя внешне все было идеологически выдержано.

                Вот в какое сложное время мы жили: призывая к свободе, - показывали латиноамериканскую страну, показывая пороки общества, - уходили на сто лет назад в эпоху царской России.
                Не мог Арнольд открыто сказать, что нас волнуют вопросы свободы в СССР, но можно было сказать, что нас волнуют вопросы свободы в Латинской Америке. Можно было сказать, что нас волнует проблема борьбы и ликвидации бюрократизма, чванства, самодурства, фанфаронства даже у нас в СССР, но только имея ввиду отдельные его проявления на местах, не в ЦК партии и даже не в горкоме партии, конечно, не в Правительстве, и не в органах советской власти, а где-то и как-то вообще, можно персонально даже каких-то мифических бюрократов, но лучше всего, в царской России.

Продолжение следует

Tags: Академгородок. 1964, Любочка, Театр-студия Пономаренко, двойная жизнь
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments