Михаил Самуилович Качан (mikat75) wrote in academgorodock,
Михаил Самуилович Качан
mikat75
academgorodock

Categories:

Академгородок, 1964. Пост 39. Оппозиционное студенческое движение в НГУ (1) – было или не было?

Продолжение главы Академгородок, 1964.

см. Академгородок, 1964. Пост   1 - 1011 -  2021 - 30313233,  3435,   36,   37,   38.
См. также предыдущие главы: Академгородок 1959, 1960, 19611962 и 1963 гг.


вольнодумство в Академгородке и Университете

 

          Сейчас только ленивый не пишет о своем участии в оппозиционном движении или о том, что он был «шестидесятником». И иногда  нынешние «историки» подхватывают эти писания, выстраивая свою версию той эпохи. При этом некоторым молодежным организациям придается роль ключевых, а некоторым событиям – значения эпохальных.

          Я бы не стал специально писать о свободомыслии и вольнодумстве (впрочем, для меня смысл этих двух слов один и тот же) в студенческой среде НГУ, большинство из нас были в известной мере вольнодумцами. Я и себя считал таковым, хотя мое вольнодумие, как я сейчас понимаю, сводилось только к легкой критике системы и то в узком кругу друзей. Я мог об этом говорить, например, с Гариком Платоновым (и мы говорили на эти темы постоянно), но никогда бы не заговорил с Николаем Николаевичем Яненко (впоследствии член-корреспондентом, а потом и академиком) или Николаем Ивановичем Кабановым (у него было открытие в физике, названное эффектом Кабанова), руководителями научно-производственной комиссии ОКП. Каждый из тех, кто был со мной рядом, знал когда и что можно сказать.  Мы так были воспитаны. Я в эти годы не видел таких, которые бы вслух ругали партию, правительство и поносили отдельных вождей, хотя анекдоты про Никиту рассказывали. И из уст студентов тоже никогда ничего подобного не слышал. Кстати, значительная часть студенчества была ориентирована исключительно на учебу и политики вообще избегала.

          Я встречался со студентами, прежде всего, в Университете и проводил там с ними один раз в неделю весь день, с утра до вечера. Расписание занятий у меня было, по моей просьбе, составлено так, чтобы на дневном отделении у меня с утра было восемь учебных часов (четыре пары), а у вечерников – четыре часа (две пары). И в перерывах я со студентами постоянно общался. Они мне задавали многочисленные вопросы, и среди них было много достаточно острых, политических, экономических. Некоторые из них и сами высказывались. Но ярко выраженных политических заявлений против политики партии и правительства не было. Среди моих студентов, а это был первый-второй курсы матмеха, я не заметил каких-либо ярких или даже неярких политических лидеров.
          Дома в первые пять лет жизни в Академгородке у нас был свой студент матмеха Володя Штерн – редактор УЖа – стенгазеты «Университетская жизнь», а рядом с ним всегда был его закадычный друг – заполошный Юра Никоро, прославившийся своим выступлением на диспуте, организованном «Комсомольской правдой». Ни тот, ни другой никогда не был лидером и не мог (и не участвовал) ни в каком движении вольнодумцев. 
          Выступление Никоро объяснялось тем, что его мать, Зоя Софроньевна Никоро была ученым-генетиком, пострадавшим после печально знаменитой сессии ВАСХНИЛ в 1948 году. Естественно, в этой семье могло многое связанное с генетикой и не только с генетикой, говориться вслух. А уж действия Хрущева, приблизившего к себе Т.Д.Лысенко, наверняка осуждались. Безусловно обсуждалась вслух и сельскохозяйственная «деятельность» вождя, и программа партии в области сельского хозяйства.
          Юра Никоро же просто физически не мог этого держать в себе. Характер его просто подталкивал выплеснуть все, что он услышал, на всех вокруг. Так что, его выступление было абсолютно спонтанным и не свидетельствовало о наличии в Университете какой-либо группы недовольных или инакомыслящих и, тем более, о каком-нибудь движении. На мой взгляд, научная молодежь моего возраста, подвергшаяся воздействию решений ХХ съезда КПСС и раннего периода «оттепели», разрушению многих идеалов, была более свободомыслящей, чем более молодые тогдашние студенты, хотя и более осторожной.

          Нет слов, история Академгородка интересна и увлекательна. В Академгородок приехала пара тысяч молодых интеллектуалов – научная молодежь, - которой ежедневно на семинарах внушалось подвергать сомнению и критике всё  (конечно, в науке; но почему только в науке?). Рядом с ними оказались пользовавшиеся огромным уважением такие вольнодумцы и фантазеры, как Г.И.Будкер, В.В.Воеводский, А.А.Ляпунов, А.Д.Александров, И.А.Полетаев. Соединили тех и других с полутора-двумя тысячами специально отбранных самых умных жадно впитывающих каждое слово студентов. Как не ждать проявления «свободомыслия», а впоследствии и «инакомыслия». И все это состоялось, все это было – и то, и другое. Но не видел я в те первые годы ни оппозиционности, ни революционности.

          Оппозиционность для меня – это когда появляются оппоненты официозу и, соответственно, оппозиция. К оппонентам я причисляю, прежде всего, «диссидентов», но их тогда еще не было. Они появились чуть позднее. По крайней мере, в СО АН. Правда никто из солидных историков, насколько мне известно, и не находит среди молодежи Сибирского отделения АН оппозиционных кружков или оппозиционного движения.

          А вот среди студентов НГУ пытаются найти. И даже утверждают, что было «широкое оппозиционное студенческое движение» в тот период. Я хочу подчеркнуть: не просто оппозиционное, но даже широкое. 

          Я разыскал три статьи на эту тему в газете «Наука в Сибири» – сначала статью историка Михаила Викторовича Шиловского (НВС № 42, 1997). "История университетского вольнодумия. Часть 1. До 1968 года." Следом за ней был помещен ответ на эту статью физика Геннадия Анатольевича Швецова (НВС, №1, 1998). Еще через два месяца – 13 марта ­ была напечатана статья, написанная историком Виктором Леонидовичем Дорошенко (N 9-10). Есть еще публикация "Студенческое движение 60-х" от 28 марта 2005 года на сайте «Новосибирский Академгородок» (http://academgorodok.ru/applications/history/history.php?set=legend&id=4), но оно представляет собой почти точную копию статьи В.Л.Дорошенко. Она отличается от его статьи в НВС лишь тем, что некоторые абзацы из середины статьи были перенесены в ее конец.
          Все три автора – бывшие студенты НГУ: Михаил Викторович Шиловский учился в НГУ в 1966-1971 гг., Геннадий Анатольевич Швецов и Виктор Леонидович Дорошенко начали учиться в НГУ на 4 года раньше – в 1962 г. 

активность студентов как ее видит историк Михаил Шиловский

          Михаил Шиловский считает что для возникновения свободомыслия были как внешние, так и внутренние предпосылки . 
          К внешним он относит то, что «создание НГУ совпало с хрущевской "оттепелью", породившей смутные надежды на демократизацию и развязавшей языки», а также то, что «отсутствие осязаемого контроля порождало флюиды вольнодумства». 
         Внутренние – это специфика самого университета, которая способствовала «...постоянно возрастающему притоку думающей, подготовленной, самостоятельной молодежи практически из всех уголков необъятного Союза, в основном выходцев из "третьего сословия"». И важнейшими тезисами в его концепции являются социальный и национальный состав студентов. Изложу его тезисы коротко.
          В советские времена кадровому составу студентов уделялось большое внимание. Это была политика большевиков с самого начала. приоритет -  рабочим, потом крестьянам, потом уже «трудовой» интеллигенции. Даже термин был придуман – трудовая интеллигенция. В НГУ же поступала в основном интеллигенция.
          В статье приведено выступление проректора НГУ Е.И. Биченкова, который «...на заседании парткома 12 января 1973 г. ... сокрушался по поводу низких показателей в этой области, – только 24 процента студентов являлись детьми рабочих и 4 процента – колхозников». Вероятно, и в начале 60-х показатели были примерно такими же.

          Михаил Шиловский не анализирует национальный состав студентов, но приводит цифры, которые не оставляют сомнений в том, что он хотел сказать, но не сказал. В том же году национальный состав принятых в НГУ студентов был следующим: «...русскоязычные явно преобладали -- 597. За ними шли евреи – 71 [Как будто они не были русскоязычными. МК], украинцы -- 24, немцы --11, татары -- 10, по пяти корейцев и казахов, по паре азербайджанцев, поляков, армян, по одному молдаванину, коми, грузину, мордвину, остяку, селькупу, буряту, узбеку, белорусу».
          Большой процент евреев постоянно был головной болью партийных органов снизу доверху. У меня нет данных по приему в начале 60-х, но думаю, что их процент среди поступивших был еще выше. В 70-х годах уже всем, кто интересовался, было известно, что евреев в НГУ не принимают.  Тот же Биченков, а с ним вместе Л.В. Овсянников и Т.И. Зеленяк (возможно и другие, но я достоверно могу указать только на этих трёх людей) создали систему, препятствующую приему студентов-евреев. На устном экзамене по математике абитуриентам-евреям давали решать практически нерешаемые задачи. Было такое и на экзаменах по физике, но фамилий таких преподавателей я не запомнил. И это не понаслышке. Я знал этих троих лично. Я знал их взгляды и разговоры, которые они вели. Я знал также нескольких абитуриентов, которых срезали на экзаменах, и видел эти задачи.
          Для Биченкова это плохо кончилось: кто-то рассказал об этом Михаилу Алексеевичу Лаврентьеву. На этом проректорство Е.И. Биченкова закончилось.

          Имели ли социальная структура и национальный состав студентов какое-либо отношение к свободомыслию – не мне судить. Может быть, и имели. по крайней мере по Михаилу Шиловскому, если читать между строк написанное им, получается, что опять "виноваты" евреи-интеллигенты, которых считают носителями свободомыслия и вольнодумства. Пусть этот вопрос все же решают историки. Но от свободомыслия до организованного движения – дистация огромного размера. Так что, это предположение пока является только предпосылкой.

          Шиловский считает, что в НГУ была слабая партийная организация, в первые годы совсем малочисленная из-за большого числа совместителей. О роли партийной организации ему знать не понаслышке – в конце 80-х Шиловский был секретарем парткома НГУ. Конечно, он вспоминает студента-коммуниста Чугунова и студента Никоро, о критических выступлениях которых я уже писал, но, кроме них, больше и писать не о ком. Они были одиночками, ни в коем случае не лидерами, и, по большому счету, не вольнодумцами.

          Но вот, что характерно: Шиловский пишет, что «буйным цветом партийный плюрализм расцвел накануне 1968 г.», что является крамолой для большевистской партии. Ведь нас постоянно учили, что политбюро и генеральный секретарь не могут ошибаться, что мы должны строго следовать линии партии, что после принятия решения, его больше нельзя критиковать, а надо следовать ему, быть вместе с партией. С этим нам уже трудно было смириться, мы ведь к тому времени видели как развенчали Сталина, осудили массовые репрессии, уже осудили Берию, сняли Маленкова, исключили из политбюро антипартийную группу во главе с самими Молотовым и Кагановичем. Наконец в октябре 1964 года пришла очередь и Хрущева, которого отстранили от руководства партией и правительством и отправили на пенсию. Шиловский по этому поводу вспоминает выступление коммуниста Ф. Садыкова на общеуниверситетском партсобрании по поводу разоблачения "волюнтаризма и субъективизма" Хрущева, который бросил упрек в адрес всесильного местного "первого", вопрошая: "Многих из нас удивляет поведение первого секретаря т. Горячева. Когда, интересно, он был искренен: или когда прославлял Хрущева, или сейчас?"
          Это был жуткий криминал – первого секретаря обкома на партийных собраниях не принято  было критиковать.

          Далее в подтверждение тезиса о слабости партийной организации Михаил Шиловский приводит пять примеров:

          – Выступление в конце 1963 года секретаря парткома СО АН профессора Г.С. Мигиренко на Ученом Совете: "Нас поражает некоторая "вольность" в суждениях среди студентов. Скажем, проходит ноябрьский пленум ЦК и сразу у студентов кривотолки. У наших студентов проявляется способность ставить под сомнения решения партии". Первый пример - это суждение о позиции студенчества.

          – В конце 1963 г. «профсоюзный лидер СО АН Н.Кабанов прорицал: "Положение в университете в вопросах воспитания, поведения -- тревожное. Я просто обращаюсь к вам -- усилить влияние на студенчество". 
          Замечу, что Н.И.Кабанов был председателем научно-производственной комиссии ОКП, но ярым ортодоксом в области идеологии. Он и потом при удобном случае говорил о том, что молодежь нынче не та. Но он не был председателем профсоюзного комитета СО АН. Им тогда в конце 1963 года был А.И. Ширшов. Таким образом, Кабанов отражал свое личное мнение. Второй пример - это констатация "неправильной позиции" студенчества и призыв усилить на него влияние.

          – «Лаконичная сентенция из протокола заседания партбюро НГУ от 31 марта 1964 г.: "3) Слушали: о беспартийном содержании некоторых статей газеты "Раскрутаза" (ФЕН). Постановили: газету снять и обсудить ее содержание на комитете ВЛКСМ совместно с членами редколлегии". 
           А вот третий пример - это уже реагирование на "неправильные взгляды" студенческого идеологического актива. Но довольно мягкое реагирование.

          – Выступление член-корреспондента А.Д. Александрова (впоследствии академика) на отчетно-выборном партсобрании 19 октября 1967 г., который формулировал проблему: "Обсуждение острых проблем до сих пор требует от человека чрезвычайного мужества. И наши представители партийных комитетов, призывая к дискуссионным формам работы, должны реально представлять, что весь ученый мир не может состоять из Джордано Бруно, готовых то и дело гореть на разных кострах. Вот меня на одной дискуссии обвинили в домарксовом идеализме. Ну, я то не боюсь, а другие могут испугаться. Если мы всерьез ставим эту проблему, то человек должен быть безопасен от неприятностей". 
          О каких неприятностях говорил А.Д. Александров? О каких острых проблемах? Кого он имел в виду? Это остается неясным из текста статьи Шиловского. Но, смотрите, здесь прямо противоположная точка зрения. Здесь прослеживается наоборот призыв к обсуждению острых проблем. т призыв к идеологическим работникам не преследовать таких студентов.

          – Формальное отношение к многочисленным партийным постановлениям. В качестве примера рассказывается, что на партсобрании 11 февраля 1970 г. по итогам очередного пленума в качестве доклада ученым с мировым именем профессором Ю.Румером и ассистенткой кафедры истории КПСС О.Новокрещеновой был зачитан текст выступления Л.И.Брежнева на партийном форуме, распечатанный во всех газетах до многотиражек включительно.
          Я думаю, что профессор Ю.Б.Румер, бывший зек, никогда не стал бы утруждать себя работой над докладом. Он формально отбывал возложенную на него "повинность".
          Все пять примеров не свидетельствуют, на мой взгляд, о ярко выраженном свободомыслии и вольнодумстве.

          Наконец, активность студентов М.Шиловский характеризует следующими тремя положениями:

         – Антисемитской выходкой в 1966 году, когда четыре студента первого курса ММФ, "напившись, устроили у дверей общежития заставу, спрашивая -- еврей или нет и пытались бить евреев, но быстро получили отпор от массы студентов" (из протокола заседания парткома НГУ). Эту выходку он называет «попыткой еврейского погрома» и видит в ней «начальную грань в истории "патриотического" движения в НГУ.

          – Массовым и организованным бойкотом студенческой столовой, ставшей "следствием неудовлетворительной работы ее, а также крайне недостаточного внимания АХЧ и общественных организаций к вопросам общественного питания" (цитата тоже из заседания парткома НГУ). Руководителей этого бойкота пытались определить, но, в конечном итоге, оказалось, что "руководители его неясны".

          – "Активисты комсомола мало чем отличались от "старших братьев" коммунистов и то в сторону более высокой степени безалаберности, здорового прагматизма и аллергии ко всякого рода ритуально-шаманским заклинаниям в идеологической сфере. Так, торжественное заседание и первомайскую демонстрацию 1965 г. комсомольский актив университета проигнорировал по причине свадьбы секретаря комитета ВЛКСМ Г.Швецова, приуроченной как раз к первомайским праздникам. По итогам обмена комсомольских билетов к началу 1968 г. 3007 получили новые, а 46 не пожелали этого делать".

          Михаил Шиловский заканчивает свою статью следующим образом:

          "... Ректор С.Т.Беляев вынужден был признать: "Активность студентов все время возрастает и опережает роль активности партийной организации". Университет уверенно вступал в 1968 год."

          Как видим, в этой статье говорится о свободомыслии, о робкой критике партийных решений, об активности студентов, но нет никаких упоминаний о студенческом движении или оппозиционности каких-либо групп студентов. И предполагается, что активность студентов нарастает, а ее кульминацией были события 1968 года.

активность студентов у физика Геннадия Швецова

Статья Геннадия Швецова в газете «Наука в Сибири» №1 от 1998 года является ответом на статью Михаила Шиловского. Она названа «Осторожно! История!

          Геннадий Анатольевич Швецов учился на физфаке НГУ с 1962 по 1967 г., и был одно время секретарем комитета комсомола НГУ. Сейчас он доктор физ.-мат. наук, заместитель директора Института гидродинамики, известный ученый в области физики взрыва, заведует кафедрой физики сплошной среды в НГУ и читает лекции по специальным главам физики взрыва в НГТУ на кафедре, где я в 80-х годах работал доцентом, потом профессором и был семь лет заведующим кафедрой. 
          Он не мог не ответить на статью профессора Шиловского, поскольку представлен в ней ну, не очень. Вместо того, чтобы пойти на праздничное собрание и демонстрацию 1 мая отмечал свой день рождения вместе с друзьями, которые, естественно, тоже предпочли проигнорировать праздничные мероприятия.
          Правда, обругав историка и поставив под сомнение его честность, поскольку, будучи преподавателем кафедры истории КПСС, он говорил одно, а после переименования кафедры в кафедру истории России стал говорить другое, был секретарем парткома до конца, до роспуска КПСС, Г.И. Швецов все-таки не смог не упомянуть себя, сказав, как бы вскользь:
          «Все "вольнодумие" в статье [М.Шиловского. МК] касается нескольких имен: Р.Чугунова, Ф.Садыкова, Ю.Никоры и как-то пристегнутого к этому автора данной статьи, хотя эпизод, связанный со мной, описан неточно. Здесь возникает вопрос: или история вольнодумия была уж такая бедная или здесь явно что-то другое».
          Он упрекает автора статьи в том, что «...историк М.Шиловский свою позицию открыто не обозначает. Из текста остается неясным, разделяет или осуждает бывший секретарь парткома НГУ профессор М.Шиловский "головную боль" ректората и парткома, деятельность которых была направлена на поиск талантливых детей независимо от их социального происхождения...» и т.д.

          Завершение этой части статьи – апофеоз чувств: «После прочтения статьи М.Шиловского стало грустно и противно. Грусть от того, что статья написана на кухонном уровне. Противно от того, что еще недавно секретарь парткома М.Шиловский говорил в духе "всепобеждающего учения...".

          Я бы, наверное не стал бы останавливать внимание моего читателя на этом, но должен высказать мое мнение, что факторы, указанные в статье профессора Шиловского, приведшие в те годы к свободомыслию судентов, представляются мне серьезными, а источники – протоколы заседаний и собраний – заслуживающими внимания. Интересны и примеры, приведенные историком, – каждый из них весьма поучителен и свидельствует, как мне показалось, именно о том, о чем он пишет. Вольнодумство приводит людей не только к позитивным взглядам, но и к равнодушию и даже нигилизму, а также и к негативным взглядам и акциям.

          В содержательной части своей статьи Г.Швецов указывает на то, что (здесь я привожу довольно большую по объемц цитату) «истоки университетского вольнодумия, я думаю, лучше говорить свободомыслия, вытекают из всей атмосферы, созданной в Академгородке его основателями и прежде всего М.А.Лаврентьевым. Его позиции (точнее сказать, оппозиция деятелям из руководства страны и ЦК КПСС) по таким жизненно важным вопросам как вычислительные машины, по генетике, по Байкалу и др. являлись примером поведения нормального ученого-гражданина, патриота нашей Родины, на котором учились и молодые ученые в Академгородке и студенты НГУ».

          На мой взгляд, позиция академика М.А.Лаврентьева изложена неверно. Он никогда не был открытым оппозиционером. Да, он занимал прогрессивную позицию по развитию в стране вычислительной техники, убеждая руководство страны и пользуясь поддержкой АН Украины, а потом и АН СССР. Да, он поддерживал генетиков и, в частности, Н.И. Дубинина, но немедленно выполнил распоряжение Хрущева о снятии его с поста директора. Было бы решение о закрытии Института цитологии и генетики, М.А. Лаврентьев выполнил бы и его. М.А. Лаврентьев мог бороться с отдельными чинушами и партбюрократами, но никогда не боролся с партией и Правительством. Он, например, не поддержал Президента АН СССР Келдыша, предлагавшего написать коллективное письмо в ЦК КПСС против разгона Академии наук СССР. Борьба против строительства Байкальского ЦБК, которую вел Лимнологический институт СО АН действительно была поддержана М.А. Лаврентьевым, но она не увенчалась успехом. ЦБК был построен в 1966 г.
          М.А.Лаврентьев никогда не призывал к свободомыслию, – все его призывы и вся его "борьба" относились к занятиям наукой и только наукой.

          Это же относится и к позиции академика И.Н.Векуа, с которым я был знаком и не раз разговаривал. К сожалению, я ничего не знаю о его распоряжении сократить количество учебных часов для кафедр общественных наук. Если честно, мне это кажется невозможным в тот период времени. На И.Н.Векуа, несмотря на его высокий академический статус, спустили бы всех собак. Я полагаю, что он бы никогда не решился на такой шаг.

          Кроме того, я уже писал о его выступлении на заседании парткома СО АН в декабре 1962 года, где он критиковал секретаря Комитета комсомола СО АН Бориса Мокроусова:  

          «Мокроусов сидит здесь, он хороший парень, но пришел однажды на комсомольское собрание в университет, перевыборы были. Студенты выступали, никакого шума не было, Мокроусов решил выступить и поговорить со студентами и сказал, что ваши выступления не годятся, что вы не ставите острых вопросов, вы не верите в то, что сами говорите. А когда студент выступил с острыми вопросами, то он ушел «в кусты» и не нашел нужным раскритиковать его. Так нельзя: если ты просишь человека выступить остро, то так же остро и отвечай, а выпускать дух из бутылки и убегать — не годится».

          Конечно, ректору Векуа нужно было, чтобы «никакого шума не было». И, насколько я его знаю, он всегда был очень осторожен в своих высказываниях.

          А вот, что касается академика Беляева, здесь я могу согласиться с Г.А. Швецовым, что он показывал примеры высокой гражданской ответственности, проповедовал и проводил в жизнь идеи студенческого самоуправления. Но вот, что касается свободомыслия, то, по мнению автора следующей статьи, пик его к приходу Спартака Беляева на должность ректора в 1965 году уже прошел. 

Продолжение следует



Tags: Академгородок. 1964, НГУ, студенческое движение
Subscribe

  • Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments