Михаил Самуилович Качан (mikat75) wrote in academgorodock,
Михаил Самуилович Качан
mikat75
academgorodock

Categories:

Академгородок, 1964. Пост 41. Шостакович, Маскарад, Снова о Лысенко, Любочка сменила работу

Продолжение главы Академгородок, 1964.

см. Академгородок, 1964. Пост         1 - 1011 -  2021 - 30,   313233,  3435,   36,   37,   38,   39,   40.
См. также предыдущие главы: Академгородок 1959, 1960, 19611962 и 1963 гг.
      



почему я изменился и что во мне изменилось

 

Сердце будет пламенем палимо

Вплоть до дня, когда взойдут, ясны,

Стены Нового Иерусалима

На полях моей родной страны.

Николай Гумилев

          В конце 1964 года я осознал, что мои взгляды на жизнь очень сильно изменились. Какие же события больше всего повлияли на меня (а, может быть, и на моих друзей, – хотя одни и те же события воздействуют на каждый индивидуум по-своему), изменили мой взгляд на советскую систему, привели к тому, что я начал считать ее репрессивной, подавляющей малейшее отклонение от общепринятых концепций, устраняющей сомневающихся, а тем более несогласных. Попробую восстановить их.

          Первым и, несомненно, главным событием – шоком, – было разоблачение культа Сталина на ХХ съезде КПСС 25 февраля 1956 года. После этого в ВУЗах, где мы учились в то время, прошли дискуссии в комсомольских организациях по самым разнообразным вопросам, в том числе и о роли комсомола, о формах его работы и их содержании, и по различным политическим вопросам. Это были довольно безобидные дискуссии. Но уже осенью мы читали второй том Альманаха «Литературная Москва» с рассказом Яшина «Рычаги». Читали, как откровение, поскольку он решился вслух сказать, то что мы думали, но не осмеливались высказать. В конце концов, дело не только в комсомоле. В наших умах что-то тронулось. Пропала бесконечная вера в вождя, впитанная с молоком матери, взлелеянная школой и умелой пропагандой.

           Вторым событием, произошедшим в тот же год были советские танки на улицах Будапешта. Вряд ли кто-нибудь из тех, с кем я был дружен, хотел, чтобы Венгрия откололась от советского лагеря, но жестокость, выказанная обеими сторонами в ноябре 1956 года, меня поразила. Мне ведь всегда внушали, что советская система самая гуманная в мире. А уже в декабре (или в январе следующего года) мне рассказывали о только что прочитанном на закрытых партсобраниях письме ЦК КПСС «Об усилении борьбы с антисоветскими элементами», и я ужаснулся:

          – Неужели снова будут применяться репрессиии за политические убеждения, как при Сталине?

          «Несанкционированные» встречи литературной молодежи на площади Маяковского, начавшиеся в 1958 году в Москве прошли для меня почти незамеченными, хотя я и слышал о них. Но вот третьим главным событием стала ожесточенная кампания против Пастернака в октябре 1958 года, который опубликовал за рубежом свой роман «Доктор Живаго». Я уже с самого начала был на стороне Пастернака и хорошо помню, как мы все возмущались той травлей, которая была организована в газетах. Мы были вместе с Пастернаком и негодовали по поводу вмешательства некомпетентных вождей в литературу, хотя даже мысли не было выступить вслух или написать куда-нибудь протест.

          Гонение на академика Дубинина и генетиков, которое я мог лично наблюдать, – было четвертым необыкновенно сильным воздействием на мою душу. Я переживал за гонимого ученого и его последователей, которые жили и работали рядом со мной. Я видел, что крупные ученые СО АН, включая Михаила Алексеевича Лаврентьева, ценят Дубинина, пытаются дать ему возхможность проводить исследования на благо страны. Спасают его, в конечном итоге. Это было для меня ярким примером. Они не лезли на рожон, действовали осторожно, но не смели не ослушаться власть, несмотря на ее некомпетентность, даже невежество.

          А потом появился поэтический журнал «Синтаксис» Александра Гинзбурга, – и мы с удивлением рассматривали машинописные тонкие чуть ли не папиросной толщины листы бумаги, на которой стихи были напечатаны. Слова «самиздат» тогда еще не было, но его первое дитя уже появилось. Скорее всего, до нас это дошло в 1960 году, уже в Академгородке. И, держа в руках первое самиздатовское издание, я знал, что держу нелегальную литературу, за хранение и передачу которой наказывают. И все-таки держал и никому не говорил об этом. Да-а, я с юности усвоил, что надо молчать. И помалкивал. Потому что знал, что вокруг нас есть люди, которые доносят, «стучат». Появление «самиздата» – пятое событие, повлиявшее на меня.

          Шестое, очень важное событие – это повесть Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича», опубликованная в конце 1962 года в «Новом» Мире» Твардовским. Я и до этого читал написанные разными авторами, отсидевшими в лагерях, свои «одиссеи». Но столь мощного воздействия, как после чтения повести Солженицына, не было. «Иван Денисович» потряс меня до основания. Что-то во мне тогда перевернулось, и я стал другим, – более критичным и еще более осторожным.

          К очередным важнейшим событиям я отношу посещение Н.С.Хрущевым выставки в Манеже 1 декабря 1962. и началу кампании против «абстракционизма» и гонений на художников-авангардистов, а также встречи Хрущева с творческой интеллигенцией в Кремле в марте 1963 года. Это было наступление партии на культуру, и я это хорошо осознавал.

          И вот уже арест поэта – в феврале 1964 года был арестован молодой ленинградский поэт Иосиф Бродский, которого обвинили в тунеядстве. И теперь уже в самиздате распространяется запись судебного процесса, сделанная Вигдоровой.

          – Всё! Власть дошла до арестов, – подумал я тогда. Не вредителя арестовали, не валютчика, не шпиона, а поэта. К этому времени мы уже знали стихи Осипа Мандельштама о Сталине и судьбу поэта.

           Наконец, последнее событие – это снятие Н.С.Хрущева с партийных и государственных постов. До этого первое лицо партии и страны было неприкасаемым. Оказывается нет. Нам было сказано, что мы прожили 10 лет после Сталина в эпоху волюнтаризма и субъективизма. Деятельность Хрущева была "развенчана". «Наш Никита Сергеевич», оказывается ошибался, заблуждался и, вообще, вел нас по неправильному пути.

          – Значит, и партия шла по неправильному пути, – думал я. – Значит, и партия может ошибаться вместе с вождем. А где гарантия, что она не ошибется и при новом вожде.

           Кстати, новые вожди, в т.ч. и Брежнев казались мне какими-то мелковатыми.

          – То ли дело Ленин с его философскими трудами, такими, как «Материализм и эмпириокритицизм». Или его работы о государстве и революции. Да и у Сталина были труды, которые мы изучали. Например, «Основы ленинизма». И Собрание сочинений было и у того, и у другого. Хотя у Ленина много томов, а у Сталина много меньше. И я помнил, что мне говорил на даче мой сосед, которого потом за анекдот арестовали вместе с женой. Он уверял меня, что Ленин ученый, а Сталин нет. Мне тогда было лет 14. А что есть у Брежнева? Никаких трудов. И страстным трибуном он не был. Говорил медленно, окончания некоторых слов вызывали у меня внутреннюю улыбку – Например, «ленинизем», вообще некоторые слова выговаривал с трудом, читал речи по бумажке.

          Так что к новому вождю с самого начала большого почтения не было. Вот густые брови заметили сразу. Так что у него появилась и первая кличка «бровастый». До этого были ленинская бородка, калининская, бородка и буденновские усы. А теперь сразу знаменитыми стали брежневские брови. Мы еще не знали тогда, как много у народа будет поводов посмеяться над ним и даже передразнивать его.

          Длинный-длинный 1964-й год оказался переломным не только для меня. Так я сейчас думаю.

первое исполнение «Стеньки Разина»

          В Золотой долине существовал «Малый Дом ученых», основной деятельностью которого было накормить жителей высокого ранга – академиков, член-корреспондентов и членов их семей – недорогой и вкусной пищей. Вечером там иногда принимали гостей Академгородка – иностранных ученых и государственных деятелей различных стран. И наш комитет профсоюза тоже иногда договаривался об организации приема крупных деятелей советской культуры или профсоюзных работников из Москвы – из ЦК профсоюза или ВЦСПС.

          У нас в профсоюзном комитете не было денег на приемы, поэтому мы могли организовать такой прием лишь в случае, если Президиум СО АН оплатит столовой за угощение гостей. А Президиуму СО АН «представительские» деньги  на это выделялись.

          Вот я написал слова «иногда договаривался», а вспомнил только один случай, – мы принимали там осенью 1964 года композитора Дмитрия Шостаковича после исполнения его новой вокально-симфонической поэмы «Казнь Стеньки Разина» (на стихи Евгения Евтушенко). Симфоническим оркестром новосибирской филармонии дирижировал Арнольд Кац. Исполнялась поэма без вокала. Да и представили ее нам тогда просто «Стенька Разин».

          Это был нечастый случай, когда Кац согласился играть в зале ДК «Академия» на плохо приспособленной для симфонического оркестра сцене. вообще у нас в этом зале был заключен договор на цикл симфонических уонцертов и были проданы абонементы., поэтому Кац был вынужден привозить оркестр и играть на нашей самодельной сцене. В других случаях он просто отказывался играть.

          Шостакович был уже очень стар. Он сидел в зале, и по его лицу было видно, как он сопереживает каждой музыкальной теме, каждому нюансу исполнения, звучанию каждого инструмента. Шостакович тогда был в очередной опале. Но мы чествовали его как великого композитора, выражая ему свое восхищение, сначала после "Стеньки", долго не отпуская оркестр со сцены. Аплодируя, прежде всего, великому композитору. И было видно, как растроган Шостакович таким приемом. А потом чествование продолжалось в малом зале дома ученых, куда профсоюзный комитет пригласил человек тридцать ценителей музыки Шостаковича. В начале приема я произнес приветственную речь, а Любовь Николаевна прочитала ему стихи Булата Окуджавы «Ах, музыкант, мой музыкант»: 


Круглы у радости глаза и велики у страха,
И пять морщинок на челе от празднеств и обид...
Но вышел тихий дирижер, но заиграли Баха,
И все затихло, улеглось и обрело свой вид.

Все стало не свои места, едва сыграли Баха...
Когда бы не было надежд - на черта белый свет!
К чему вино, кино, пшено, квитанции Госстраха
И вам - ботинки первый сорт, которым сносу нет?

«Не все ль равно: какой земли касаются подошвы?
Не все ль равно: какой улов из волн несет рыбак?
Не все ль равно: вернешься цел или в бою падешь ты,
И руку кто подаст в беде - товарищ или враг?..»

О, чтобы было все не так, чтоб все иначе было,
Наверно, именно за тем, наверно, потому,
Играет будничный оркестр привычно и вполсилы,
А мы так трудно и легко все тянемся к нему.

Ах, музыкант, мой музыкант, играешь, да не знаешь,
Что нет печальных, и больных, и виноватых нет,
Когда в прокуренных руках так просто ты сжимаешь,
Ах, музыкант, мой музыкант, черешневый кларнет! 

          И видно было, как напряжение, в котором он был все это время постепенно спало. И его мятежная и чуткая душа поняла и приняла. Поняла, что он любим, что «Он среди своих». Приняла нас, как своих друзей. Шостакович понял, что его новая симфоническая поэма принята музыкальной общественностью, и Дмитрий Дмитриевич даже стал улыбаться.

          Правда, Владимир Иванович Немировский после вечера сказал Любе в шутку , что она допустила ошибку, выбрав эти стихи, потому что Шостакович думает, что это он Бах. Разумеется, оснований так говорить Владимир Иванович не имел: стихи были явно к месту. И мы все понимали, что вечер удался. В адрес Шостаковича и о музыке его «Стеньки» было сказано много теплых слов, но, конечно, все жалели, что в Новосибирске не нашлось исполнителя вокальной партии этой симфонической поэмы.

Сурен Переплетчиков

          На концерте и на приеме все время фотографировал Сурен Переплетчиков. Он предложил мне сделать альбом о Шостаковиче в Академгородке., назвав фантастически высокую сумму, которую, по его мнению, нам следовало заплатить за этот альбом. Эта сумма была чрезмерной, и я отказался, о чем сейчас жалею. Такая бы память о Шостаковиче осталась. У Сурена все фотографии были весьма художественные. Но я его недолюбливал за его назойливость и бесцеремонность.

          Наверное в его архиве эти фотографии сохранились. Вот бы посмотреть!

 

мне 30 лет, а я еще ничего в жизни не сделал

          2 ноября мне исполнилось 30 лет. Дома был скромный семейный ужин. Мы с Любочкой и Иринкой и Клара с Володей. Был тост за мое здоровье и за мое будущее, которое самому мне представлялось неясным. Потом был тост за Любочку. Потом за молодую семью Штернов ...

          С нами  были только Гарик Платонов с женой Инной. Других гостей не было.

          Я представлял себе тогда, что мне уже много лет. А я еще ничего в жизни не сделал. Под этим «ничего» я представлял тогда только науку. Мне казалось, что все остальное не так уж важно. Эта неудовлетворенность собой сидела во мне, как заноза. Но я ее запихнул куда-то в глубину и не показывал, что меня что-то гложет. Но неудовлетворенность была. Сидела во мне и грызла меня.

Любочка ищет работу

 

          В ноябре Любочка поняла, что больше с Волштейном она работать не может, и она решила посоветоваться с деканом естественного факультета, а им в это время был академик В.В.Воеводский, и попроситься на какую-нибудь другую химическую кафедру. Она рассказала ему, почему она хочет уйти, и Слав Славич, конечно, все понял. Он был чутким человеком. Все видел и все понимал. К сожалению, не все мог: На других кафедрах вакансий не было, и он был бессилен что-либо сделать для Любочки. Не мог он помочь ничем и в отношениях с Волштейном. Поэтому он откровенно сказал Любочке, что он ей сочувствует, но если придется выбирать между ней и заведующим кафедрой, он выберет безусловно сторону доктора химических наук, профессора и заведующего кафедрой.

          Не знаю, могла ли Любочка продолжать работать с Волштейном. Она все время ходила потухшая, у нее после каждодневных придирок и занудных разговоров с ним постоянно болел живот. Все указывало на то, что Любочка при своей эмоциональности и обостренном чувстве справедливости не могла больше терпеть его мелочных придирок и выходящих за пределы здравого смысла требований. Фактически эта работа разрушала ее физически. В последнее время у нее резко ухудшилось зрение, и она даже читать книги не могла. Она решила уйти от Волштейна, сразу, не дожидаясь конца семестра.
          Она уволилась по собственному желанию с 1 декабря, и когда она принесла домой трудовую книжку, я подумал сразу о том, что найти работу ей будет не легче, чем в первый раз, в 1960 году.

          Потыркавшись в несколько мест в течение пары недель, Любочка поняла, что самостоятельно устроиться на работу не удастся. Поэтому она решила позвонить Воеводскому. Тот, разумеется, все понял с полуслова и пообещал помочь. На следующий день Любочке позвонили из отдела кадров Института катализа и пригласили зайти. Любочка могла претендовать на должность младшего научного сотрудника, но в это время она не чувствовала в себе неоходимых физических и моральных сил для такой работы, поэтому она попросилась на должность ст.лаборанта. Так ее приняли в лабораторию к.х.н. Сидоренко.

драма Лермонтова «Маскарад»

         К Новому 1965 году Арнольд Пономаренко поставил сцену из драмы М.Ю.Лермонтова «Маскарад». Любочка с партнером играли на сцене ДК «Юность». Костюм для роли Нины ей дала Зина Выскубенко. Ее сестра Элла Шабловская, художник-дизайнер, которая жила в Москве и вместе с мужем, тоже художником-дизайнером оформляла интерьеры международных выставок, бывала нередко и за границей на выставках СССР за рубежом. Оттуда она привозила всевозможную одежду, которую, поносив, передавала Зине. В советских магазинах ничего подобного найти было невозможно. Про костюм Арбениена я ничего сказать не могу. Не знаю. И Любочка не помнит.

          Через несколько дней, услышав по радио записанную сцену, Любочка ужаснулась. Ей казалось, что она говорила очень эмоционально, теперь же ее голос показался ей лишенным этой выразительности.
          Мне, правда, так не показалось.

разоблачение Лысенко

 

"Наша сила в том, что [нас] выпестовала родная партия большевиков, дорогая социалистическая родина. Наша сила в том, что мы в своей работе руководимся дарвинизмом, руководимся великой теорией Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина. Если отнять у нас все это, мы станем бессильными".

Т.Д.Лысенко. Мой путь в науку. Газета" Правда", 1937 (1)

          Только в 1964 г. после отставки Н.Хрущева официальное разоблачение Лысенко, наконец, состоялось. 

Уже через месяц, 22 ноября, я с удивлением обнаружил в газете "Правда" статью директора Института цитологии и генетики СО АН Дмитрия Константиновича Беляева:

          "Произвол в отношении генетики особенно проявился в 1948 году. После известной августовской сессии ВАСХНИЛ генетика была объявлена буржуазной лженаукой, идеализмом, метафизикой и т.д. Нет ничего ошибочнее этих утверждений. Наука, изучающая материальные структуры, явления и процессы, вскрывающая законы, ими управляющие, использующая эти законы для практики, не может быть ни идеалистической, ни метафизической". 

          Я понял, что лед тронулся. И действительно, вскоре 
Комиссия АН СССР и ВАСХНИЛ рассмотрела материалы научной школы Т.Лысенко. Результаты работы комиссии были опубликованы в журнале «Вести» АН СССР, серия биологическая за декабрь 1964 г. и январь 1965 г. Обнаружили также, что академик трех академий СССР не имеет никакой ученой степени. Лысенко был освобожден от должности директора института генетики АН. 

          Чем же он взял сначала Сталина, а потом Хрущева? Какие основные идеи выдвинул Лысенко, благодаря которым он пользовался его поддержкой? Вот они, незамысловатые, но очень нужные стране, правительству, чтобы накормить народ:

– новый сорт пшеницы за 4 года – Сталин: «Браво т. Лысенко!»;

– превращение яровой пшеницы в озимую, и наоборот;

– торфяные перегнойные горшочки;

– новая порода коров с высоким содержанием жира.

          Примерно через 4–5 лет старая идея заменялась на новую многообещающую идею, а провал старых обещаний замалчивался.

          Была ли под его предложениями «научная основа»? Да, мичуринская марксистко-ленинская биологическая псевдонаука. Буржуазную же генную теорию Лысенко отвергал, - он объявил ее неверной и бесплодной.

         Главный метод, который постоянно использовал Лысенко, чтобы сокрушить своих врагов, был очень прост:

– Я вот-вот выдам решение продовольственной проблемы страны, но мне мешают. Поэтому выбирайте: или они, или я!

путь Лысенко в «науку»

          Лысенко родился в 1998 году в селе Карловка Полтавской губернии в крестьянской семье.

          Здесь и далее я в основном цитирую унигу Валерия Сойфера «Власть и Наука» (История разгрома коммунистами генетики в СССР). Издание четвертое, переработанное и дополненное. Вашингтон, 2001, размешенное на сайте http://www.pereplet.ru/text/lisenko/Chapter1final.html.

          Как и все крестьянские дети, Лысенко сызмальства трудился – и в поле и по хозяйству. «Постигать грамоту он начал поздно:лишь тринадцатилетним пареньком попал в двухклассную деревенскую школу. Окончил ее в 1913 году, а потом посчастливилось учиться в Полтаве в Низшей садоводческой школе еще два с небольшим года. Осенью 1917 года его приняли в знаменитое Училище земледелия и садоводства в Умани.

          Однако нормальной учебе помешали события той поры. Шла Первая Мировая война, и небольшой городок Умань (в то время 29 тысяч жителей) оказался в зоне противоборства разных армий. <…> Окончательно красные овладели городом только в 1920 году, когда Лысенко как раз заканчивал училище. Получилось, что все три года, пока он числился слушателем, ни о какой нормальной учебе говорить не приходилось. Неудивительно, что окончивших надо было доучивать. С этой целью Лысенко послали на несколько месяцев в 1921 году в Киев на курсы, организованные Главсахартрестом. Оттуда практикантом попал он на небольшую Верхнячскую селекционную станцию (сейчас Верхнячск - поселок в Черкасской области), а через два месяца переехал в Белую Церковь на селекционную станцию Сахартреста. В Белой Церкви он получил свой первый должностной титул - специалист по селекции свеклы.

          ...В 1922 году <…> поступает в Киевский сельскохозяйственный институт, на заочное отделение, которое заканчивает в 1925 году по специальности агрономия».

          Распределяется Лысенко в город Ганджу (в советское время - Кировабад) на Азербайджанскую Центральную опытную селекционную станцию им. Орджоникидзе. Там он зачисляется «... на должность младшего специалиста».

          Ганджийская станция была одним из филиалов вавиловского ВИРа.

          «Благодаря энтузиазму Вавилова все оказавшиеся в зоне его внимания учреждения зажили бурно».

          Так крестьянский сын оказался связан с академиком Н.Н. Вавиловым, директором этого института. Продолжаю цитировать книгу В.Сойфера:

          «За первый год Лысенко успел посеять один раз горох». Задание ему выдал руководитель станции. «Зима 1925-1926 года оказалась мягкой и к весне посевы дали хорошую вегетативную массу. Результат обнадеживал. Если бы в последующие годы обнаруженный факт подтвердился, то Азербайджан мог бы получить полезную культуру для улучшения кормовой базы. Пока же один единственный опыт, к тому же случайно пришедшийся на благоприятный год, еще мало что значил. Неясно было, как поведут себя осенне-зимние посевы в более холодные и сухие зимы. Надо было продолжить работу, повторить посевы еще и еще раз.

          Но случилось иное. Произошло событие, перевернувшее жизнь Лысенко и направившее ее течение по новому руслу. Ганджийскую станцию посетил в 1927 году маститый публицист, печатавший свои очерки в "Правде", Виталий Федорович. Корреспонденту понадобился прототип на роль героя из рабоче-крестьянской среды, и заезжему журналисту представили Лысенко. Два дня он занимал Федоровича рассказами, водил по полям, показывал посевы. Увиденное воодушевило корреспондента, и он попытался создать вокруг первого опыта, интересного по замыслу, но скромного по результату, настоящий "вселенский звон". В газете "Правда" появилась его большая статья "Поля зимой". В ней начинающий агроном, импонировавший автору крестьянским происхождением, был расхвален. В полном согласии с веяниями времени корреспондент умилился даже тем, что его герой не блистал образованностью:

"...университетов не проходил..., мохнатых ножек у мушек не изучал, а смотрел в корень".

          Корреспондент писал о Трофиме восторженно и даже величал его профессором (правда, не без юмора - "босоногим профессором").
          Федорович отмечал, что Лысенко стремился создать о себе впечатление, как о человеке, озабоченном одной думой - как помочь крестьянам прокормить себя и скот в этом благодатном краю. Объясняя цель его работы, Федорович писал: 

          "Но если растет трава, а человек нищий, как не подумать, - нет ли в научной копилке какого подкрепления, нельзя ли протащить на зимние поля Закавказья какую ни на есть культуришку?"

          Корреспондент рассказывал, как за те два дня, что Лысенко таскал его по полям, он старался выглядеть аскетом, был глубокомысленно молчалив, цедил слова сквозь зубы, говорил восторженно лишь об экзотических растениях, таких как арахис. Федорович повествовал:

                         "Он шел быстро, на пшеницу смотрел неприязненно".

          Лысенко успел донести до ушей заезжего журналиста разные занятные вещи, выказал неприязнь не только к пшенице, но и к местным порядкам и обычаям. Не нравилось Лысенко и то, как поют в Азербайджане, и как живут. Всего один раз за два дня он улыбнулся - когда вспомнил о любимых украинских варениках с вишней, какие готовила мама. Вообще, как человек, Лысенко произвел впечатление неважное, и Федорович дал ему удивительную характеристику:
          "Если судить о человеке по первому впечатлению, то от этого Лысенко остается ощущение зубной боли - дай бог ему здоровья, унылого он вида человек. И на слово скупой, и лицом незначительный, - только и помнится угрюмый глаз его, ползающий по земле с таким видом, будто, по крайней мере, собрался он кого-нибудь укокать".

          Но о его многообещавшей работе с горохом журналист отозвался с завидным уважением: 

          "Лысенко решает (и решил) задачу удобрения земли без удобрений и минеральных туков, обзеленения пустующих полей Закавказья зимой, чтобы не погибал скот от скудной пищи, а крестьянин-тюрк жил зиму без дрожи за завтрашний день...

У босоногого профессора Лысенко теперь есть последователи, ученики, опытное поле, приезжают светила агрономии зимой, стоят перед зелеными полями станции, признательно жмут ему руку..."

          Я еще немного процитирую В.Сойфера: 

          «...Видавший виды столичный журналист поступил просто (или цинично?) –властями взят курс на выдвижение людей от сохи и станка, так почему бы и не присочинить о славном решении еще одной вековечной и такой острой проблемы. Решении, ставшем возможным благодаря подвижничеству "босоногого профессора"!

          В журналистских кругах о Федоровиче шла дурная слава. При нем замолкали острословы и критиканы. Но не он один грешил доносами, да и не имело это касательства к данному конкретному случаю. Федорович своей несерьезностью, презрительным отношением к настоящим ученым стимулировал Лысенко на новые такие же "подвиги". Как посланец Князя Тьмы он набросил темное покрывало на Трофима, и с этого момента все последующие его деяния несли на себе печать поспешности , дьявольского блеска и позорной несерьезности. Даже невинные, на первый взгляд, строчки о тех, кто изучает "мохнатые ножки у мушек", стали звучать набатом в мозгу новатора и на всю жизнь отравили его душу ядом ненависти и к самим мухам - излюбленному объекту генетиков, и к науке генетике как таковой - трудной для понимания людям полузнания. Так, счастливо начавшееся научное повзросление Лысенко, попавшего в хорошее место, в заботливые руки вавиловских соратников, вдруг в одночасье оборвалось».

          Дальше я писать не буду. Все последующие события подробно изложены на упомянутом мною сайте.

          Приведу только выдержку из Википедии. То, что на сегодня осталось в памяти о его научных и прочих делах: 

          «Как агроном Трофим Лысенко предложил и пропагандировал ряд агротехнических приёмов (яровизация, чеканка хлопчатника, летние посадки картофеля). Большинство методик, предложенных Лысенко, были подвергнуты критике такими учёными, как П.Н.Константинов, А.А.Любищев, П.И.Лисицын и другими, ещё в период их широкого внедрения в советском сельском хозяйстве. Выявляя общие недостатки теорий и агрономических методик Лысенко, его научные оппоненты также осуждали его за разрыв с мировой наукой и хозяйственной практикой. Некоторые методики (как, например, методика борьбы со свекловичным долгоносиком, предложенная венгерским энтомологом Яблоновским) были известны ещё задолго до Лысенко, однако не оправдали ожиданий или являлись устаревшими. Автор теории стадийного развития растений. С именем Лысенко связана кампания гонений против учёных-генетиков, а также против его оппонентов, не признававших «мичуринскую генетику». Поддерживал теорию О.Б.Лепешинской о новообразовании клеток из бесструктурного «живого вещества», впоследствии признанную как антинаучное направление в биологии».

          А у меня в памяти осталось, как он несколько раз вскакивал с места на общем собрании АН СССР в Доме Ученых и требовал от академика Келдыша объяснить ему по поводу тяжелых и позорных страниц в развитии советской науки и об ответственности, которую он несет за это, о чем сказал в своем выступлении академик Сахаров. Вскакивал, говорил, но сочувствия не находил. И у меня тоже.

Окончание главы следует


Tags: 30 лет, Волштейн, Лысенко, Маскарад, Театр-студия, Шостакович
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments