Михаил Самуилович Качан (mikat75) wrote in academgorodock,
Михаил Самуилович Качан
mikat75
academgorodock

Categories:

Академгородок, 1965. Пост 57. Эрнст Иосифович Неизвестный. Интервью Олегу Сулькину (2)

Продолжение. Начало см. Академгородок, 1965.

Посты: 1 -10, 11 - 20, 21 - 30, 31 - 40, 41 - 50,   51,   52,   53,   54,   55,   56.
Предыдущие главы: Академгородок 1959, 1960, 1961, 1962, 1963 и 1964 гг.

          Окончание интервью, которое Эрнст Неизвестный дал Олегу Сулькину (Нью-Йорк). Я уже говорил, что это скорее не интервью, а размышления о книге Василия Аксенова "Таинственная страсть".

Эрнст Неизвестный "О друзьях – товарищах"


          Олег Сулькин: — Аксенов описывает пе­реживания Андреотиса-Вознесенского по поводу того, что он стерпел хамство на трибуне.












          Эрнст Неизвестный: Почитайте мемуары Андрона Кончаловского, где он описывает, как ночь не мог уснуть, гулял по Москве и ду­мал: «Какой я трус, какой я жалкий… Ведь Эрнст Неизвест­ный мог, а я что?» Он страдал, оказывается.
Андрон Кончаловский
Я глубоко убеж­ден, что жуткая ненависть ко мне, например, Союза худож­ников была совершенно не связана с тем, что я лепил все, что они не лепили: кресты, каких-то кентавров… Я был сво­бодным человеком, но не они. Я не скрывал ничего: что пью, матерюсь… Мог подраться. Ну да, я очень много пил. Два раза лечился и зашивался. Удиви­тельно, что совсем не спился. За свою свободу я и платил, просто не мог жить иначе.
Помню, как Женя Евтушенко пришел ко мне в мастерскую, где было восемьсот работ в бронзе, малой формы. И ни одна из них не выставлялась! И тысячи рисунков и гравюр. И вот он с пафосом рассказы­вал мне, что у него не напеча­тали двадцать стихотворений. Напечатали пятьсот, а двад­цать нет. Лишили русский народ такого духовного богат­ства. Причем говорил Женя об этом чуть ли не со слезами на глазах. Я слушал и думал: "Как тебе хорошо живется. А меня вот совсем не выставляют…" Я без этого просто задыхался. Говорю ему: "Я тебя не пони­маю, Женя. Ты что, не знаешь, что я уже двадцать лет выки­нут из жизни?!"

Помните эпизод, как Эр-Рождественский приходит к оргсекретарю Союза писателей Юрию Верченко, а там сидит большой чин КГБ?
— Да, мы жили очень стран­ной жизнью. Ходил у меня в приятелях очень известный сценарист, я бы сказал, чекистский писатель вроде Юлиана Семенова. В большом чине. В Доме литераторов за одним столом могли сидеть душитель и диссидент и выпивать. Ду­шитель даже любил сидеть с диссидентом, это было модно!
Как-то этот знакомый чекист подсел ко мне. Я ему: «Слушай, Коля, вон свободный столик… Отсядь от меня!» — «Что, я тебе неприятен?» — «Да ни в коем случае! Просто если я буду си­деть с тобой, публика подумает, что я работаю на вас, а я никог­да не работал и не буду рабо­тать на вас и не хочу сплетен». А он говорит: «Эрнст, так поду­мают только дураки. Если бы ты работал на нас, во-первых, я бы к тебе не подошел, чтобы не раскрываться, нас за это наказывают. Во-вторых, умные люди поймут, что ты точно не работаешь на нас, потому что я открыто подсел к тебе». Потом злобно оглянулся и говорит: «Ух, если бы мог, я бы тебе ска­зал, сколько вокруг сидит «то­варищей», которые делают вид, что меня не узнают, а ведь не раз стояли чуть не на коленях у меня на ковре и топили бли­жайших друзей, сволочи!»
Что вы можете сказать о Ваксоне-Аксенове?
—Прекрасная фигура ге­роя! Во многом соответствует живому Аксенову. Я Васю как друга очень люблю. Но его экстремизм, который здесь явлен в спорах со всеми, не­сколько непривычен, не очень вписывается в сложившееся у меня представление о нем. В том безумном мире он был вменяемым человеком. По крайней мере, я держал его за вменяемого. Например, себя я за вменяемого не держал. Вы­соцкого не держал. Любимо­ва. Хотя Любимов был доста­точно дипломатичен и ловок, старый лис.
А Тушинский-Евтушенко? Аксенов дает понять, что у него были какие-то тайные рычаги воздействия на власть.
Я лично не верю в тай­ные рычаги, а в явные верю. Я верю, что Женя мог быть «секретом короля», передат­чиком важных конфиденци­альных посланий. Ну, скажем, перед тем, как он отправлялся в очередной вояж за океан, его мог вызвать Суслов или другой партийный бонза и сказать в ходе неформальной, светской беседы: «Будьте любезны, если вы встретитесь с Кеннеди или Апдайком, скажите им, что у нас и мыслей не было причи­нить вреда Америке, сделав то-то и то-то». И я понимаю, поче­му Женя за такие вещи вполне мог ухватываться. Ему это не могло не льстить: я не послед­ний человек в своей стране, смотрите, как со мной верхов­ная власть обращается. А раз так — дайте лучший отель, дай­те переводчика, дайте медаль. Ничего в этом зазорного нет. Человек разумный всегда стре­мится для себя создать благо­приятные условия существо­вания. Но в чем я абсолютно уверен: Женя никогда не был стукачом по отношению к сво­им друзьям. Если перед Женей возникала дилемма — сделать добро или зло для товари­ща, он всегда выбирал добро. Он был невероятно щедрым. Идешь куда-нибудь с Женей, и даже если договаривались вскладчину, всегда за стол пла­тил он. В мою защиту Женя выступал смело. Когда Хрущев на одной из встреч с интеллигенцией сказал, что Неизвест­ный протаскивает чуждые идеи в искусстве, он ему воз­разил: «Ну что вы, Никита Сер­геевич! Он же фронтовик, его ранили, и вообще он испра­вится». На что Хрущев сказал, что горбатого могила испра­вит. Тогда Женя ответил очень решительно: «Никита Сергее­вич, вы же сами нам сказали, что прошло время исправлять могилами». И демонстративно ушел с трибуны, что было не­слыханно.
Мы с Женей дружили боль­ше, чем с остальными ребята­ми, потому что он подвижный человек, залетал с вытаращен­ными голубыми глазами и читал мне Окуджаву, Рождест­венского, Беллочку Ахмадулину, пел Галича. У него гран­диозная память, все шпарил наизусть! Иногда, хоть и было неловко, я вынужден был этот поток затыкать, потому что мне надо было работать.

Правда, что Евтушенко помог вашей матери, поэтессе Белле Дижур, выехать за гра­ницу?
—Моя мама восемь лет была «в отказе». Я уже жил в Нью-Йорке, когда в очеред­ной раз сюда приехал Женя. Я его попросил помочь ей вы­ехать. Он сказал: «А я тебе не ОВИР». — «Женя, ты больше, чем ОВИР». Тогда он написал письмо Андропову. Очень человечное письмо. У меня есть копия. «За что вы травите ста­рую женщину? Не пускаете ее к сыну. Она так тоскует по нему». Смилостивились, вы­пустили маму и мою сестру. И таких проявлений добра и помощи со стороны Евтушен­ко я видел много.

Здесь уместно привести выдержку из Википедии, где приведено письмо Евтушенко Председателю КГБ Чебрикову, а также рассказано, как Беллу Дижур "выпускали" из СССР:

          В 1979 году после смерти мужа Иосифа Моисеевича Неизвестного (скончался осенью того же года) сначала переехала из Свердловска в Юрмалу, а затем после 7 лет жизни «отказниками» — в США.
          Письмо Евгения Евтушенко, адресованное Председателю КГБ СССР (1982-1988) В. М. Чебрикову (это письмо написал Евгения Евтушенко в 1985 году, когда был с выступлениями в Риге по просьбе самого Эрнста Неизвестного, «к таланту которого он относился с безмерным уважением»):
          «Дорогой тов. Чебриков! Христа ради прошу я Вас — отпустите 82-летнюю мать скульптора Эрнста Неизвестного к её сыну […] Белла Абрамовна Дижур — старейшая детская писательница, принятая еще Павлом Бажовым в ряды ССП в 1940 году, зла в жизни никому не сделавшая, и единственное ее желание — чтобы собственный сын закрыл ей веки, похоронил ее. Никаких военных секретов она не знает. Как бы ни относиться к Э. Неизвестному, но, на мой взгляд, негоже такому могучему государству, как наше, мстить ему через 82-летнюю, ни в чем не повинную мать. Великодушие еще никого никогда не унижало. Проявите же великодушие, жалость, незлопамятность, исконно свойственные настоящим русским людям…».
          Через год после письма её выпустили из страны, не забыв, однако, сделать пакость «на дорожку» — внука пригласили в Министерство культуры, где книги Дижур (детские книги!) «отсортировали»: «Эти дозволяется вывезти за океан, а эти — нет, где-то тут таится скрытая крамола».

          Продолжаю публикацию интервью, которое Олег Сулькин взял у Эрнста Неизвестного.

— И все-таки отношение к Евтушенко было неоднознач­ным. Очень комично описывает Аксенов примеры хлестаков­щины, свойственные Тушинско­му, например, насчет дружбы с Кастро.
— Признаюсь, Женя и меня смешил своими загра­ничными историями. Когда он выступал на встрече с Хру­щевым, уверял, что хорошо знает испанский и по душам не раз беседовал с Фиделем. Правда, мои знакомые испа­нисты уверяют, что Женя не мог без переводчика общать­ся с кубинским лидером из-за недостаточного знания этого языка. Но в той же речи он с блеском использовал психо­логический момент, чтобы надавить на Хрущева. Сказал, мол, Кастро очень удивлен, что Никита Сергеевич, бес­страшный человек, так опол­чился на абстракционистов. Не побоялся разоблачить культ личности Сталина и по­чему-то испугался художни­ков. У меня была маленькая скульптурка — солдат-инвалид без руки и без ноги стоит, опершись на костыль. Женя отвез ее Фиделю Кастро в по­дарок. Кубинский лидер со­брал, как Женя рассказывал мне, большой митинг, долго и пламенно говорил об этой скульптуре, о стойкости рус­ских. Если, конечно, Женя это не выдумал.

— Но почему все-таки Ак­сенов так наезжает на Тушинского-Евтушенко? По логике событий его должен был боль­ше раздражать Эр-Рождест­венский, ведь именно он зани­мал видные посты в структуре власти.
— Потому что Роберт был чистый, благородный и кра­сивый человек. Когда он при­ходил ко мне в мастерскую, то приносил ощущение чело­веческого здоровья, красоты, даже гармонии. Всегда выгля­дел так, как будто только что выскочил из бассейна. Кра­сивый, плечистый, губастый.

Роберт Рождественский

Действительно, соглашусь с Аксеновым, Эр походил на негра. Загорелый, толстые губы. Прежде чем что-то ска­зать, он их выпячивал. В нем была мужская сила, сила аль­пиниста, лыжника, возмож­но, несколько простоватая комсомольская мужская сила. Когда он волновался, подни­мал ворот плаща или пиджа­ка. Он был очень открытым, искренним, а людей больше всего раздражает то, что Ле­нин называл двоежопством, характеризуя двойственность меньшевиков. Я Евтушенко прямо говорил: «Женечка, быть официальным поэтом совершенно не стыдно, будь им! Были же официальные поэты: Державин, Жуков­ский… Быть отщепенцем, изгоем вроде Франсуа Вийо-на или Артюра Рембо тоже не стыдно. Но у тебя, Женя, длинные ноги. Ты стоишь на двух стульях, и они едут из-под тебя в разные стороны. Переступи уже на какой-то один». Женька мог невероят­но раздражать самых разных людей, в том числе из власт­ных структур.
Аксенов видел ловкость Жени в таких делах, видел, как тот не вылезал из загранки и одновременно жаловался на притеснения, и испытывал к нему сложное чувство — восхищение его недюжинным талантом вмес­те с отвращением к его стилю жизни. Женя раздражал еще и потому, что он постоянно непонятно в чем оправдывал­ся. До сих пор оправдывается, что не стукач.


А какие отношения были у вас с Бродским?
В России мы с ним больше были дружны, чем здесь. В конце шестидесятых Иосиф появлялся у меня в мастерской в Москве. При­глашал в Ленинград. Я ездил, и мы часто общались. В Нью-Иорке мы тоже встречались. Я и мой круг в эмиграции сделали многое для получе­ния Иосифом Нобелевской премии. Я узнал о его победе прежде всех, ночью. Мне по­звонили из Швеции. Послал ему телеграмму: «И на нашей улице праздник». Я воспри­нял его победу как нашу об­щую. Впрочем, замечу, что Бродский считал себя вправе использовать в своих целях крупных американцев, как творцов, так и чиновников. Я ему говорил: «Слушай, ну что ты ходишь к этой даме, к этому, понимаешь, пижону из ¦Bora»… Скучнейшие люди!» А он: «Ну, ебать же их нужно, туземцев!» То есть относился к ним чисто потребительски.

Очень много места Аксе­нов уделяет личной жизни поэ­тов. Вас это увлекло?
—Я очень благодарен Васе за женщин «Таинственной страсти». Эротические сцены невероятно светлые. Страсть, свет, желание; Пролетающий, медленно тающий, который предупреждает: «Я защитник Ралисс». Что я могу добавить вслед за моим другом к этой теме? Если бы я писал, луч­ше бы не сделал. Я считаю, что Аксенов поступил совер­шенно правильно, подроб­но описав жен и любовниц. Аксеновские описания кар­навалов, пьяных неистовств в Коктебеле великолепны. Я одновременно влюблен во все его женские персонажи, потому что угадываю в них дух Маргариты. Он описал и прославил целое поколение женщин, которых я знал и тоже любил.

Вы всех прекрасных дам опознали?
—Ну да, Ралисса — это же Майя (на снимке), которую Аксенов отбил у знаменитого режиссера-до­кументалиста Романа Кармена. В «Ожоге» ее звали лиса Алиса. Алиса-Ралисса.

А Кочевой он, потому что много по свету ездил, да?
—Кармен все время был в пути. Как Ян Тушинский.

А кто такая Человекова, подруга Андреотиса, родившая ему сына? Похоже, это собира­тельный образ, соединивший актрису Татьяну Лаврову и не­кую художницу, родившую ему ребенка?
—Я этого не знаю. Воз­несенский интеллектуально абсолютно бесстрашен, это видно по его стихам, но в раз­говорах на личные темы он был сдержан. С Лавровой я дружил отдельно от них. Она приходила ко мне в студию, смотрела работы. У меня с ней не было романа.

Камп, скорее всего, Борис Полевой, настоящая фамилия которого Кампов. Он же выве­ден в романе и под фамилией Луговой. А что это за дама, кото­рая с вами, Эрнст, уехала в Аме­рику, а потом сбежала в Голливуд с режиссером, в котором угады­ваются черты Андрона Кончаловского и Андрея Тарковского?
—Да-да. У Аксенова я про­читал, что с кем-то уехал в эмиграцию. Аню это, естественно, страшно заинтере­совало. Но ничего такого не было, я эмигрировал один. Первые мои женщины за границей — немка, швейцар­ка, француженка, кто угодно, только не русские эмигрант­ки. Я просто как чумы их боялся, наших эмигранток. Я сам от них сбегал. Потому что не выберешься из приключений, причем неаппе­титных.
Что касается Кончаловского, мне нравились его нерв­ность, рефлексия. Он был исключительно страдающим существом. Но быть в СССР золотой молодежью и не быть сволочью — это надо было иметь особый дар.

Девицы, облеплявшие ку­миров, — реальность или при­думка Аксенова? Признайтесь, вас тоже они донимали?
— К скульптору, худож­нику, даже известному, про­браться довольно несложно. Была такая организация, «модельный цех», обслужи­вала членов МОСХа. Натур­щиков и натурщиц присы­лали. Однажды прислали девушку Любу. Я приказал красавице стереть косме­тику и как можно скромнее одеться. Она из Ленинграда, бывшая барменша. Бродский приводил всю свою гоп­компанию в ее бар. Она из уважения к стихам всю эту банду поила за свой счет, накопилась жуткая недоста­ча, и она от страха тюрьмы рванула в Москву. Таким об­разом, через друзей-поэтов, появилась у меня. Подра­ботать. Очень статная, кра­сивая. Я ее рисовал. У меня много рисунков с нее.

— Вам кидались на шею де­вочки?
— Мне — нет. Евтушенко и Вознесенскому — да.

У них что, другой статус был, да?
— Ну конечно. Я же работя­га, грубый, в грязной куртке.

А кто это Милка Колокольцева?
— Не знаю. Думаю, собира­тельный образ.

В споре между Ваксоном и Эром пролегала линия принципиальных разногласий. Рождественский считал, что Сталин плохой, но Ленин-то был хороший. Аксенов был, как выясняется, твердый ан­тикоммунист и говорил, что это два черта, мазанные од­ной черной краской. Вы в те годы к кому были ближе по взглядам — к Аксенову или к Рождественскому?
— К папе моему. К папе-бе­логвардейцу.

Поговорим о вашем отъ­езде в эмиграцию. Глад, Гла­диолус Подгурский, это, ско­рее всего, Анатолий Гладилин, который уехал раньше других. Вот Известное говорит: «Нет, Глад, тебе не удастся уехать первым, потому что первым уеду я…» Что вас подталкивало к отъезду?
— Алкоголь и дурной ха­рактер. В романе Александра Зиновьева «Зия­ющие высоты» Мазиле, про­тотипом которого был я, за­давали вопрос: «А если тебе дадут все оформлять в этой стране, ты останешься?» — «Нет, — говорил Мазила, — не останусь, я больше не хочу». Меня несколько раз пытались вербануть, но не получилось. В МОСХе сказали: «Вы должны зайти туда-то», я не знал зачем. Пришел, оказалось: гостиница, и там какой-то лейтенантик начал предлагать работать. На что я сказал: «Я вас не по­нимаю». — «Что, у вас отвра­щение к нам?» Я сказал: «Нет, у меня нет отвращения. Во всех государствах есть такие инсти­туты, как во всех организмах есть почки. Но у меня возра­жение: глаз не может стать жо­пой, а жопа — глазом. Я гений! Дайте мне служить Родине моим гением!» И ушел.

Но вы же уезжали как по­литический эмигрант?
Меня выталкивали. Вы­зывали и говорили: «Если не уедешь, мы тебя либо в тюрь­му, либо в психиатричку…» В семьдесят пятом году мне популярно объяснили: либо туда, либо сюда. И несколько раз ломали ребра, пальцы, в общем, выталкивали. Я даже попадал после избиений в Склифосовского. На мастер­ской малевали фашистские знаки и писали «Убирайся вон, бракодел!». Поломали работы, которые я сделал за тридцать лет, молотками раз­били почти все!

Чем для вас сегодня яв­ляется оттепель, столь носталь­гически щемяще описанная Аксеновым?
—В шестидесятые годы со­ветские люди как бы очнулись от магического сна. Мы были загипнотизированы адовыми, языческими идолами. Поэ­зия первой освобождалась от власти демонов. Поэт-меди­ум становился проводником таинственных инспираций, и чем случайнее, тем вернее слагались стихи навзрыд. Я считаю всю эту группу заме­чательных поэтов и писателей моими друзьями. Я всегда жил как ведьма на метле. Живы? Ну и живите. Большего я от вас не требую. Или как водолаз, который выныривает из-под воды и говорит: «Ах, войны нет? Ну, тогда все в порядке!» И — обратно.
Продолжение следует
 
 
Tags: Олег Сулькин, Эрнст Неизвестный
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments