Михаил Самуилович Качан (mikat75) wrote in academgorodock,
Михаил Самуилович Качан
mikat75
academgorodock

Categories:

Академгородок, 1966. Пост 30. Некоторые события середины года (2)

Начало главы см.: Посты 1 - 10, 11 - 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28,   29.
Начало книги см. главы: Академгородок, 1959 (Посты 1 - 20),
1960 (Посты
1 - 12), 1961 (Посты 1 - 29), 1962 (Посты 1 - 19),
1963 (Посты
1 - 29), 1964 (Посты 1 - 42), 1965 (Посты 1 - 62).


Владимир Потапович Можин стал первым секретарем Советского райкома КПСС

На очередной партийной конференции Советского района сменился первый секретарь райкома. Юрий Николаевич Абраменко покинул этот пост и вскоре его назначили директором Новосибирской ГЭС. А первым секретарем на пленуме избрали старшего научного сотрудника Института экономики к.э.н. Владимира Потаповича Можина.

Мы расценили этот шаг как усиление влияния академика Лаврентьева. Все же Абраменко был выходцем из числа строителей Новосибирской ГЭС. Он был толковым инженером и прекрасным общественным деятелем, но был далек от жизни научных коллективов. К чести его он и не пытался вмешиваться в эту жизнь. Он был тактичен и, я бы сказал, мягок. Я никогда не слышал, чтобы он с кем-либо грубо разговаривал.

Вспоминая историю с попыткой исключения меня из партии в связи с эпидемическим характером заболевания детей в пионерлагере дизентерией, я могу отметить только что тогда Абраменко выполнял спущенную ему директиву первого секретаря Обкома КПСС Горячева: «Снять мерзавца с работы и отдать под суд!». Но, не осмелившись ослушаться, он не действовал грубо и беспардонно: не было с его стороны издевательских подковырок или тенденциозных нравоучений. Он и в этом достаточно сложном эпизоде оставался человеком. Подневольным, – да, но человеком.

Но все же не мог я прийти к Абраменко и поделиться с ним мыслями о развитии культурной среды, об интеллектуальном одиночестве некоторых ученых, о пользе дискуссий, в том числе и политических,  и по других подобным вопросам. В лучшем случае, меня бы меня не понял.

А вот, что касается Можина… Признаться, я сразу «признал» его своим. Можин был лет на 5 старше меня, выглядел молодо, не заносчиво и по-простому. Улыбчивое интеллигентное лицо. Понимание юмора. Мне казалось, что и мысли его будут крутиться в унисон с моими.

Я знал, что он занимается экономикой сельского хозяйства, хотя и не понимал, как можно было что-то делать в последние 10 лет «волюнтаристских» метаний Хрущева, особенно в сельском хозяйстве. Тем более после отстранения Хрущева, когда начали ругать взятые им на вооружение «агрогорода».

Можин окончил два института, и у него было юридическое и экономическое образование. Он уже успел поработать в финансовом институте Минфина и защитить кандидатскую диссертацию. В Академгородок его пригласили в 1962 году, и когда его избрали первым секретарем, меня попросили посодействовать в получении им полнометражной квартиры. Такая просьбы означала, что я не должен выступать против в Центральной жилищной комиссии, которая работала на паритетных началах, а я, к тому же был ее председателем. Так что, очень скоро он стал жить в одном дворе со мной, и я его начал встречать утром у мусорной машины.

Мы вскоре познакомились. Владимир Потапович внешне мало чем отличался от моих сверстников. Разговаривая, он улыбался доброй свойской улыбкой. Речь у него была интеллигентная, спокойная.

Он внимательно слушал меня, задавал вопросы по-существу, просил аргументировать. В общем, располагал к себе. И уже после первого разговора-знакомства я вернулся к себе окрыленным – теперь у нас будет поддержка в райкоме, и работать станет проще.

И действительно, все было замечательно. Он не вмешивался в нашу работу, хотя некоторые события были, мягко скажем, неординарными. Например, в Доме ученых одна за другой проходили выставки художников-авнгардистов, которые ранее нигде не выставлялись, потому что их запретили выставлять. Но никто – ни Можин, ни Рудольф Григорьевич Яновский, занявший кресло 2-го секретаря райкома, т.е. ответственного за идеологию, не имел к нам претензий. Я только удивлялся. Ни одного разговора не было, даже самого беглого, об искусстве, которого народ не понимает или художниках, которых никогда не выставляли.

Чем был занят райком КПСС

Но на самом деле, как я сейчас понимаю, удивляться было нечему. Им хватало работы, - у них были две горячие точки, которые приходилось «пасти» постоянно: студенческие общежития, где постоянно происходили всплески нежелательной активности студентов, и клуб-кафе «Под интегралом», где постоянно происходили дискуссии «на грани фола». Можин и Яновский в то время были участниками многих заседаний различных клубов. Они не очень активничали на самих заседаниях, нарочито вели себя очень демократично, делали вид, что они такие же, как все, но все же иногда и выступали, пытаясь смягчить, ввести в определенное русло вспышки острой дискуссии, так чтобы это была не критика «партийных» взглядов, а попытки развития принятых постулатов, но таких, чтобы сохранить существующую идеологическую базу. К примеру:

– Да, мы поддерживаем партийную линию по этому вопросу, но дополнительно предлагаем ... . Но их предложения были такими, что можно было оставаться в заскорузлых рамках существующих правил.

Особенно много хлопот райкому доставляли такие клубы, как политический, экономический, даже литературный. Там дискуссии шли постоянно. То ли дело танццевальный, альпинистский или туристский клубы, - они не вызывали беспокойства у идеологических работников партии.

Работы Можину и Яновскому с каждым месяцем становилось все больше и больше. Идеологический отдел Обкома КПСС нервничал, видя, как дискуссии становятся все острее и острее, а высказываемые взгляда все радикальнее и радикальнее.

Да и лозунги, под которыми клуб-кафе «Под Интегралом» выходил отдельной колонной на праздничные демонстрации, были необычными. Например, «Люди, интегрируйтесь!» или «Радость народу». Надо было понять, не противоречит ли первый лозунг общепринятому лозунгу Карла Маркса «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», не является ли он насмешкой над ним. Они, конечно, понимали, что «да, противоречит!», что этот лозунг направлен против гегемона – пролетариата и за «расплывчатую и мещанскую» народную массу – «люди». И понимали они, что второй лозунг, с одной стороны, пародирует старый революционный лозунг большевиков «Вся власть – народу!», а с другой, основной тезис Программы компартии, которая всё делает во имя человека и для блага человека! Понимать-то они понимали, но если бы они в этом признались, необходимо было бы это объяснить секретарю обкома по идеологии Алферову и самому Горячеву. Надо было бы тогда запретить и отдельную колонну и лозунги. Но они боялись это сделать, полагая, что тогда возможна вспышка возмущения и среди молодежи СО АН и среди студентов НГУ. И Михаил Алексеевич Лаврентьев только посмеивался над затруднениями идеологов, не одобряя вмешательства в «игры» молодежи. А там, действительно, шла игра в самоуправление – президент, кабинет министров, совет министров, ритуалы, шляпы, шпаги и т.п. и т.д. Там было много юмора. Серьезные дискуссии сочетались с выборами «мисс интеграл», хотя, впрочем, в стране тогда еще не было конкурсов девушек, и это тоже было необычно.

Так что горкомовские и обкомовские идеологические работники, призванные бдеть, до поры до времени боялись, что о них станут говорить как о людях, лишенных чувства юмора. И они заигрывали с молодежью. Тем более преподаватели общественных дисциплин, а за ними и работники райкома уверяли, что «всё под контролем».

Конечно, Толя Бурштейн был осторожным человеком. Выдавая что-либо новое на-гора, он понимал, что это новое должно быть в определенных идеологических и политических рамках. По сути, в «Интеграле была довольно строгая самоцензура. Руководители клуба понимали, что за каждым шагом клуба следят, каждое произнесенное там слово взвешивается. КГБ внедряло в их среду стукачей. В рабочих коллективах институтов ННЦ на собраниях принимались резолюции, осуждающие молодежь. Поэтому руководители клуба всеми силами старались не перейти эти рамки. Вот, к примеру, одна из дискуссий – дискуссия по экономической реформе. В 1966 г. по инициативе А.Н. Косыгина (тогда члена Политбюро ЦК КПСС  и председателя Совета министров СССР) была принята программа модернизации советской экономики, которая предусматривала внедрение хозрасчета и элементов рыночных отношений. Косыгин мог стать, но, однако, не стал предтечей китайского лидера Дэн Сяо Пина, проведшего впоследствии аналогичную реформу в Китае, потому что советская бюрократия успешно сорвала провозглашенную программу. Она не подходила для правящей верхушки и коррумпированного среднего звена.

Но вот, что говорил впоследствии сам Бурштейн об этой дискуссии:

– Чтобы понять, почему пробуксовывает реформа, мы приглашали к барьеру известных экономистов и директоров крупнейших новосибирских заводов.

Или еще одна дискуссии о рождаемости. Бурштейн:

– Теории Мальтуса противопоставлял свои взгляды социолог Переведенцев, усматривающий грозную опасность в падении рождаемости в СССР.

И, наконец, дискуссия «О нравственном вакууме», которую вел академик А.Д. Александров, стенограмма, которой сохранилась.

А.И. Бурштейн вспоминает темы и других дискуссий:

Критерии оценки научной зрелости ученого», «К чему эмансипация?», «Каким быть законодательству?», «Как совладать с информацией?

Видите, какая бурная жизнь кипела в дискуссионных клубах Интеграла.

Анатолий Израилевич Бурштейн совершенно справедливо пишет:

– Дискуссии превратились в живой социологический эксперимент на глазах у публики, дававший сиюминутный срез общественного мнения. Выбор темы и двух-трех затравочных выступлений, задающих тон дискуссии, оставался за мной. Остальное было в руках ведущего, который обязан был выдерживать умеренный курс, даже если его сильно сносило влево. Он должен был умело вести полемику, возвращая ее к предмету спора и в рамки возможного. Но то, что считалось возможным «Под интегралом», почти не оставляло места для невозможного. А издали казалось, что его и вовсе нет».

Мне всегда казалось, что все же грани «допустимого» кое-где преступаются. Что Обком КПСС, при желании, всегда найдет, к чему придраться. Эта грань была ведь совершенно неуловимой и зависела только от людей, которые призваны были бдеть, и меры их понимания, что можно и что нельзя. И вот эта грань, по мнению этих людей была стерта в дискуссии «О социальной вялости интеллигенции».

На этой дискуссии клуб призвал интеллигенцию Академгородка к социальной активности, а эссе «Интеграл на распутье», написанное Бурштейном и распространенное по институтам городка, открыто обвиняло интеллигенцию в том, что она стала «неслышимой и невидимой» и не исполняет «свой гражданский долг».

Вот чего не желали видеть официальные партийные идеологи, так это активности интеллигенции. Интеллигенцию, хоть ее и считали узкой прослойкой между классами, всегда боялись, уничтожали под видом буржуазии, а оставшихся всячески третировали. Именно отсюда и берет начало мое постоянное чувство того, что мы ходим по лезвию бритвы. Именно отсюда и проистекает мой тезис, который я не раз и не два публиковал в кругу моих друзей и единомышленников: «Будьте осторожны: шаг вправо, щаг влево – разрежет». Мне и тогда показалось, и сейчас я, по-прежнему, считаю, что чувство осторожности здесь изменило Толе Бурштейну.

Но это случилось позже, когда меня в ОКП уже не было. Не было и Владимира Ивановича Немировского директора Дома ученых и одновременно ДК «Академия». Председателем ОКП был д.т.н. Алексей Андреевич Жирнов, с которым у Бурштейна уже не было духовной близости. Жирнов беспрекословно выполнял все, что ему говорили в Президиуме СО АН и райкоме партии. Так же поступала и новая директриса ДК. Она послушно отняла у клуба «Под интегралом» ставки и финансовое содержание. Клуб мгновенно оказался на мели. У клуба практически не оказалось защитников, а у Бурштейна покровителей. Академик Воеводский, всегда встававший на защиту своего ученика, и находивший элегантные выходы из трудных ситуаций, внезапно умер. Академик Будкер был в очередной опале. Контр-адмирал профессор Мигиренко, действовавший более осторожно, но, по крайней мере, спускавший такие дела на тормозах, был в глазах обкома уже давно дискредитирован как партийный работник, и его доводы не воспринимались.

В этой ситуации райком комсомола, обладавший, благодаря «Факелу», большими деньгами, готов был дать клубу деньги, но только в обмен на право контроля над его решениями. Вероятно, такое решение ему тоже было подсказано «старшими товарищами». Бурштейн и «правительство» клуба на это не могли пойти и не пошли. 

Продолжение следует
Tags: Абраменко, Интеграл, Можин, Яновский, дискуссии, клубы, райком ВЛКСМ
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments