Михаил Самуилович Качан (mikat75) wrote in academgorodock,
Михаил Самуилович Качан
mikat75
academgorodock

Categories:

Академгородок, 1966. Пост 34. Художник Глазунов И.С. Несостоявшаяся выставка в Доме ученых

Начало главы см.: Посты 1 - 10, 11 - 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 3233.
Начало книги см. главы: Академгородок, 1959 (Посты 1 - 20), 1960 (Посты 1 - 12), 1961 (Посты 1 - 29), 1962 (Посты 1 - 19), 1963 (Посты 1 - 29), 1964 (Посты 1 - 42), 1965 (Посты 1 - 62).

Глазунов и сильные мира сего

В советское время некоторые к Глазунову относились хорошо, но только как к художнику-портретисту, хотя и тогда упрекали его за стремление к красивости. Считалось, что это он делает, чтобы угодить заказчикам. Скорее всего, так оно и было. Здесь он был широко востребован. А вот его живописные работы дружно ругали. Причем ругали и партийные идеологи и люди искусства. Партийные бонзы еще и преследовали. Но не так, чтобы смешать с грязью и растоптать, а не до конца. Преследовали, но прощали. Закрывали выставки, но даже разрешали выезд за рубеж.

Как известно, после выставки в Манеже 1 декабря 1962 года. последовали скандальные выступления Хрущева на встречах с интеллигенцией 17 декабря 1962 г. и 7-8 марта 1963 г., тогда же была создана Идеологическая комиссия ЦК. Идеологи ЦК Шелепин и Ильичев предлагали тогда вернуться к традиционным ценностям. И именно эту идею, с подачи Ильичева, высказал на заседании Идеологической комиссии Илья Глазунов. В его выступлении призывы к сохранению памятников русской истории перемежались с осуждением современного искусства.

Но вот в 1977 году выставка, содержащая картину «Дороги войны» (Глазунов предполагал предъявить ее в 1957 году как дипломную работу), была закрыта как «противоречащая советской идеологии». Картина же была уничтожена. Правда, я не нашел упоминаний о том, кто распорядился уничтожить картину (впоследствии художник написал авторскую копию).

Приведу слова самого Глазунова об этой картине. Он начинает с 1957 года::

«… суровым экзаменаторам очень уж не понравилась моя картина «Дороги войны». Один из преподавателей, брызжа слюной, кричал: «Глазунов, что себе позволяешь?! Вместо того чтобы прославлять великий подвиг советского народа-победителя, рисуешь отступление Красной Армии, скорбные лица беженцев. Мы драпаем от немцев, и это, по-твоему, дороги войны, да? Такое мог состряпать лишь духовный власовец! Тебя, сука, надо гнать поганой метлой из института, а мазню твою спалить к чертовой матери!»

И ведь картину действительно сожгли! Правда, не сразу, а какое-то время спустя. Я увез ее из Ленинграда в Москву, где «Дороги»… вскоре купили для Центрального музея Вооруженных Сил. Это сделали по настоянию генерала Востокова, начальника Главного политуправления, который помнил не только победный май 45-го, но и тяжесть поражений лета 41-го, кровопролитные бои под Сталинградом, Курском, Варшавой и Будапештом…

Мне заплатили за картину три тысячи рублей, огромную по тем временам сумму. Но деньги для художника — это еще не все. Любой творец желает долгой жизни своему детищу. Увы, «Дороги войны» никогда не выставлялись в музее. Как скрутили в рулон, так и не развернули, холст долго валялся в сарае с какими-то дровами, а потом вовсе сгинул. По слухам, пошел в топку...».

А вот немного о картине «Мистерия XX века», где среди лиц, изображенных на холсте, было и лицо гонимого тогда Солженицына:

«Я не мог не изобразить Солженицына на полотне «Мистерия XX века». Думаю, именно из-за Александра Исаевича картину запретили к показу в СССР, а у меня начались серьезные проблемы. Вплоть до угрозы лишения советского подданства и высылки из страны в 24 часа. Мне ведь предложили вместо диссидента и отщепенца Солженицына нарисовать товарища Брежнева, но я категорически отказался…».

Я сознательно привел примеры его инакомыслия. Но при том не могу не отметить, что на протяжении многих лет Глазунову покровительствовал Сергей Михалков, а затем и Министр культуры СССР Екатерина Фурцева, из рук которой Глазунов получил и жилье и 40-метровую студию-мастерскую. А его инакомыслие проявлялось отнюдь не в направлении демократии, которую Глазунов ненавидел, а в сторону национализма и православия.

Из интервью Глазунова:

«Тет-а-тет мы общались лишь дважды. В первый раз после моего возвращения из триумфальной поездки по Италии, куда в апреле 1963 года меня пригласили Феллини, де Сантис, Висконти, Лоллобриджида. Екатерина Алексеевна захотела ближе познакомиться с художником, заслужившим лестные отзывы на Западе. Видимо, желая смутить, сказала при встрече: «Итальянская пресса назвала вас Достоевским в живописи. Ну, посмотрим, посмотрим…» Правда, потом продолжила: «И чем же вам помочь?» Если бы начал перечислять все, в чем нуждался, список вышел бы длинный, но я ограничился тем, что попросил выделить какой-нибудь чердак под студию и дать возможность провести выставку в Москве».

И были у него минуты торжества, когда он написал работу для ЮНЕСКО в Париже, на международном конкурсе молодых художников в Праге получил гран-при за портрет Юлиуса Фучика, разработал интерьер Посольства в Испании, выполнил портреты артистов Ла Скалы, сначала отвергнутые Фурцевой, но впоследствии все же переданные в Ла Скала. Опять привожу слова из интервью Глазунова, так что это его видение происшедшего:

«Во второй раз (это Глазунов говорит о встречах с Екатериной Фурцевой) во время московских гастролей «Ла Скала» во главе с великим Гербертом фон Караяном. Руководство театра хотело по-особенному отметить историческое событие, и кому-то в голову пришла идея заказать мне портреты солистов миланской оперы: десять — двадцать рисунков. Так сказать, с учетом моего доброго отношения к Италии. Разумеется, я согласился и за месяц, пока длились выступления труппы на сцене Большого театра, сделал, что просили. Возник вопрос, как лучше передать гостям презенты. Я мог вручить их лично, но заместитель Фурцевой Калинин предложил иной вариант: пусть, мол, это станет подарком от Минкульта. Екатерина Алексеевна созвала комиссию, чтобы решить, достойны ли работы Глазунова представлять изобразительное искусство СССР. Я наивно полагал, что заседание — пустая формальность, и жестоко ошибся! Портреты расставили вдоль стен, мимо них прохаживались мэтры — Налбандян, Шмаринов, другие мастера соцреализма. Человек пятнадцать, наверное. Меня на совет не пригласили, велев ожидать вердикта в приемной министра. Не опасаясь неприятных сюрпризов, я спокойно сидел на стуле, как вдруг увидел вылетающую из кабинета разгневанную хозяйку.

Она быстрым шагом направилась в мою сторону. Екатерина Алексеевна остановилась так близко, что я ощутил легкий запах виски, исходивший от нее. Фурцева с первой фразы сорвалась на крик:

– Кто вам дал право, Глазунов, заниматься саморекламой и лезть к ведущим артистам «Ла Скала» со своими рисунками?

Я ответил:

– Они ко мне обратились. И вроде бы остались довольны работой.

Но мадам было уже не удержать:

– Вот как! А у наших экспертов, чьим оценкам я целиком и полностью доверяю, иное мнение. Вы, Глазунов, уши словно пельмени рисуете!

Я смотрел на Фурцеву с холодной ненавистью, из последних сил стараясь не сказать в лицо все, что думаю и о ней, и об ее советчиках. Особенно обидно было за Верейского, порядочного человека и хорошего художника, рекомендовавшего, к слову, меня в союз. В тех обстоятельствах он не мог встать на мою сторону, поддержать даже морально…

Накричавшись вволю, Фурцева завершила публичную выволочку словами:

– Забирайте свою мазню. Хотела помочь вам, Глазунов, но чем закончилась выставка в Манеже? Пришлось закрыть ее. Лишь вы шагаете в ногу со временем, остальные советские художники идут неправильно! Так, по-вашему?

Я молча развернулся и ушел. Больше с Фурцевой мы не встречались. А портреты мои все-таки попали к адресатам. Теперь они хранятся в музее «Ла Скала». Ошиблась товарищ Фурцева с приговором, погорячилась…»

Были у Глазунова и другие покровители. Хотя он и называет этих людей из властных структур не покровителями, а поклонниками. Вот еще одна выдержка из интервью Глазунова:

«Покровителей среди большого начальства у меня, отродясь, не было, но высокие поклонники водились. Скажем, Петр Решетов, одно время возглавлявший КМО, комитет молодежных организаций при ЦК ВЛКСМ. Когда перед очередным днем рождения Петя спрашивал о подарке, я отвечал, что обойдусь без хрустальных ваз, гжели и альбомов с репродукциями Налбандяна. Просил об одном: о звонке с партийного телефона. Решетов, умный, тонкий, глубокий, всякий раз делал вид, будто не понимает, о чем речь: «Что это значит, старик?» Я терпеливо растолковывал: «Тебе же не составит труда набрать номер Союза художников и вежливо поинтересоваться, почему твоему другу не дают заказов, не разрешают проводить персональные выставки?» Петя отвечал: «Так-то оно так, но…» Это сегодня все решают деньги, а раньше многое зависело от мнения высокопоставленных товарищей. Порой движения мизинца на левой руке хватало, чтобы стереть человека в порошок. Я знал: в ЦК партии были те, кто считал, что Глазунова надо раздавить. В воюющий Вьетнам я полетел, поскольку другие художники отказались ехать в горячую точку. Один из принимавших решение о моей командировке «удачно» пошутил: «Если Илью и убьют, не сильно жалко. Он даже не член союза…» К огорчению части коллег, я не только вернулся живым, но и сделал во Вьетнаме двести работ, после чего меня не могли не принять в Союз художников.

К тому времени я уже регулярно получал приглашения из-за границы. Звали короли, президенты, министры, артисты... Рисовал их портреты и возвращался домой, чем повергал многих в шок. Всегда понимал умом и чувствовал сердцем разницу между страной пребывания и Отечеством. Никогда не думал оставаться на Западе. Там я зарабатывал право на жизнь здесь. В СССР у меня была slave price — плата раба. Это и есть ответ на предыдущий вопрос о моих взаимоотношениях с высоким начальством на родине. Представьте ситуацию: вы приходите в магазин, берете колбасу, сыр, молоко, другие продукты, собираетесь рассчитаться за товар, но хозяин говорит: «Спрячь кошелек, уважаемый. Не надо платить. Дарю!» Конечно, вам будет приятно, и вы сделаете все, чтобы как-то отблагодарить столь щедрого и любезного человека. Нормальная реакция! Именно на нее я и надеялся».

Вышеприведенные обширные выдержки из интервью Глазунова взяты мною из блога al_ghe в Живом журнале «Илья Глазунов рассказывает о себе»:

(http://al-ghe.livejournal.com/18690.html и http://al-ghe.livejournal.com/19103.html).

Следующий эпизод характеризует Глазунова, уже маститого и заслуженного, во взаимоотношениях с руководством страной в постсоветский период. Вот как он прогнулся перед Путиным:

Премьер-министр России Владимир Путин посетил Московскую Государственную галерею на выставку народного художника Ильи Глазунова, которому сегодня исполнилось 79 лет, поздравил его с днем рождения и вручил постановление правительства, которым Всероссийской академии живописи, ваяния и зодчества присваивается имя Глазунова. Именинник был так растроган, что расцеловал высокопоставленного гостя, назвал этот день рождения самым счастливым в своей жизни и решил показать Путину свои работы. Экскурсия по галерее вызвала весьма оживленную реакцию Владимира Владимировича, причем местами — весьма непосредственную.

Глазунов подвел политика к масштабному полотну «История России», на котором изображены самые значимые персонажи — начиная с Андрея Первозванного и заканчивая Михаилом Горбачевым. Внимательно изучив картину, ВВП резюмировал:

– А вот Борис и Глеб (русские князья, погибшие от руки старшего брата в междоусобной борьбе, причислены православной церковью к лику святых), хотя и святые, но страну отдали без боя. Просто легли и ждали, когда их убьют. Это не может быть для нас примером...

Я с вами совершенно согласен, — ответил Глазунов.

В следующем зале Путин задерживался у нескольких картин, в том числе у работы "Князь Олег и Игорь" (1972).

Премьеру бросился в глаза меч, который держал князь. "Меч коротковат, как ножик перочинный в руках смотрится", - сказал Путин.

Художник согласился и сказал, что придется доделать картину.

"Им (мечом) как будто колбасу режут", - добавил Путин.

Глазунов отметил хороший глазомер премьера.

"Я детали подмечаю", - сказал Путин.

Рассматривая картину "Вечная Россия", которая была создана в 1988 году и изображает всех ярких представителей России за долгий период, Путин спросил Глазунова: "Зачем Иосифа Виссарионовича (Сталина) в тройку посадили с Троцким?". Глазунов рассказал, что картину выстроил с исторической точки зрения, а Троцкий играл большую роль в истории России. Москва, 10 июня 2009 г.- РИА Новости.

Вояж Путина в картинную галерею не только вызвал бурную дискуссию в российских СМИ, но и вдохновил интернет-сообщество. Известный поэт и прозаик Алексей Цветков выложил в своем живом журнале басню, посвященную встрече национального лидера с художником:

Один премьер зашел к художнику когда-то
                              
И на картину глядь:
                              
Там у богатыря перо коротковато!
                              
Пусть ноготь подпилить и чубчик подравнять —
                              
Оно еще вполне сгодится,
                              
Но чтобы натовских сатрапов проучить 
                               
Или кого в сортире замочить —
                              
Богатырю пришлось бы сильно потрудиться... 
                               
Премьер-наставник, — всем он нам взамен отца —
                              
Он тотчас ласково внимание творца 
                               
На несуразность обращает,
                              
И тот в смущенье меч исправить обещает.
                              
Мораль: чтобы врага искусно подстеречь,
                              
рисуй гранатомет! Какой там, в ж...у, меч?!



                                              Глазунов просит Путина

Премьер-министр и кандидат в президенты России Владимир Путин на встрече с доверенными лицами 7 февраля 2012 г. отказался запрещать современное искусство. Предложение поступило от художника Ильи Глазунова: мэтр попросил защитить реализм, который в условиях конкуренции не может пробиться, и художники-реалисты вынуждены уезжать из страны. В качестве примера Глазунов вспомнил про выставку современного искусства, центром экспозиции которой был унитаз, а мерой защиты предложил ограничение современного искусства.

Премьер желание «запрещать» не поддержал и напомнил про то, что раньше уезжали представители как раз новых направлений:

– Малевич ведь тоже когда-то уехал. И «Черный квадрат» он написал там, за границей, – приводят слова Путина РИА «Новости».

Затем премьер пустился в искусствоведческие размышления, заявив, что Малевич – «не живопись в традиционном понимании», а «философское выражение видения чего-то»:

– Он так представлял мир. Конечно, это («Черный квадрат» – «Парк культуры») не требует каких-то особых данных, но Малевич такими данными обладал, он хорошо рисовал, – заключил он.

Художник Юрий Шабельников считает, что высказывание Глазунова – это «провокация»:

– На протяжении всей советской эпохи современное искусство гнобили, преследовали – зачем? Чтобы сейчас выслушивать вот это? – так Шабельников прокомментировал «Парку культуры» предложение доверенного лица кандидата в президенты.

– Современное искусство вполне реалистично хотя бы потому, что оно стремится говорить на том же языке, которым мы пользуемся в жизни. Сегодня самый реалистичный вид искусства – это видеоарт. Художников, которые говорили бы «я хочу продолжать традиции XIX века», их нет, это нонсенс, – уверен директор музея современного искусства PERMM Марат Гельман.

Интересно, что и художник, и директор музея отказались считать самого Глазунова реалистом.

– Очень странно слышать от Глазунова о реализме. Его живопись это никакой не реализм, а иллюстрации к русским народным сказкам. В академической живописи Глазунов просто несостоятелен, – сказал Юрий Шабельников.

– Путин попал в неловкую ситуацию, – согласился с ним Гельман, – он как бы принял, что Глазунов реалист. А тот на самом деле рисует фантасмагории из собственной головы.

Причина же неловкости, по мнению галериста, в том, что культурной политикой должны заниматься не политические деятели, а художественные институции.

– Надо не ограничивать современное искусство, а сами разговоры об ограничении, – добавил Гельман.

Впрочем, в отличие от Глазунова, премьер был настроен вполне миролюбиво:

– Запрещать что-то или закрывать не стоит. Мы же уже закрывали, запрещали, – напомнил он. – Поддерживать реализм, безусловно, нужно. Не социалистический, а просто реализм.

Совершенно противоположного мнения придерживается Юрий Шабельников, потребовавший вместо расплывчатого «реализма» поддержать русский авангард:

– Почему на подобных встречах не ходит разговора о том, что у нас до сих пор нет музея русского авангарда, который почитают за честь выставлять все мировые музеи? – возмущался художник. – Почему никто из них не задал Путину этот вопрос?

Я принял решение персональную выставку Глазунова не устраивать

Мы были втроем в квартире Михаила Яновича Макаренко – сам Макаренко, Владимир Иванович Немировский и я.

Совет картинной галереи высказался против выставки Глазунова, и мне следовало принять окончательное решение. Я понимал, что, отказываясь пригласить Глазунова и устроить ему персональную выставку, я наживаю лютого врага в лице Антонова, Об этом я как бы про себя даже негромко высказался, так что меня услышал только Немировский. Он посмотрел на меня, но ничего не сказал. Он понимал, что я рискую.

Ни он, ни Макаренко не уговаривали меня, хотя я знал их мнение о Глазунове. Я уже писал о том, что, когда появилась просьба Антонова, Немировский передал мне слова Эрнста Неизвестного, с которым он успел подружиться, что он не считает его художником.

Наконец, я сказал:

– Глазунова мы приглашать не будем. Точка.

Михаил Янович Макаренко добавил тогда еще одну фразу.

– Спасибо. Я рад, что Вы приняли решение отказать, и, откровенно говоря, на такое решение и рассчитывал. Если бы выставка Глазунова состоялась, репутация Картинной галереи Дома ученых была бы погублена навсегда, а я бы больше картинной галереей заниматься не стал.

Это было в конце декабря 1966 года. После этого Антонов, действительно проникся ко мне лютой ненавистью. Это бы я еще пережил, но теперь возникли трудности при согласовании вопросов, выносимых на Президиум СОАН. Антонов, под разного рода предлогами, откладывал наши бумаги на потом. Если бы дело ограничилось только этим. Я узнал потом, что он всерьез начал «бороться» со мной, настраивая против меня академика Лаврентьева и распространяя обо мне порочащие меня слухи. Жаловаться на него было некому. Академик Лаврентьев жалобщика бы не понял. Антонов был в фаворе.

При «дворах» фавориты всегда оказываются до поры, до времени вне критики.

Первым мне о грязи, которую Антонов на меня стал в изобилии лить, сказал зам. председателя СОАН Лев Георгиевич Лавров:

– Это очень серьезно, – Михаил Самуилович. Подумайте над тем, как его остановить.

Признаться, я недооценил это предупреждение. Работа наша в профсоюзном комитете СОАН, с моей точки зрения, была успешной, и я думал, что только это может быть критерием моей полезности на посту председателя ОКП.

Оказалось, что это совершенно не так. В жизни порой действуют совершенно другие факторы.

Продолжение следует

Tags: Академгородок. 1966, Владимир Путин, Дом ученых, Илья Глазунов, Картинная галерея
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments