Михаил Самуилович Качан (mikat75) wrote in academgorodock,
Михаил Самуилович Качан
mikat75
academgorodock

Categories:

Академгородок, 1967. Пост 7. Позиции сданы



Глава Академгородок, 1967: Пост 1, 2, 3, 4, 5, 6.



Начало книги см. главы:
Академгородок, 1959 (посты
1- 20),

Академгородок, 1960 (посты 1- 12),
Академгородок, 1961 (посты
1- 29),
Академгородок,
1962 (посты 1- 19),
Академгородок, 1963 (посты
1- 29),
Академгородок, 1964 (посты
1- 42),
Академгородок, 1965 (посты
1 - 62).
Академгородок, 1966 (посты 1 - 51).



Второе заседание бюро райкома

 

И вот я 9 марта в 10 часов утра снова пришёл в райком. Я улыбался и держал себя очень уверенно. Я выработал линию поведения, которая, вообще-то говоря, была мне несвойственна. Я всегда был деловит и серьёзен. Сегодня я, сохраняя первое, попытался надеть на себя маску беспечного, но самоуверенного деятеля.

Внутри меня всё звенело, но внешне это заметно не было.

После первых же слов я понял, что моё поведение несколько озадачило членов бюро. Они собрались в том же составе, что и два дня назад.

Владимир Потапович Можин, посмотрев внимательно на меня, задал вопрос, который было легко спрогнозировать:

– Ну что, Михаил Самуилович, подумали? Что Вы нам скажете сегодня?

– Конечно, подумал, Владимир Потапович! Ваше предложение было для меня таким неожиданным. Подумал, посоветовался. Я бы хотел остаться председателем ОКП, если пленум предложит мою кандидатуру и выберет.

Я смотрел на них, широко улыбаясь, и моя улыбка была такой лучезарной, а слова были произнесены столь уверенно, что они смутились.

– Почему бы мне не поработать ещё пару лет, если академик Лаврентьев не выказывал мне своего недовольства, а профсоюзная конференция никаких критических замечаний не высказала. Напротив, у нашего комитета профсоюза много достижений, не правда ли? Да Вы же, Владимир Потапович, были на конференции и всё видели сами.

Наступила тишина. Я видел, что каждый мучительно взвешивает мои слова, думая при этом:

– А вдруг он разговаривал с Лаврентьевым, и тот изменил своё решение? Он ведёт себя слишком уверенно. Почему бы это?

Я уже не раз писал, что Сибирское отделение АН представляло собой двор, а придворными были чиновники. Сюзерен двора, каковым являлся академик Лаврентьев мог решить, а мог и передумать. Как говорят, «хозяин – барин». Может и решить, а может и отменить своё решение.

Мне было очень любопытно наблюдать за тем, как они боятся попасть впросак. Они явно не знали, что делать. А я не пытался им помочь, разъяснив свою позицию. Сидел и улыбался.

– Я что изменилось с прошлой беседы? – неуверенно спросил Можин.

– Два дня – большой срок, – сказал я, напуская ещё большего тумана. – Так ли уж нужно, чтобы я покинул пост председателя профсоюзного комитета? Я стал опытнее. У меня много идей и есть силы для их реализации. По-моему, моя кандидатура весьма неплоха.

Я продолжал улыбаться. Яновский поднялся и вышел в приёмную.

– Пошёл звонить, подумал я. – Интересно, кому: Лаврентьеву или Горячеву прямо он не позвонит. Скорее всего, Антонову… Скоро моя игра закончится.

В отсутствие Яновского мне задавали незначащие вопросы, – тянули время. Минут через пять Яновский зашёл. Вид у него был торжествующий, а тон – злорадный:

– Михаил Самуилович, Вы прекрасно знаете, что абсолютно ничего не изменилось. Своим поведением Вы только усугубляете ситуацию.

Я смотрел не на него, а на Марчука. Его лицо из озабоченного стало негодующим.

– Флюгер, – подумал я. Ждал, куда ветер подует.

Я увидел, как растерянное лицо Можина стало твёрдым.

– Этот на самом деле растерялся. Подумал, что Лаврентьев изменил решение.

У Белянина до этого на лице отражался только интерес. Теперь оно выразило разочарование.

– Он думал, что я сотворил чудо, – подумал я. Он, как человек, не против меня.

Чуда не было.

– Ну что, поиграл в кошки-мышки. Все равно кошка схватила мышку, – подумал я.

Больше у меня не было неожиданных ходов. Теперь надо сначала послушать.

И я приготовился выслушать. Они должны были вылить на меня всю свою желчь. Отомстить за то, что я застал их врасплох. Заставил поволноваться. Выказать свою слабость.

И они это сделали. Говорили трое: Марчук, Можин и Яновский. Белянин молчал. Караваев сидел и, как в рот воды набрал.

Я слушал с совершенно безмятежным видом. Им особо нечего было сказать. Никаких резких эпитетов я не заслуживал. Единственным моим прегрешением было то, что я не соглашаюсь добровольно уйти с поста председателя профсоюзного комитета, поскольку не понимаю, почему.

Я им так и сказал:

– Я немедленно соглашусь в Вашим предложением, если Вы мне скажете, почему я должен уйти. 

Сказал и улыбнулся, как можно искреннее. Я проконтролировал себя: улыбка не должна была быть злорадной или натянуто-фальшивой.

Поскольку истинную причину они сказать не могли, начались фантазии. Теперь мы вернулись к тому, с чего начался наш разговор 7 марта.

Марчук снова говорил, какой я талантливый учёный и что, если в свои 32 года я упущу время, то никогда ничего в науке уже не сделаю.

Можин просил меня поверить в то, что мой уход необходим, потому что нужна ротация кадров и потому что райком партии, «обобщая опыт масс, знает, что делает. И когда райком рекомендует уйти, надо сделать так, как требует партия».

Белянин опять просто сказал, что у меня нет альтернативы: прислушаться к рекомендации райкома или не прислушаться. Выход один: прислушаться. Сохранить свой авторитет и поддержку райкома.

Снова самым неприятным было выступление Яновского. Он опять скатился к угрозам.

– Мы хотели сделать, как лучше, – сказал он. – Мы хотели, чтобы всё было по-хорошему. Мы Вам только добра желали. Не вынуждайте нас строго Вас наказать за непослушание.

– Почему бы Вам не сказать истинную причину Ваших требований, – спросил я.

На этот раз ответил Белянин:

– Сказали бы, если б могли…

– Вот как! – отметил я про себя. – Неодолимая сила препятствует моему избранию председателем. Её даже и раскрыть нельзя. И это говорит Белянин, который прошёл огонь и воду, и медные трубы. Был начальником Сибниа, лауреатом двух государственных премий. Он говорит более откровенно. Хочет, чтобы я понял и принял правильное решение. Он не желает мне зла, я чувствую это.

Я и раньше понимал, а теперь окончательно убедился, что партия проиграна. Впрочем, разве это похоже на шахматы? В шахматах с двух сторон игра ума, а здесь – «неодолимая сила». Они просто смахнули с шахматной доски все фигуры и объявили мне мат. Ещё почему-то цацкаются со мной. Уговаривают. Правда, с угрозами, но всё же уговаривают. Видимо, не хотят скандала на пленуме.

А если я всё же откажусь. Попробую собрать пленум, а там, либо изберут, либо не изберут…

– Давайте соберём пленум, – сказал я, – и посмотрим, что скажут люди. А я обещаю молчать.

– Нет, Михаил Самуилович, мы сначала соберём партгруппу пленума. И уже от имени партгруппы будем предлагать кандидатуру председателя.

– Вот оно что! Пленум они не дадут созвать. А на партгруппе они проведут своё решение, пользуясь тем, что в Уставе партии есть такое понятие, как «демократический централизм. А в этом понятии есть такое положение: «Строгая партийная дисциплина». Причем подчинение вышестоящему партийному органу. Они скажут, что есть решение бюро райкома и «извольте подчиняться ему». И им подчинятся, они в этом уверены. Неподчинившихся просто исключают из партии, – это все знают. Если я пойду на противостояние с райкомом, я просто подставлю людей. Я на это пойти не могу. Надо смирить свои амбиции.

Теперь мне нужно было создать впечатление, что я понемногу поддаюсь. Такой сценарий я выбрал дома. Я не мог стоять насмерть. Я бы покинул этот кабинет без партбилета. У меня бы не было никогда никакой работы. Я бы стал нулём. К этому ли я стремился? Нет, я хотел ещё раз подняться и распрямить плечи. А для этого надо было сохранить лицо и не ссориться с райкомом.

– Но я даже не могу представить себе заседание пленума, на котором они меня не выберут. Если Вы предложите другую кандидатуру, пленум предложит мою, – и выберут меня.

– Это уже будет наша работа, – сказал Можин. Примите нашу рекомендацию, а остальное уже за нами.

– Но зачем мне принимать вашу рекомендацию, если большинство пленума будет голосовать за мою кандидатуру? Нельзя же навязывать пленуму неавторитетного человека.

– Найдём человека с авторитетом.

– Если бы я знал, что не буду председателем профсоюзного комитета, я бы и в пленум не избирался, – сказал я.

– Ничего страшного, – сказал Можин, – наоборот, хорошо. Будете помогать новому председателю. У него же не будет опыта работы.

– Тогда надо войти в состав президиума, – сказал я.

– Пожалуйста, избирайтесь. Мы не возражаем. Мы говорим только о должности председателя.

Когда я обдумывал ситуацию дома, я прикидывал, где бы я мог быть наиболее полезен. Я решил, что надо, оставить за собой руководство культурно-массовым отделом. А заведующие отделами были в ОКП членами президиума.

– Это хорошо, что они не возражают. – подумал я. Именно здесь были самые уязвимые места, которые я считал ключевыми. И здесь надо было многое доделать. Я думал, что мне это удастся. Потом-то я понял, что я ошибался. Моё мнение впоследствии просто отвергалось, а решения принимались другими людьми и совсем не такие, какие бы принял я.

Но пока что, я думал, что мне удастся сохранить влияние на культурную жизнь Академгородка. Что с моим мнением будут считаться. Немировский без моей поддержки будет совершенно беззащитен.

– Хорошо, – сказал я, – по этому вопросу есть ясность.

Теперь надо было немного коснуться своей будущей работы.

– Я не уверен, что останусь работать в Институте теплофизики младшим научным сотрудником, – сказал я.

У меня, младшего научного сотрудника Института зарплата была очень маленькая – всего 105 руб. в месяц. У Любочки и того меньше. Прожить на неё нашей семье будет очень трудно. Мы сразу лишались 110 руб. в месяц, – полставки председателя ОКП, которые я пролучал.

– Вы можете подобрать себе другую работу, а мы Вам поможем.

Я внимательно посмотрел на Можина. Я знал, что если мне надо будет уйти в другое место, меня так просто не возьмут из-за 5-го пункта в паспорте. Он понял мой взгляд.

– Не сомневайтесь, – поможем.

Больше мне не о чем было беспокоиться. И о себе говорить больше не хотелось. Только вот, кто же будет новым председателем профсоюзного комитета?

Вы кого-нибудь наметили вместо меня? – спросил я.

И тут оказалось, что у них нет никакой кандидатуры, – в такой спешке они всё это делали.

А Вам есть, кого предложить? – спросил меня Можин.

Я обвёл глазами сидящих за столом. Понял, что это их до сих пор мало интересовало. Не один, так другой. Лучше или хуже, – какая разница. Главное было – освободиться от меня.

– Может быть, это удача, – подумал я. – Сейчас я предложу человека, с которым у меня не будет разногласий. Который практически не будет вмешиваться в работу культурно-массового, а, может быть, и детского отделов. По крайней мере, культурно-массового сектора детского отдела и детских школ – музыкальной и художественной.  

У меня сразу мелькнула мысль, что таким человеком может быть Алексей Андреевич Жирнов. И на профсоюзной работе он проявил себя с лучшей стороны. И имя его было известно, поскольку он, с моей подачи, руководил в последнее время центральной жилищной комиссией. Она была совместной с Президиумом СОАН, и там приходилось лавировать: с одной стороны соблюдать правила, записанные в уставе профсоюза, с другой – не вызвать нареканий со стороны академиков, членов этой комиссии от Президиума СОАН. Жирнов был на виду, хорошо знал академика Лаврентьева и его замов. Он был точен, обстоятелен, хорошо говорил, был принципиален. К тому же он был моим другом. Будучи моим начальником сначала в Институте Гидродинамики, а потом в Институте теплофизики, Жирнов относился ко мне безукоризненно.

– Не подбрасываю ли я ему свинью, – мелькнула и такая мысль, всё-таки эта работа требовала большого времени, чем в Центральной жилищной комиссии, но я эту мысль сразу отбросил, ведь речь шла о вещах, которые я считал наиважнейшими.

Немного помолчав, я сказал:

– Пожалуй, я могу назвать одно имя.

Всё это время все молча смотрели на меня, видя, что я раздумываю и собираюсь назвать имя человека.

– Доктор технических наук Алексей Андреевич Жирнов, зав. отделом Института теплофизики.

– Он член партии? – спросил Можин.

Я кивнул головой.

Оказалось, как я и думал, его все знали. Послышались слова одобрения, и буквально через минуту Можин сказал:

– Мы с ним поговорим.

Я-то понимал, что им ещё надо согласовать кандидатуру Жирнова с Лаврентьевым и партийными инстанциями. Но кандидатура им показалась на 100% проходной.

Вот так я сдал свои позиции. Сдал спокойно и без скандала. И внешне достойно. Только с тех пор в душе у меня открылась незаживающая рана. Рана, которая кровоточит и сегодня.

– Михаил Самуилович, – обратился ко мне Можин, – мы Вас попросим на заседании партгруппы взять самоотвод и предложить кандидатуру на должность Председателя ОКП.

– Жирнова?

– Возможно, и Жирнова.

– Но я с ним не говорил.

– Мы поговорим с ним сами.

Самоотвод возьму. Кандидатуру Жирнова предложу. Но не обещаю, если вы, вместо Жирнова, предложите кого-либо другого.

Фактически я на всё согласился. А что мне было делать.

Ушёл я с бюро райкома, чувствуя себя избитым, хотя внешне это вряд ли было заметно.

Но это ещё было не всё. Впереди была череда унижений. Я начал восхождение на мою голгофу, и мне ещё предстояло его продолжить.

Продолжение следует

 

Tags: Академгородок 1967
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments