Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

30-летний
  • mikat75

Академгородок, 1967. Пост 8. Партгруппа и пленум ОКП принимают решения




Глава Академгородок, 1967: Пост 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7.



Начало книги см. главы:
Академгородок, 1959 (посты
1- 20),

Академгородок, 1960 (посты 1- 12),
Академгородок, 1961 (посты
1- 29),
Академгородок,
1962 (посты 1- 19),
Академгородок, 1963 (посты
1- 29),
Академгородок, 1964 (посты
1- 42),
Академгородок, 1965 (посты
1 - 62).
Академгородок, 1966 (посты 1 - 51).


Моя голгофа

 

                             И, неся крест Свой, Он вышел на место,
                   называемое   Лобное,   по-еврейски   Голгофа; 

                   там распяли…

(Иоан. 19:17-18)

 

Я просидел остаток дня дома. В объединённый комитет не пошёл. Кроме Гарика, никто не звонил. Ему я рассказал, о том, как проходило заседание бюро райкома и о принятых решениях. Только предупредил, что меня в райкоме просили не распространяться.

Настроение было поганое. Когда Любочка пришла с работы, я ей рассказал, как всё было. Она почему-то обрадовалась:

– Теперь перестанешь заниматься общественными делами, – займёшься своими. А то тебя дома никогда нет. Да и пора уже остепениться (имелось в виду, конечно, получение учёной степени). Её отношение к моей работе в объединённом комитете профсоюза было мне известно и раньше. Так что для меня это не стало неожиданностью.

В конце дня позвонили из райкома. Сказали, что партгруппа соберётся завтра в райкоме. В 2 часа дня.

Потом позвонил Купчинский из обкома профсоюза и сказал, что пленум будет завтра же в 5 часов дня в малом зале Дома учёных.

Почти сразу же позвонил Гарик:

– Тебе звонили?

– Да.

И насчёт партгруппы и насчёт пленума?

– Да.

Помолчали.

– И ничего сделать нельзя?

– Невозможно. Всё уже «сделано».

Опять помолчали.

– Все равно будет буза. Народ настроен решительно. Будут тебя отстаивать.

Гарик никак не мог успокоиться и верил в чудо.

Я же знал, что чуду взяться неоткуда:

– Не будет бузы. Она никому не на пользу. Только во вред. Жизнь не кончается. Может быть, ещё не всё так плохо.… Вряд ли будет крутой поворот в работе ОКП.

И опять я ошибался.

Я пришёл точно к указанному времени, чтобы не ждать и ни с кем не разговаривать. Все посмотрели на меня, нестройно поприветствовали. Они смотрели на меня внимательно, даже испытующе. Я не знал, были ли они информированы. Если и нет, то чувствовали, что что-то не так.

Может быть, за редким исключением, все были единомышленниками. Я увидел Гарика Платонова, Володю Немировского, Алексея Андреевича Жирнова, Льва Георгиевича Лаврова, Виктора Яковлевича Каргальцева, Нину Владимировну Чепурную, Николая Николаевича Яненко…

Все они были членами пленума и, естественно, входили в партгруппу.

– Можно побороться, – подумал  я, – Один Каргальцев полка стоит. Но все равно, это игра в одни ворота. Ничего не получится, а нервы помотают многим. Нет уж, буду придерживаться принятой линии.

Можин, Яновский, Караваев, заведующие отделами райкома, инструкторы – все зашли к открытию заседания, практически одновременно со мной. И Купчинский с ними. На меня он практически не смотрел и даже не поздоровался.

Можин начал.

Нам предстоит обсудить кадровый вопрос,–  сказал он. – Кого избрать председателем. В прошлом составе ОКП, как и в позапрошлом, председателем был Михаил Самуилович Качан. Он работал хорошо, у нас к нему претензий нет.

Он оглядел присутствующих, потом посмотрел на меня и сказал:

– Михаил Самуилович, Вы хотели что-то сказать.

Я, конечно, не хотел ничего говорить и, по-моему, даже что-то пробурчал себе под нос. Продолжая сидеть, я взглянул на Можина и заметил, что он вообще всё время смотрит только на  меня. Видя, что я продолжаю сидеть и молчу, он слегка занервничал и сказал с нажимом:

– Пожалуйста, Михаил Самуилович. Вам слово.

Обычно в этом случае кто-то вставал и предлагал кандидатуру председателя. И я услышал голоса:

– Мы хотим Качана.

– Предлагаем Качана.

– Качан – лучшая кандидатура…

Больше никто никого не предлагал. А я сидел и молчал.

Нехотя я встал. Помолчал. Я умел «держать паузу». У меня возникло сильное желание «подразнить гусей». Хотя бы чуть-чуть, пока я не сказал те слова, которые необратимо всё поменяют.

– Да что тут говорить, – сказал я и снова замолчал. Ещё одна пауза.

Какая стояла звонкая тишина. Все смотрели на меня. Я был не просто председателем ОКП, я был неформальным лидером. Моё слово давно уже было веским и даже решающим. У меня был огромный авторитет. И не у отдельных людей, а повсеместный. И в Академгородке не было человека, который не знал бы меня в лицо, да и я знал большинство. Скольким мы помогли с получением жилья, с местами в детские сады и ясли. Сотни детишек занимались в КЮТе, на станции юных натуралистов, в детской музыкальной и детской художественной школах в подростковых и юношеских клубах, театральных и музыкальных коллективах, в спортивных секциях. Скольким людям мы помогли с путёвками на лечение в санатории. Сколько раз восстанавливали справедливость при разборе «трудовых споров» или при рассмотрении сложных вопросов охраны труда. Мы не спорили попусту, – мы работали «не на честь, а на совесть».

Мы поощряли создание дискуссионных клубов. Поощряли и помогали деньгами. Прикрывали их от непрошеного вмешательства своим авторитетом.

Мы создали комфортные условия жизни в нашем Академгородке. О жителях Академгородка стали говорить, как о чутких зрителях и слушателях, а об Академгородке – как об оазисе высокой культуры.  Мы сделали так, что в Академгородке стало интересно жить.

Академик Лаврентьев создал научную республику СОАН, мы культурную республику СОАН. Без нас, без появления полноценной культурной жизни научная республика быстро бы захирела.

Теперь я сам своими руками отдавал всё, чего мы достигли в другие руки. Кто-то этого захотел и сделал это с помощью райкома КПСС. Это был нечистый приём, я это понимал, но сделать ничего не мог. Я проиграл, и этот момент был уже практически послесловием.

Пауза и так очень затянулась. Все напряжённо ждали, что я скажу.

– Я приехал в Академгородок 8 лет назад и жил в только что построенном первом жилом доме в его общежитии. Но прежде, чем в полную силу заниматься научными исследованиями, надо было создать всем, кто стал жить здесь, в Академгородке, рядом с моей семьёй, нормальные условия жизни. Не хуже, чем в столицах. И я занялся общественной работой, созданием условий всестороннего развития детей, нормальных условий быта, полноценной культурной жизни. Мы это делали вместе. И то, что у нас сегодня есть, это наша общая заслуга. К сожалению, за эти семь лет я мало чего добился в личном плане, в частности, не защитил даже кандидатской диссертации. Прошу Вас, отпустите меня. Я согласен остаться членом президиума ОКП и руководить культурно-массовым отделом. Но, пожалуй, уже не должен быть председателем. Оставаясь им, я, вероятно, уже не сделаю ничего серьёзного в науке, а ведь мне уже 32 года.

Сказал и сел, ни на кого не глядя.

– Ну, вот и всё. Рубикон я перешёл. Всё остальное – без меня. Но почему такое молчание? Молчат члены пленума. Молчат секретари райкома.

– Ах, да, – подумал я, – я же никого не предложил.

Я снова встал. Я предлагаю рекомендовать к избранию председателем объединённого комитета профсоюза Алексея Андреевича Жирнова, доктора технических наук, заведующего отделом Института теплофизики.

Вот теперь уже было совсем всё. Дальше я помню всё неотчётливо.  Кто-то что-то говорил. Кто-то кому-то возражал. У меня в голове стоял звон. Я сыграл роль, которую мне райком написал. Сделал всё, что они просили.

Можин сказал, что райком КПСС поддерживает «выдвинутую Качаном кандидатуру Жирнова».

Иногда я поглядывал на людей. Видел, как ворочался и мучился Каргальцев. Как тревожно смотрела на всех Чепурная. Как опускал глаза вниз Лавров. Как постоянно наливался краснотой Гарик Платонов. Вот, запомнил на всю жизнь.

Кто-то всё же проголосовал за меня, но за Жирнова было много больше голосов. Райкому нельзя было перечить. Вот и проголосовали так, как он хотел.

Сначала я не хотел идти на заседание пленума. Можин как будто угадал моё намерение и, взяв слово, предложил. Давайте попросим Михаила Самуиловича предложить пленуму кандидатуру Алексея Андреевича Жирнова. Аплодисментов не было, но никто и не возразил.

В 5 часов в малом зале Дома учёных состоялся второй акт действия. Здесь я сначала предложил кандидатуру Жирнова и объяснил, почему я его рекомендую. Сообщил, что выступаю от имени партгруппы пленума.

Вот теперь мне пришлось объяснить, почему я беру самоотвод. Я сказал практически то же самое, что и на партгруппе.

Снова крики: «Мы пошли за Вами! Мы хотим, чтобы Вы оставались председателем. Здесь уже серьёзно вмешались Можин и Яновский. Они понимали, что за меня может проголосовать большинство. Поэтому они чего только ни говорили. И что нужно уважать моё мнение. И что я талантливый учёный, и нужно меня отпустить. И нужно дать мне возможность защититься. Я даже услышал, как Яновский сказал: «Не сможет человек работать председателем ОКП без рекомендации райкома КПСС».

И снова раздались возмущённые крики. Беспартийная часть пленума вела себя не столь дисциплинированно. Наряду с возгласами: «Предлагаем кандидатуру Качана!», я услышал и крики в мой адрес:

– Предатель!

– Вы нас предали!

Их было много похожих, но я услышал один:

– Это предательство!

Он хлестнул меня, как бич. Моей израненной душе только его и недоставало, чтобы усилить её боль, растоптать, добить.

– Я снова встал. Обвёл глазами лица, почувствовал на себе их взгляды, как будто, они обладали материальной силой и давили на меня. Я стоял под напором этой энергии и чувствовал, что она захлёстывает меня, проникает во внутрь. И тут ко мне в голову пришла мысль:

– Они обвиняют меня в том, что я сдался, не выдержал. Что я оставил их, а сам сбежал с передовой фронта, что, как оказалось, мне на них наплевать. Что я переметнулся на другую сторону. Они верили мне и в меня, а я …

– Нет, я не предатель, – подумал я. Мне было бы легче дать открытый бой. Впрочем, подумал я, – если бы я не согласился уйти добровольно, меня бы и до пленума не допустили. Но вот, сейчас я здесь, на пленуме. И я могу сказать, что я готов быть избранным. И что будет тогда? Даже если изберут, работать профсоюзному комитету не дадут. Бросаться в атаку против партийных органов бесполезно. Только хуже будет. И мне, и нашему делу.  

Но если я скажу «Выбирайте!», меня точно изберут, – понял я. В тот же момент я почувствовал, как энергия, которая только что давила на меня и опрокидывала, стала подпитывать меня, придавая новые силы.

Я стоял перед ними, и крики стихли. Все по-прежнему смотрели на меня. А я на них. А краем глаза увидел испуганные лица Можина, Яновского, ещё кого-то…

– Никто никого не предавал, – очень тихо, при гробовом молчании зала сказал я. – Это обстоятельства неодолимой силы.

Я повернулся, пошёл к дверям, вышел из зала … Как добрался до дома, не помню.

***

Жирнова избрали, и он попросил дать ему время на формирование Президиума и комиссий. Сделать это ему посоветовал я на заседании партгруппы пленума. Я передал ему из рук в руки наши рекомендации и при этом сказал, что он волен менять всё, что угодно и как угодно, но руководители отделов и комиссий – очень опытные, внимательные и даже самоотверженные люди, и, я уверен, он не ошибётся, если сохранит этот список. О своей просьбе дать мне возможность руководить культурно-массовым отделом я не говорил, потому что Жирнов слышал, что мне бы хотелось делать в новом составе ОКП.

Через два дня пленум снова собрался, на этот раз без меня (я просто его проигнорировал), и утвердил почти всё, что мной предлагалось. И меня заочно избрали руководителем культурно-массового отдела. Правда, не членом президиума. Наверное, это было правильно, – я бы, скорее всего, мешал работать новому председателю. И не тем, что перебивал бы его и предлагал свои решения, – этого бы я не допустил, а тем, что все бы ждали, а что я скажу по любому вопросу, и это мешало бы работать.

Но главное изменение, которое было произведено, – это то, что Гарик стал вторым заместителем председателя, а первым заместителем был избран Анатолий Герасимович Трофимович, инженер Института геологии и геофизики. Он был в составе пленума, но его кандидатуры на должность первого заместителя председателя в нашем списке не было. Мы собирались рекомендовать его просто заместителем председателя. Мне показалось, что его выдвинули на ключевой пост в ОКП по просьбе академика Трофимука, которого 12 марта благополучно избрали депутатом Верховного совета РСФСР.

Меня вскоре вывели из состава райисполкома и ввели туда Трофимовича. Из того, что ввели Трофимовича, а не Жирнова, я сделал вывод, что Жирнов будет руководить Объединённым комитетом номинально. Основное время он будет уделять работе в Институте. А повседневную работу будет делать Трофимович. Так и было.

А Академгородок продолжал жить своей жизнью, и вначале ничего в Академгородке не изменилось…
          Люди немного поговорили, посожалели, но продолжали делать своё дело. Только становилось это делать всё труднее и труднее. А потом кто-то посчитал, что кое-что раньше делалось не так, как нужно. И кое-что из того, что было сделано, прекратило своё существование. Настроение людей  начало снижаться, а тех, кто пытался ещё что-то сделать, быстро поставили на место.

И вот уже через год произошли события, которые изменили облик Академгородка до неузнаваемости.  Всё закончилось показательным разгромом, после чего надолго наступило затишье.

Продолжение следует

30-летний
  • mikat75

Академгородок, 1967. Пост 7. Позиции сданы



Глава Академгородок, 1967: Пост 1, 2, 3, 4, 5, 6.



Начало книги см. главы:
Академгородок, 1959 (посты
1- 20),

Академгородок, 1960 (посты 1- 12),
Академгородок, 1961 (посты
1- 29),
Академгородок,
1962 (посты 1- 19),
Академгородок, 1963 (посты
1- 29),
Академгородок, 1964 (посты
1- 42),
Академгородок, 1965 (посты
1 - 62).
Академгородок, 1966 (посты 1 - 51).



Второе заседание бюро райкома

 

И вот я 9 марта в 10 часов утра снова пришёл в райком. Я улыбался и держал себя очень уверенно. Я выработал линию поведения, которая, вообще-то говоря, была мне несвойственна. Я всегда был деловит и серьёзен. Сегодня я, сохраняя первое, попытался надеть на себя маску беспечного, но самоуверенного деятеля.

Внутри меня всё звенело, но внешне это заметно не было.

После первых же слов я понял, что моё поведение несколько озадачило членов бюро. Они собрались в том же составе, что и два дня назад.

Владимир Потапович Можин, посмотрев внимательно на меня, задал вопрос, который было легко спрогнозировать:

– Ну что, Михаил Самуилович, подумали? Что Вы нам скажете сегодня?

– Конечно, подумал, Владимир Потапович! Ваше предложение было для меня таким неожиданным. Подумал, посоветовался. Я бы хотел остаться председателем ОКП, если пленум предложит мою кандидатуру и выберет.

Я смотрел на них, широко улыбаясь, и моя улыбка была такой лучезарной, а слова были произнесены столь уверенно, что они смутились.

– Почему бы мне не поработать ещё пару лет, если академик Лаврентьев не выказывал мне своего недовольства, а профсоюзная конференция никаких критических замечаний не высказала. Напротив, у нашего комитета профсоюза много достижений, не правда ли? Да Вы же, Владимир Потапович, были на конференции и всё видели сами.

Наступила тишина. Я видел, что каждый мучительно взвешивает мои слова, думая при этом:

– А вдруг он разговаривал с Лаврентьевым, и тот изменил своё решение? Он ведёт себя слишком уверенно. Почему бы это?

Я уже не раз писал, что Сибирское отделение АН представляло собой двор, а придворными были чиновники. Сюзерен двора, каковым являлся академик Лаврентьев мог решить, а мог и передумать. Как говорят, «хозяин – барин». Может и решить, а может и отменить своё решение.

Мне было очень любопытно наблюдать за тем, как они боятся попасть впросак. Они явно не знали, что делать. А я не пытался им помочь, разъяснив свою позицию. Сидел и улыбался.

– Я что изменилось с прошлой беседы? – неуверенно спросил Можин.

– Два дня – большой срок, – сказал я, напуская ещё большего тумана. – Так ли уж нужно, чтобы я покинул пост председателя профсоюзного комитета? Я стал опытнее. У меня много идей и есть силы для их реализации. По-моему, моя кандидатура весьма неплоха.

Я продолжал улыбаться. Яновский поднялся и вышел в приёмную.

– Пошёл звонить, подумал я. – Интересно, кому: Лаврентьеву или Горячеву прямо он не позвонит. Скорее всего, Антонову… Скоро моя игра закончится.

В отсутствие Яновского мне задавали незначащие вопросы, – тянули время. Минут через пять Яновский зашёл. Вид у него был торжествующий, а тон – злорадный:

– Михаил Самуилович, Вы прекрасно знаете, что абсолютно ничего не изменилось. Своим поведением Вы только усугубляете ситуацию.

Я смотрел не на него, а на Марчука. Его лицо из озабоченного стало негодующим.

– Флюгер, – подумал я. Ждал, куда ветер подует.

Я увидел, как растерянное лицо Можина стало твёрдым.

– Этот на самом деле растерялся. Подумал, что Лаврентьев изменил решение.

У Белянина до этого на лице отражался только интерес. Теперь оно выразило разочарование.

– Он думал, что я сотворил чудо, – подумал я. Он, как человек, не против меня.

Чуда не было.

– Ну что, поиграл в кошки-мышки. Все равно кошка схватила мышку, – подумал я.

Больше у меня не было неожиданных ходов. Теперь надо сначала послушать.

И я приготовился выслушать. Они должны были вылить на меня всю свою желчь. Отомстить за то, что я застал их врасплох. Заставил поволноваться. Выказать свою слабость.

И они это сделали. Говорили трое: Марчук, Можин и Яновский. Белянин молчал. Караваев сидел и, как в рот воды набрал.

Я слушал с совершенно безмятежным видом. Им особо нечего было сказать. Никаких резких эпитетов я не заслуживал. Единственным моим прегрешением было то, что я не соглашаюсь добровольно уйти с поста председателя профсоюзного комитета, поскольку не понимаю, почему.

Я им так и сказал:

– Я немедленно соглашусь в Вашим предложением, если Вы мне скажете, почему я должен уйти. 

Сказал и улыбнулся, как можно искреннее. Я проконтролировал себя: улыбка не должна была быть злорадной или натянуто-фальшивой.

Поскольку истинную причину они сказать не могли, начались фантазии. Теперь мы вернулись к тому, с чего начался наш разговор 7 марта.

Марчук снова говорил, какой я талантливый учёный и что, если в свои 32 года я упущу время, то никогда ничего в науке уже не сделаю.

Можин просил меня поверить в то, что мой уход необходим, потому что нужна ротация кадров и потому что райком партии, «обобщая опыт масс, знает, что делает. И когда райком рекомендует уйти, надо сделать так, как требует партия».

Белянин опять просто сказал, что у меня нет альтернативы: прислушаться к рекомендации райкома или не прислушаться. Выход один: прислушаться. Сохранить свой авторитет и поддержку райкома.

Снова самым неприятным было выступление Яновского. Он опять скатился к угрозам.

– Мы хотели сделать, как лучше, – сказал он. – Мы хотели, чтобы всё было по-хорошему. Мы Вам только добра желали. Не вынуждайте нас строго Вас наказать за непослушание.

– Почему бы Вам не сказать истинную причину Ваших требований, – спросил я.

На этот раз ответил Белянин:

– Сказали бы, если б могли…

– Вот как! – отметил я про себя. – Неодолимая сила препятствует моему избранию председателем. Её даже и раскрыть нельзя. И это говорит Белянин, который прошёл огонь и воду, и медные трубы. Был начальником Сибниа, лауреатом двух государственных премий. Он говорит более откровенно. Хочет, чтобы я понял и принял правильное решение. Он не желает мне зла, я чувствую это.

Я и раньше понимал, а теперь окончательно убедился, что партия проиграна. Впрочем, разве это похоже на шахматы? В шахматах с двух сторон игра ума, а здесь – «неодолимая сила». Они просто смахнули с шахматной доски все фигуры и объявили мне мат. Ещё почему-то цацкаются со мной. Уговаривают. Правда, с угрозами, но всё же уговаривают. Видимо, не хотят скандала на пленуме.

А если я всё же откажусь. Попробую собрать пленум, а там, либо изберут, либо не изберут…

– Давайте соберём пленум, – сказал я, – и посмотрим, что скажут люди. А я обещаю молчать.

– Нет, Михаил Самуилович, мы сначала соберём партгруппу пленума. И уже от имени партгруппы будем предлагать кандидатуру председателя.

– Вот оно что! Пленум они не дадут созвать. А на партгруппе они проведут своё решение, пользуясь тем, что в Уставе партии есть такое понятие, как «демократический централизм. А в этом понятии есть такое положение: «Строгая партийная дисциплина». Причем подчинение вышестоящему партийному органу. Они скажут, что есть решение бюро райкома и «извольте подчиняться ему». И им подчинятся, они в этом уверены. Неподчинившихся просто исключают из партии, – это все знают. Если я пойду на противостояние с райкомом, я просто подставлю людей. Я на это пойти не могу. Надо смирить свои амбиции.

Теперь мне нужно было создать впечатление, что я понемногу поддаюсь. Такой сценарий я выбрал дома. Я не мог стоять насмерть. Я бы покинул этот кабинет без партбилета. У меня бы не было никогда никакой работы. Я бы стал нулём. К этому ли я стремился? Нет, я хотел ещё раз подняться и распрямить плечи. А для этого надо было сохранить лицо и не ссориться с райкомом.

– Но я даже не могу представить себе заседание пленума, на котором они меня не выберут. Если Вы предложите другую кандидатуру, пленум предложит мою, – и выберут меня.

– Это уже будет наша работа, – сказал Можин. Примите нашу рекомендацию, а остальное уже за нами.

– Но зачем мне принимать вашу рекомендацию, если большинство пленума будет голосовать за мою кандидатуру? Нельзя же навязывать пленуму неавторитетного человека.

– Найдём человека с авторитетом.

– Если бы я знал, что не буду председателем профсоюзного комитета, я бы и в пленум не избирался, – сказал я.

– Ничего страшного, – сказал Можин, – наоборот, хорошо. Будете помогать новому председателю. У него же не будет опыта работы.

– Тогда надо войти в состав президиума, – сказал я.

– Пожалуйста, избирайтесь. Мы не возражаем. Мы говорим только о должности председателя.

Когда я обдумывал ситуацию дома, я прикидывал, где бы я мог быть наиболее полезен. Я решил, что надо, оставить за собой руководство культурно-массовым отделом. А заведующие отделами были в ОКП членами президиума.

– Это хорошо, что они не возражают. – подумал я. Именно здесь были самые уязвимые места, которые я считал ключевыми. И здесь надо было многое доделать. Я думал, что мне это удастся. Потом-то я понял, что я ошибался. Моё мнение впоследствии просто отвергалось, а решения принимались другими людьми и совсем не такие, какие бы принял я.

Но пока что, я думал, что мне удастся сохранить влияние на культурную жизнь Академгородка. Что с моим мнением будут считаться. Немировский без моей поддержки будет совершенно беззащитен.

– Хорошо, – сказал я, – по этому вопросу есть ясность.

Теперь надо было немного коснуться своей будущей работы.

– Я не уверен, что останусь работать в Институте теплофизики младшим научным сотрудником, – сказал я.

У меня, младшего научного сотрудника Института зарплата была очень маленькая – всего 105 руб. в месяц. У Любочки и того меньше. Прожить на неё нашей семье будет очень трудно. Мы сразу лишались 110 руб. в месяц, – полставки председателя ОКП, которые я пролучал.

– Вы можете подобрать себе другую работу, а мы Вам поможем.

Я внимательно посмотрел на Можина. Я знал, что если мне надо будет уйти в другое место, меня так просто не возьмут из-за 5-го пункта в паспорте. Он понял мой взгляд.

– Не сомневайтесь, – поможем.

Больше мне не о чем было беспокоиться. И о себе говорить больше не хотелось. Только вот, кто же будет новым председателем профсоюзного комитета?

Вы кого-нибудь наметили вместо меня? – спросил я.

И тут оказалось, что у них нет никакой кандидатуры, – в такой спешке они всё это делали.

А Вам есть, кого предложить? – спросил меня Можин.

Я обвёл глазами сидящих за столом. Понял, что это их до сих пор мало интересовало. Не один, так другой. Лучше или хуже, – какая разница. Главное было – освободиться от меня.

– Может быть, это удача, – подумал я. – Сейчас я предложу человека, с которым у меня не будет разногласий. Который практически не будет вмешиваться в работу культурно-массового, а, может быть, и детского отделов. По крайней мере, культурно-массового сектора детского отдела и детских школ – музыкальной и художественной.  

У меня сразу мелькнула мысль, что таким человеком может быть Алексей Андреевич Жирнов. И на профсоюзной работе он проявил себя с лучшей стороны. И имя его было известно, поскольку он, с моей подачи, руководил в последнее время центральной жилищной комиссией. Она была совместной с Президиумом СОАН, и там приходилось лавировать: с одной стороны соблюдать правила, записанные в уставе профсоюза, с другой – не вызвать нареканий со стороны академиков, членов этой комиссии от Президиума СОАН. Жирнов был на виду, хорошо знал академика Лаврентьева и его замов. Он был точен, обстоятелен, хорошо говорил, был принципиален. К тому же он был моим другом. Будучи моим начальником сначала в Институте Гидродинамики, а потом в Институте теплофизики, Жирнов относился ко мне безукоризненно.

– Не подбрасываю ли я ему свинью, – мелькнула и такая мысль, всё-таки эта работа требовала большого времени, чем в Центральной жилищной комиссии, но я эту мысль сразу отбросил, ведь речь шла о вещах, которые я считал наиважнейшими.

Немного помолчав, я сказал:

– Пожалуй, я могу назвать одно имя.

Всё это время все молча смотрели на меня, видя, что я раздумываю и собираюсь назвать имя человека.

– Доктор технических наук Алексей Андреевич Жирнов, зав. отделом Института теплофизики.

– Он член партии? – спросил Можин.

Я кивнул головой.

Оказалось, как я и думал, его все знали. Послышались слова одобрения, и буквально через минуту Можин сказал:

– Мы с ним поговорим.

Я-то понимал, что им ещё надо согласовать кандидатуру Жирнова с Лаврентьевым и партийными инстанциями. Но кандидатура им показалась на 100% проходной.

Вот так я сдал свои позиции. Сдал спокойно и без скандала. И внешне достойно. Только с тех пор в душе у меня открылась незаживающая рана. Рана, которая кровоточит и сегодня.

– Михаил Самуилович, – обратился ко мне Можин, – мы Вас попросим на заседании партгруппы взять самоотвод и предложить кандидатуру на должность Председателя ОКП.

– Жирнова?

– Возможно, и Жирнова.

– Но я с ним не говорил.

– Мы поговорим с ним сами.

Самоотвод возьму. Кандидатуру Жирнова предложу. Но не обещаю, если вы, вместо Жирнова, предложите кого-либо другого.

Фактически я на всё согласился. А что мне было делать.

Ушёл я с бюро райкома, чувствуя себя избитым, хотя внешне это вряд ли было заметно.

Но это ещё было не всё. Впереди была череда унижений. Я начал восхождение на мою голгофу, и мне ещё предстояло его продолжить.

Продолжение следует

 

best
  • mikat75

Музей защитил купленные перед войной "Маки" Моне

Оригинал взят у philologist в Музей защитил купленные перед войной "Маки" Моне
Фонд Эмиля Бюрле, которому принадлежит картина Клода Моне "Маки в окрестностях Ветея" (1879), предоставил документы из американского архива, свидетельствующие о финансовом состоянии дел Ханса Эриха Эмдена, продавшего произведение в 1940 году. Как пишет Neue Zuercher Zeitung, из них следует, что владелец произведения не испытывал финансовые трудности, которые бы могли вынудить его продать картину.

2

О претензиях на полотно уже несколько лет заявляет сын Эмдена Хуан Карлос, указывающий, что его отец был вынужден продать картину, когда бежал из-за нацистов из Европы в Южную Америку. Считалось, что картина была продана по заниженной цене, потому что Эмдену были нужны деньги.

Однако обнаруженные документы свидетельствуют о том, что за произведение заплатили 35 тысяч швейцарских франков, что по тем временам было нормальной ценой для такой работы. Кроме того, всплыли данные, что у Эмдена был счет на 1,6 миллиона франков.

Collapse )

best
  • mikat75

Спор о Кандинском из коллекции жены Эль Лисицкого урегулирован

Оригинал взят у philologist в Спор о Кандинском из коллекции жены Эль Лисицкого урегулирован
Владельцы картины Василия Кандинского "Два черных пятна" (1923) урегулировали спор с наследниками Софии Лисицкой-Кюпперс, которой до войны принадлежала работа. Как сообщает Bloomberg, полотно будет продано на торгах Christie’s 7 ноября, а выручку от продажи поделят между собой бывшие и нынешние владельцы.

2

Акварель Кандинского была в числе 16 произведений, которые историк искусства София Лисицкая-Куперс, уехавшая в 1927 году за своим мужем художником Эль Лисицким в СССР, оставила на хранение Provinzialmuseum в Ганновере. Однако в 1937 работы были конфискованы нацистами, причислявшими Кандинского вместе с Марком Шагалом, Паулем Клее, Максом Эрнстом и другими к "дегенеративным художникам".

Акварель Кандинского оценивается в 1,8-2,4 миллиона долларов. Она выставлялась на торги Кельнского аукционного дома Kunsthaus Lempertz еще в декабре 2011 года, когда стороны не пришли к соглашению, однако тогда картину продать не удалось. В прошлом декабре ее эстимейт составлял около 1,3 миллиона долларов.

Collapse )

30-летний
  • mikat75

Академгородок, 1967. Пост 6. В подвешенном положении






Глава Академгородок, 1967: Пост 1, 2, 3, 4, 5.



Начало книги см. главы:
Академгородок, 1959 (посты
1- 20),

Академгородок, 1960 (посты 1- 12),
Академгородок, 1961 (посты
1- 29),
Академгородок,
1962 (посты 1- 19),
Академгородок, 1963 (посты
1- 29),
Академгородок, 1964 (посты
1- 42),
Академгородок, 1965 (посты
1 - 62).
Академгородок, 1966 (посты 1 - 51).



Сразу после заседания бюро

 

Я зашёл в Объединённый комитет, он находился в соседнем доме и меня ждали. В комнатах было полно народу, и стоял гул одновременно ведущихся разговоров. Когда я вошёл, разговоры стихли, и все посмотрели на меня. Что и мог сказать им? Пересказывать всё то, что было на бюро, я не имел права. Поэтому сказал просто:

– Пленум пока откладывается. Проведём после 8 марта.

Раздались возгласы:

– А что происходит?

– Почему пленум откладывается?

– Вас вызывали в райком?

– Да, – ответил я, решаются кадровые вопросы.

– Но Вы остаётесь Председателем?

– Это решаю не я.

Я позвал Гарика Платонова в кабинет и попросил всех оставить нас одних. В нескольких словах обрисовал ситуацию.

– Почему? – спросил он, – ведь у нас же всё хорошо. И конференция прошла, – лучше не придумаешь. И народ за тебя горой. Вот пока тебя не было, все тут говорили, что кто бы и как бы ни указывал, голосовать все равно за тебя.

– Гарик, – сказал я, – мне нужно всё очень хорошо обдумать. Я пойду домой. Если у тебя будет что-то новое, выяснятся какие-нибудь детали, позвони.

На том и расстались. Я снова прошёл через толпу, стараясь сохранять спокойствие.

Мне хотелось побыть одному, подумать над всем, что произошло за последний час. Ещё раз перебрать все варианты. Подумать над словами, которые были сказаны. Поискать какого-либо выхода из создавшегося положения.

 

Думай, Миша, думай

 

Не помню, как пришёл домой. Дома никого не было. В голове всё время прокручивались какие-то разговоры, события, впечатления. Но мысли постоянно возвращались к заседанию бюро. Марчук сказал что… Можин сказал это. А Белянин то. Яновский же…Один уговаривает льстиво. Другой говорит, что лучше для меня. Третий предлагает добровольно уйти. Четвёртый даже опустился до угроз.  Но все считают, что мне нужно уйти. Власть у них. Они не остановятся ни перед чем. Не посулами, так угрозами. Буду стоять на своём, – «примут меры». Они у них есть. Жизнь точно испортят. Хорошо, что не 37-й год, а то бы просто посадили, а то бы и расстреляли. Впрочем, посадить могут и теперь. Запросто.

По натуре я борец. Я никогда не падаю духом. Наоборот, в трудные минуты мой мозг начинает работать «на повышенных оборотах». Чувства обостряются, и я начинаю видеть и чувствовать малейшие нюансы, понимать мельчайшие намёки, искать пути выхода из положения, в которое меня загнали. И, главное, считать. Считать возможные ходы с моей стороны и с их. Я шахматист. У меня был первый разряд. Считать могу далеко. И могу хорошо оценивать позицию.

Я не чувствовал себя затравленным охотниками оленем. Я был сильнее их духом. Чувствовал свою силу. Знал свою правду. Они делали неправедное дело и понимали это. Подчиняясь чьему-то приказу, не зная его мотивировки, они вынуждены были слепо его выполнять. Впрочем, может быть, кое-кто из беседовавших со мной на заседании бюро с радостью делал это грязное дело. Я подумал о Марчуке и Яновском. Вряд ли, Можин. Вряд ли, Белянин. Вряд ли, Караваев.

Можин говорил со мной по обязанности. Он выполнял указание и не мог от него оказаться. Я чувствовал, что он даже как-то стесняется того, что говорит.

Ага. Подумаем более тщательно. Это очень важно. Если бы с Можиным разговаривал секретарь обкома Горячев, Можин бы пошёл к академику Лаврентьеву и рассказал ему об указании Горячева. Академик Лаврентьев в этой ситуации встал бы на дыбы. Всё-таки, я угол его треугольника. Его кадр. Его сотрудник. Вряд ли он позвонил бы Горячеву по моему поводу, но дал бы понять Можину, что меня не следует убирать с поста Председателя. Мог ли академик Лаврентьев согласиться с Горячевым? Во всех случаях – нет, кроме одного: если он тоже этого хотел.

Если же с Можиным разговаривал академик Лаврентьев, и Горячев тут не при чём, то это тоже значит, что он хотел заменить меня другим человеком. Не захотел дед, чтобы я оставался профсоюзным лидером. Тем более, я проявил некоторую строптивость, – посмел тронуть Ладинского, близкого друга Веры Евгеньевны: «Ишь какой! Лучше нас знает, кому какие ордена давать!»

Может быть, Можин и понимает, что академик Лаврентьев неправ, но против деда он не пойдёт. Так, значит всё идёт от деда.

Теперь подумать об обкоме.

Может быть, позицию Лаврентьева сообщили в обком КПСС, и Горячев тоже подсуетился. Тогда понятна позиция Яновского. Если бы было указание только от деда, Яновский не стал бы угрожать мне. Другое дело, когда указание дополнительно получено от Горячева.

Ещё раз. Резюмируем:

1.            В любом случае, Михаил Алексеевич – ключевая фигура в этом вопросе.

2.            Вполне возможно, что и Горячев в курсе.

Надо ещё проанализировать, что могло бы быть в обкоме.

Горячева непременно поставили в известность, и он выразил свою поддержку в этом вопросе. Он ведь знает меня, и в 1965 году уже высказывался: «Снять с работы и отдать под суд!». И это, наверняка, многие запомнили.

Я представил себе, как Яновский сидит у Горячева в кабинете и говорит ему:

– Фёдор Степанович! Помните, у нас в пионерском лагере два года назад была дизентерия. Вы тогда сказали о Качане – «Снять с работы и отдать под суд!» Как Вы были правы. Но его Лаврентьев тогда защитил. А вот теперь и сам Лаврентьев понял, что этого мерзавца надо снимать.

– Да, пора в этом деле ставить точку. Он ведь ещё и …

Да-да, как я об этом забыл?! Не думаю, что для Лаврентьева это важно. Не знаю, важно ли это для Можина. Твёрдо знаю, что Яновский это учитывает. И не сомневаюсь, что Горячев – абсолютный антисемит.

И теперь, что можно предпринять.

Если с академиком Лаврентьевым ещё можно было разговаривать по существу его решения, то с Горячевым не поговоришь.

Так чуть подробнее о возможном разговоре с академиком Лаврентьевым. Поговорить с ним можно попытаться. Но, скорее всего, разговоры будут пустыми. Если он принял решение, то, что бы ты ему ни говорил, он будет смотреть мимо тебя и повторять: «Решение принято. Займитесь наукой». И никаких мотивов я не узнаю. Наверное, и Вера Евгеньевна в этом поучаствовала. Эльмар Антонов и его жена Галина вхожи в их дом. Наговорить «бочку арестантов» они легко могут. Небось, расписали меня, что я и такой, и такой…

А с кем поговорить? У меня сразу в голове возникли два человека: Академики Будкер и Воеводский. Но Слав Славича уже не было, – недавно скончался. Мудрый Будкер мог, если не знать, то, по крайней мере. понимать ситуацию. И у него всегда находились нестандартные решения. Воеводский бросился бы к Лаврентьеву и стал бы доказывать, что меня надо оставить. Что моя кандидатура лучшая. Будкер бы никуда не бросился, но дал бы совет, который мог бы помочь.

Кто ещё? Член-корр. Ляпунов не пойдёт хлопотать за меня. Академик Александров тоже, даже, если они будут считать, что меня нужно оставить. Бросится на защиту академик Канторович, но его Михаил Алексеевич даже слушать не будет.

Подумал я и о член-корр. Ширшове. Подумал и решил, что звонить ему я не буду. Он уже не был так авторитетен, как раньше. Все знали, что он крепко выпивает. Мигиренко? Нет, он в опале. Ему просто дед скажет: «Не вмешивайся». А так, он пойдёт и, по крайней мере, спросит. Но при этом только неприятностей наживёт. Правда, он может и знать об этом решении, - недаром его не было на заседании бюро. Может быть, он уже предварительно высказывал своё несогласие?

Позвонил Будкеру. Он оказался в командировке. Приедет через неделю. Посоветоваться можно было бы и с Лавровым, но я знал, что он скажет то же, что и Белянин. Выяснять он ничего не будет. Он ведь предупредил меня, что Антонов распространяет обо мне грязные слухи.

В этих думах прошли два дня 7 и 8 марта. Пару раз звонил мне Гарик. Но это были звонки сочувствия. Никаких кардинальных идей ни у него, ни у меня не было. Я уже понимал, что проиграл.

Пытаясь как-то поддержать меня, Гарик сказал, что многие члены пленума собираются в любом случае голосовать за меня. На это я ответил, что не сомневаюсь, что им этого сделать не позволят.

Я вкратце сообщил Гарику о результатах своего анализа ситуации, и он со мной согласился, хотя и попытался что-то возразить. Он хотел вселить в меня надежду, считая, видимо, что я найду выход из положения. Но как найти выход, если его нет? Остаться председателем ОКП я не мог ни при каком раскладе. Надо было продумать условия, на которые райком пошёл бы, если я соглашусь с их требованием.

Что можно сделать, чтобы ОКП продолжал прежнюю линию? Чтобы не развалилось то, что было нами сделано? И что мне попросить для себя? Мне намекнули во время беседы на заседании бюро, что моим просьбам, если таковые будут, пойдут навстречу.

Продолжение следует

 

30-летний
  • mikat75

Академгородок, 1967. Пост 5. Взял тайм-аут




Глава Академгородок, 1967: Пост 1, 2, 3, 4.



Начало книги см. главы:
Академгородок, 1959 (посты
1- 20),

Академгородок, 1960 (посты 1- 12),
Академгородок, 1961 (посты
1- 29),
Академгородок,
1962 (посты 1- 19),
Академгородок, 1963 (посты
1- 29),
Академгородок, 1964 (посты
1- 42),
Академгородок, 1965 (посты
1 - 62).
Академгородок, 1966 (посты 1 - 51).



Уговаривают и угрожают

 

Я оттягивал, как мог этот момент. Мне и хотелось уже написать его и освободиться от воспоминаний, которые угнетали меня всю жизнь, и одновременно я боялся. Боялся того, что, когда я начну вспоминать все детали происшедшего, сердце моё разорвётся от горя.

Я не оговорился, то, что произошло, было горем для меня, потому что то, чем я жил последние несколько лет вросло в меня, стало мною самим, и оторвать меня от этого означало вырвать из меня душу и растерзать её. И это ощущение растерзанной, окровавленной души осталось во мне навсегда. Я и сейчас, принимаясь за изложение на бумаге событий двух дней марта 1966 года, внутренне плачу и весь дрожу от внутреннего холода.

Я пришёл на заседание бюро райкома КПСС солнечным мартовским утром. Было 7 марта. Предпраздничный день. Я быстро шёл по Морскому проспекту, и на душе было совсем нерадостно. Поднялся на второй этаж и зашёл в приёмную точно в 10 часов.

– Заходите, пожалуйста. Вас ждут, – сказала мне секретарша.

Я вошёл кабинет первого секретаря райкома. Это была угловая комната с двумя окнами. Одно выходило на Морской пр., другое было в торце здания, и из него был виден торец следующего дома. Стол заседаний бюро стоял вдоль стены. В его торце сидел Можин. Вдоль стола с двух сторон – члены бюро. Меня усадили в другой торец стола. У противоположной стены на стульях сидело несколько человек. Это были заведующие отделами райкома и его инструкторы. Впрочем, было несколько человек, которых я раньше не видел.

– Наверное, из горкома или обкома партии, – подумал я.

Но моё внимание привлекли не они, а те, кто сидел за столом заседаний.

– Яновский и Караваев. Это понятно. Мучной. Тоже понятно. Марчук. Да, он член бюро. А где же Ширшов?

Я внимательно посмотрел ещё раз на людей, сидевших за столом.

– Ширшова нет. Почему?

– Ага, и Белянин тут. Разве он член бюро? И всё?

На заседании присутствовали не все члены бюро райкома. Значит это не полноценное заседание. Эти люди пришли специально, чтобы говорить со мной. Ну, посмотрим.

А Можин тем временем встал и, широко улыбаясь, поздоровался со мной. Улыбки появились и на лицах остальных людей сидящих за столом. И каждый из них что-то сказал мне. Но не по очереди, а все сразу.

Наступило молчание, которое нарушил Можин. Вместо того, чтобы сказать, зачем меня пригласили в райком, он спросил, как мои успехи.

– Какие успехи? – подумал я. – Об успехах по работе в качестве Председателя профсоюзного комитета он слышал вчера на конференции. Значит, не об этом.

– Вы спрашиваете о моих успехах в научной работе? – поинтересовался я.

– Да-да, именно об этом.

Странно вызвали в райком, чтобы в присутствии всех поинтересоваться, как идёт моя научная работа.

Есть результаты, – сказал я,  но пока довольно скромные. Докладывался на семинаре Института теплофизики. Мою работу одобрили.

– А кто Ваш научный руководитель?

–Директор Института Самсон Семёнович Кутателадзе (он тогда не был ни академиком, ни член-корреспондентом).

Эта работа может стать Вашей кандидатской диссертацией?

– Возможно. Но если и станет, то нескоро. Ещё многое неясно. Нужно работать.

– Наверное, трудно совмещать научную работу с общественной?

– Вот они куда клонят, – подумал я и с невинным видом задал вопрос, что называется, на голубом глазу.

– А что, Вы предлагаете мне сосредоточиться на работе в профсоюзном комитете?

Напомню, что ещё в 1963, когда меня избирали Первым заместителем председателя ОКП, а это была должность освобождённого работника, я поставил условие: работа в профсоюзном комитете должна быть моим совместительством. Основная работа – младший научный сотрудник. Это же условие было поставлено мною вторично, когда в следующем году меня избирали Председателем ОКП. Поэтому моя основная работа теперь была в Институте Теплофизики СОАН. Меня не один раз упрекали профсоюзные и партийные деятели, что я «недорабатываю», отвлекаюсь на научную деятельность. Особенно сильно ставили мне это в вину в 1965 году, когда в связи с эпидемией дизентерии в пионерском лагере меня снимали с работы в Облсовпрофе, а потом пытались исключить из партии в Советском райкоме КПСС. Но это продолжалось недолго. Когда разобрались с виновниками, быстро восстановили в должности, а по партийной линии ограничились выговором, который дали «для порядка».

Мой вопрос вызвал некоторое замешательство, и я понял, что попал в точку. Они, наоборот, не хотели, чтобы я оставался председателем ОКП.

Теперь надо было высказываться по-существу.

Теперь слово взял Гурий Иванович Марчук. Он был член-корреспондентом, директором Вычислительного центра. Хоть был он в СОАН только с 1962 года, но быстро сумел показать себя, и на базе ВЦ института математики в 1964 году был создан самостоятельный Вычислительный центр (это было такое же научно-исследовательское учреждение, как институт), а Марчук стал его директором. Академик Лаврентьев видел в нём своего помощника и усиленно его продвигал. Марчук считал важным быть членом бюро пайкома КПСС, – это прибавляло ему веса.

– Михаил Самуилович, вы талантливый молодой учёный, – сказал Марчук. Вы можете добиться в науке больших успехов. Неужели Вам не хочется бросить эту утомительную и не приносящую радости общественную работу и сосредоточиться на научных исследованиях.

Он сказал это таким противным умильным голосом, что у меня невольно возникло отвращение и к нему, и к тому, что он сказал. К тоже я прекрасно понимал, что Марчуку наплевать на мои успехи в науке и на мою карьеру учёного.

– Нет, Гурий Иванович, – сказал я, у меня нет желания бросать работу в профсоюзном комитете. Мне хочется закончить начатое. Я считаю это очень важным. Что касается научных исследований, я все равно быстрее эту работу не сделаю, даже если буду заниматься ею 24 часа в сутки. Кроме того, смею Вас заверить, общественная работа меня не утомляет и приносит мне радость.

В этот момент я уже понимал, что люди, беседовавшие со мной, пришли сюда, чтобы вынудить меня добровольно отказаться от поста председателя ОКП.

– Какая же, всё-таки, причина, – подумал я. Можин, конечно, знает. Да и Марчук тоже знает. Интересно, сообщили ли они её остальным членам бюро. Тогда, может быть, кто-либо проговорится или хотя бы намекнёт.

Заговорил Белянин. Я питал к нему глубокое уважение. Объединённый комитет контактировал с ним постоянно. Он всегда был чуток и деловит. И на заседаниях Президиума СОАН он вёл себя очень достойно. Говорил прямо и не то, что от него хотели услышать, а то, что он считал нужным.

– Михаил Самуилович. Мне нравится, как Вы работаете, и у меня к Вам нет никаких претензий. Вы подняли авторитет Объединённого комитета на большую высоту, какой у него не было раньше, хоть его возглавляли доктора и член-корреспонденты, а Вы – младший научный сотрудник. Я бы с удовольствием работал с Вами и дальше. Вы каждое дело доводите до конца и во всё, что Вы делаете, Вы вкладываете душу. Но, послушайте меня. Кажется, пришло время оставить эту работу и заняться другим. У Вас всё впереди. Вы молодой человек, и, я верю, далеко пойдёте.

Он ещё что-то говорил, но это было уже не важно. Я зацепился за его первые и, вероятно, продуманные слова.

«Кажется, пришло время оставить эту работу…»

Белянин слов на ветер не бросает: « Пришло время…»

Значит, всё же кто-то распорядился. Так откуда всё же подул ветер – со стороны академика Лаврентьева или со стороны обкома КПСС. А, может быть, с обеих сторон?

Выступил Яновский. Он ещё недавно был аспирантом в Университете и жил в одном доме со мной. Он занимался философией, а не физико-математическими или техническими науками. Как-то очень быстро он стал сначала секретарём парткома НГУ, а затем и вторым секретарём райкома КПСС. Но даже поднимаясь по партийной лестнице, он постоянно мелькал в Доме Культуры, Киноклубе «Сигма», даже попросился в театр-студию Академгородка к Пономаренко, правда, туда его не взяли. Везде он представлялся свойским парнем, широко улыбался, заглядывая в лицо собеседнику. Задавал какой-нибудь вопрос, вроде советовался. Но видно было, что у него есть ответ, а тебя он спросил для какой-то другой цели. У меня всегда при его появлении звучал какой-то звоночек, призывавший к бдительности. Было в нём что-то такое, что не нравилось мне. Фальшь какая-то, что ли?

Вот и сейчас во мне зазвенел этот звоночек.

– Михаил Самуилович, Вы конечно понимаете, что мы не зря пригласили Вас на бюро. Видимо у нас есть некоторые соображения, которые побудили нас рассмотреть этот вопрос. Вы член партии, и решение партийного органа для Вас закон.

– А что уже есть решение бюро райкома? – поинтересовался я. – Или проект решения. Можно посмотреть?

– Решение бюро райкома будет одним, если Вы добровольно откажетесь от претензий на пост Председателя профсоюзного комитета, и совершенно другим, если Вы не скажете «Я согласен».

Уже запугивает, – подумал я, – но не испугался.

– Я привык обдумывать свои действия и хотел бы понять, почему мне не следует работать Председателем ОКП следующие два года. Вроде бы, я справлялся с работой. Никто никаких претензий ни на конференции, ни здесь мне не высказывал. Можете чётко объяснить мне, какими мотивами руководствуется бюро райкома, рекомендуя мне отказаться от работы в ОКП.

Можин встал и несколько раздражённо сказал:

Не указывайте нам, что нам делать. Объяснять Вам мотивы или не объяснять. Вам достаточно знать, что мы рекомендуем Вам не претендовать более на должность председателя профсоюзного комитета. Мы хотим, чтобы Вы снова занялись наукой.

– Всё подумал я. Никто ничего мне объяснять не будет. Бюро райкома выполняет чью-то команду. И я вряд ли узнаю, кто её отдал. Надо обдумать всё это ещё раз. И как следует.

– Я бы хотел подумать, сказал я. Это слишком неожиданно для меня. У меня голова кругом идёт.

– Хорошо, –неожиданно сказал Можин. – встретимся завтра здесь же в это же время.

– Послезавтра, – поправили его, – завтра Восьмое марта.

Да-да, послезавтра, – поправился Можин. И прошу Вас, поменьше разговоров и обсуждений. Это Вам на пользу не пойдёт. Лучше, если Вы вообще не будете говорить никому о сегодняшнем обсуждении. Понятно?

Я кивнул, встал и вышел из кабинета.

Продолжение следует

 

30-летний
  • mikat75

Академгородок, 1967. Пост 4. Просто так на бюро райкома не вызывают




Глава Академгородок, 1967: Пост 1, 2, 3.



Начало книги см. главы:
Академгородок, 1959 (посты
1- 20),

Академгородок, 1960 (посты 1- 12),
Академгородок, 1961 (посты
1- 29),
Академгородок,
1962 (посты 1- 19),
Академгородок, 1963 (посты
1- 29),
Академгородок, 1964 (посты
1- 42),
Академгородок, 1965 (посты
1 - 62).
Академгородок, 1966 (посты 1 - 51).



Раздумья перед заседанием бюро райкома КПСС

 

Пожалуй, впервые в жизни я плохо спал ночью. Даже во сне в моей голове прокручивались какие-то картины событий, реальных и фантастических, которые стали известны райкому, что и явилось причиной моего вызова на бюро райкома.

Но никаких прегрешений я за собой не чувствовал.

– Может быть, где-то неосторожно высказался, – думал я.

Это вполне могло быть.

– Но где и когда?

– Откуда идёт? – был следующий вопрос, который я задавал себе. – От Обкома? Очень может быть. Я встречался с первым секретарём обкома Горячевым. Он иногда приходил на официальные мероприятия. Но никогда никаких разговоров с ним я не имел и никто никогда меня ему не представлял. Правда, иногда я ловил на себе его изучающий взгляд, и был этот взгляд недружелюбен. Слов обо мне или в мою сторону Горячев никогда не отпускал.

– Если моя кандидатура на должность Председателя с ним обсуждалась, он мог воспротивиться назначению. Тогда всё. Пиши, пропало.

Но моя должность не был номенклатурой Обкома партии. Она числилась за горкомом. Но они могли и перевести мою должность в обком… в прошлый раз меня ни Обком, ни горком КПСС не утверждали. Я утверждался на президиуме Областного Совета профсоюзов, но председатель Облсовпрофа мог заочно согласовывать меня в Горкоме или обкоме партии. Я хорошо знал, как строго следят партийные функционеры за кадрами, которые выдвигаются на руководящую работу в общественных организациях, да и в промышленности тоже.

А все же, может быть, какие-то нюансы в идеологической работе проскользнули. В докладе у меня ничего такого не было. Я никогда не произносил здравиц в честь партии или её вождей, никогда не провозглашал лозунгов, таких, как «Вперёд! К победе коммунизма!» Это некоторыми замечалось. Мне пару раз даже говорили об этом.

В разговорах со вторым секретарём райкома КПСС Р.Г. Яновским, а мы разговаривали довольно часто, иногда проскальзывала его озабоченность какими-нибудь острыми моментами в дискуссиях или выступлениями в программе «» и он говорил мне: «Вы там, это, поаккуратней». Я обычно на эту фразу никогда не отвечал, да и не уточнял, о чём он говорит. Мы никакой цензурой выступлений не занимались, даже не думали об этом. Наш художественный совет ДК «Академия», во главе которого стоял Поспелов, при просмотрах спектаклей никогда идеологических замечаний не делал. Он рассматривал только вопросы творческого характера.

– Может быть, что-то не так было в газете «За науку в Сибири»?

Её работу я курировал после того, как ликвидировали партком СОАН, и газета стала как бы непартийной - органом Президиума СОАН и Объединённого комитета профсоюза. Да нет. Мне бы сразу сказали, если бы был замечен хоть какой-нибудь ляп. Причём сказал бы не один человек, а несколько. Газету читают от корки до корки. Фельетоны Карема Раша, которые там появлялись на местные темы, не превосходили по остроте фельетонов, которыми мы зачитывались в «Литературной газете». Ну разве только чуть-чуть. Карем был крепким журналистом, и хорошо понимал, что можно, а за что немедленно разнесут в пух и прах.

Так что газету, как возможную причину вызова, я тоже отмёл.

Всё-таки было непохоже, что в моё дело вмешивались партийные органы. Мне бы кто-нибудь шепнул, потому что при утверждении мнение начальства знает много людей. Начальство само дела не ведёт, – на это у них есть инструкторы. А те обычно пробалтываются, желая показать свою значимость.

– Если не Горячев, то кто ещё? Обком профсоюза? Ну, нет. Он своего голоса не имеет. Будет поддерживать ту кандидатуру, какая угодна Сибирскому отделению АН. Значит руководство СОАН?

И вдруг мелькнула мысль:

– Антонов! Да-да, Антонов. Я не выполнил его просьбы организовать художнику Глазунову персональную выставку в Картинной галерее Дома учёных, и он затаил на меня зло. Он такой. И Лаврентьева настроит. Найдёт, что ему сказать плохого обо мне. Сам придумает и будет правдоподобно. А Михаил Алексеевич поверит. А, может быть, он наговорил про меня в райкоме от имени академика Лаврентьева. Вряд ли. Антонов – осторожный человек. И если он что-либо делает, – готовит основательно и тщательно. Я в этом убедился на заседаниях Президиума: после того, как Антонов стал зам. Главного учёного секретаря, все материалы к заседаниям были очень хорошо подготовлены.

Я вспомнил ещё один, совсем недавний эпизод.

Сибирское отделение АН готовилось к своему десятилетию. Отсчёт времени взяли с момента выхода Постановления правительства о создании СОАН. Поэтому считалось, что 10-летняя дата – середина 1967 года.

Готовиться к этому стали загодя. Один из важнейших вопросов – награждение орденами и медалями сотрудников СОАН. Обычно в ЦК устанавливалась квота – количество наград: столько-то Орденов Ленина, столько-то орденов Трудового Красного знамени, столько-то орденов Знак почёта и соответственно медалей за Трудовую доблесть и Трудовое отличие. Разрешили представить двоих и на звание Героя социалистического труда.

Мне, как Председателю профсоюзного комитета надлежало подписать эти списки. За несуществующий партком их подписывал Анатолий Илларионович Ширшов. В их составлении я не принимал никакого участия, и когда они попали ко мне на подпись, я их внимательно посмотрел и подумал над ними.

Я нашёл там и себя: меня представили к ордену Знак почёта.

Но что мне бросилось в глаза, так это то, что главный инженер УКСа Анатолий Сергеевич Ладинский представлен на орден Ленина. Мы считали его главным виновником всех трудностей, которые испытывали жители Академгородка в первые годы его существования. Я писал, что было даже принято решение о снятии его с работы «по требованию профсоюза». Правда, потом мы это решение отменили, хотя наше мнение о его ответственности не изменилось. И вдруг мы видим представление к ордену Ленина. Я ещё раз внимательно перечитал список. По большому счёту у меня были и другие замечания. Кого-то я бы представил на более значимую награду, кого-то на менее значимую.

Но поднимать шум по поводу списка я не собирался. В основном он составлялся по институтам в пределах выделенных им квот. Но дать орден Ленина Ладинскому?

Я поехал к Ширшову. Высказал свои претензии. Он поддержал меня, и мы попросили по телефону аудиенции у Михаила Алексеевича. Мы приехали в Институт гидродинамики. Говорил я. Михаил Алексеевич со своей неизменной указкой ходил по кабинету. Молчал. Что-то обдумывал. Потом сказал.

– Хорошо, мы посоветуемся.

Вечером того же дня Лаврентьев снова позвал нас к себе.

– Мы посоветовались, – сказал он, – и решили оставить всё, как есть.

Ширшов, не произнеся ни слова, взял ручку и подписал.

– Хорошо, Михаил Алексеевич, сказал я и тоже подписал списки. Мы хорошо знали, с кем советовался академик Лаврентьев. Его главным советчиком была его жена – Вера Евгеньевна. А Ладинский был её близким другом.

Мог ли сыграть какую-нибудь роль этот эпизод? Сам по себе, вряд ли. Но, наложившись на измышления Антонова по моей персоне, он мог усугубить ситуацию. Пусть я подписал списки, но ведь я же проявил строптивость!

Так что здесь у меня было два серьёзных прокола. В то же время я не мог удовлетворить просьбы Антонова, – это было принципиально невозможно. Художник Глазунов не должен был у нас выставляться в Картинной галерее. Второго прокола, конечно, можно было избежать, поскольку я предвидел конечное решение академика Лаврентьева. Но я посчитал важным довести до него мнение профсоюзного комитета. Так или иначе эти два эпизода заставили меня сомневаться в отношении ко мне академика Лаврентьева, и это меняло дело.

Если бы меня не рекомендовали на новый срок по решению партийных органов, можно было бы искать защиты у Лаврентьева. Он бы отстоял. Но если меня не захотел сам Лаврентьев? ...

Бороться было не с кем. С Лаврентьевым не поборешься, да я и не хотел. Я относился к нему с глубоким уважением.

Когда я пришёл к выводу, что Можин действует по инициативе Лаврентьева, я сразу понял, что моей работе в профсоюзах конец.

Меня всегда считали протеже Лаврентьева, хотя я им не являлся. И я никогда не опровергал этого мнения. От меня стало возможным освободиться, как только этого захотел сам Лаврентьев.

– Будет ли у меня поддержка на бюро райкома? Вряд ли.

Не знаю, как Можин, но Яновский был этим безусловно доволен. Я для него был препятствием, поскольку стоял между райкомом и Домом культуры, между райкомом и Домом учёных. Я не позволял им вмешиваться в их работу. Я не позволял им там командовать. Им многое не нравилось в работе ДК и ДУ, но через меня они перепрыгнуть не могли. И не могли командовать Владимиром Ивановичем Немировским. Они пытались, но не смогли поставить во главе ДК своего человека. Не смогли дотянуться и до Картинной галереи. Говорить с Михаилом Яновичем Макаренко об искусстве они тоже не могли, поскольку он был профессионалом, любил и понимал живопись, а они были профанами.

А вот Дом культуры и Дом учёных теперь, если мне придётся уйти, будут перед Яновским беззащитны. Да и за «Интеграл» я был не очень спокоен. Там раньше такую же функцию защиты не раз и не два выполнял академик Воеводский, а две недели назад он скончался, и, если не будет и меня, Анатолия Израилевича Бурштейна защищать уже будет некому.

Мысли возникали и исчезали. Потом снова появлялись.

– Будут ли у меня самого защитники, там – на бюро?  Прикинем. Оба секретаря будут против меня, а Володя Караваев, третий секретарь райкома, промолчит. Промолчит и Председатель Исполкома Мучной. Он будет поддерживать мнение Первого секретаря, считая его за мнение партии. Что касается других членов бюро, здесь надежды на их поддержку почти не было. Правда, Анатолий Илларионович Ширшов – тоже член бюро, но если он будет знать, что была просьба Лаврентьева о замене меня на кого-то другого, выступать против него он не будет. Грустно всё это. Помощи ни от кого ждать нечего. Вот это и был мой окончательный вывод. Приходилось рассчитывать только на себя.

Утром я пошёл в райком партии на заседание бюро. Не хотелось думать о том, что меня могут не порекомендовать. Ясно было только одно: мне предстояло узнать что-то важное, в этом я не сомневался. Иначе бы не вызвали.

 

Продолжение следует

30-летний
  • mikat75

Академгородок, 1967. Пост 3. Конференция



Глава Академгородок, 1967: Пост 1, 2.



Начало книги см. главы:
Академгородок, 1959 (посты
1- 20),

Академгородок, 1960 (посты 1- 12),
Академгородок, 1961 (посты
1- 29),
Академгородок,
1962 (посты 1- 19),
Академгородок, 1963 (посты
1- 29),
Академгородок, 1964 (посты
1- 42),
Академгородок, 1965 (посты
1 - 62).
Академгородок, 1966 (посты 1 - 51).



Профсоюзная конференция

 

Конференция началась в 10 часов утра в зале ДК «Академия. Собралось около 800 делегатов. Было человек 20 приглашённых гостей. Играла музыка. По моему предложению был избран состав Президиума конференции. В него вошли Первый заместитель Председателя СОАН академик А.А. Трофимук, Первый секретарь райкома КПСС В.П. Можин, ещё заместители Председателя СОАН, с которыми мы постоянно взаимодействовали, Л.Г. Лавров и Б.В. Белянин, мой Первый заместитель Г.Г. Платонов. В Президиуме конференции сидели Председатель обкома профсоюзов Высшей школы и научных учреждений В.П. Парамзин и даже Председатель Новосибирского Облсовпрофа В.И. Поливанов. Наверное, были и другие люди в Президиуме, но я уже не помню. Впрочем, все выступления конференции стенографировались, и если для какого-нибудь будущего исследователя это представляет интерес, можно всё найти в архиве.

Утвердили повестку дня и порядок работы. Затем дали мне слово для доклада.

Хотя мой доклад целую неделю тщательно приглаживали, он остался острым, значительно острее, чем два года назад, но деловым. Там не было эмоций. Были факты и оценка. Снова факты и оценка. Он не был популистским, не взывал ни к кому о поддержке. Зато чётко указывалось, что именно было плохо и нас не устраивало, что мы предложили, что было принято и сделано. Насколько хорошо было выполнено. И что мы предлагаем сделать в будущем. В целом был сделан отчёт о том, что сделал каждый отдел ОКП, каждая его комиссия, были произнесены фамилии многих сидящих в зале, в том числе и тех, кто недоработал, что и почему. Была представлена и программа нашей работы на следующий год и на перспективу, что ясно указывало на то, что мы не успокоимся, пока не будет сделано всё, что задумано.

Я умею говорить и делать доклады. Я не бубню и не проглатываю слова. Читаю с выражением и акцентами, читаю на зал, обращаясь непосредственно к сидящим там людям и даже задавая им вопросы. И когда я, будто сомневаясь, спрашиваю у зала: «… разве не так?», весь зал отвечает мне дружно: «Так!!»

Я спрашиваю: «Или это неправильно?» И зал в едином порыве провозглашает: «Правильно!»

«Хотим мы эnого или не хотим?», – спрашиваю я. И зал единодушно отвечает: «Хотим!!»

За то, что не всё сделано из намеченного, я взял вину на себя. Сказал: «Если не сделано, значит, я, лично я, недоработал. Значит, не был настойчив. Значит упустил». Не стал перекладывать ни на кого, хотя чаще всего не я был виноват в этом. Но это тоже произвело впечатление на людей. Они об этом потом говорили, выступая.

В общем доклад задал тон всей конференции. Она прошла под знаком резкой критики, значительно превосходящей мою. Люди не стеснялись назвать факты и имена, сколь бы звучными они не были.

Мне запомнилось одно выступление – Евгении Николаевны Верховской. Она руководила в ОКП детским отделом и в этом качестве проявляла деловитость, настойчивость и масштабность. Объем работы был огромен, но и круг её помощников был широк. Кроме того, что на этой работе проявлялись лучшие человеческие качества, надо было ещё любить детей. Я не имею в виду сюсюканье и поглаживание по головке. Я говорю о том, что в каждом вопросе, который решали люди в этом отделе и его комиссиях, ребёнок должен был быть на первом месте. А вот это постоянно противоречило законодательным актам советского правительства  и идеологическим установкам ЦК.

Я уже писал о трудностях при наборе воспитателей и пионервожатых в летний пионерский лагерь. Мы делали для детей таких работников бесплатные путёвки на все три смены, но они просили сохранить им на время их работы в лагере заработную плату в институтах, где они работали. Большинство институтов шло на это. Но каждый год у нас были стычки  с руководством двух трёх институтов. И труднее всего было в Институте геологии и геофизики, где директором был академик Трофимук. Женя Верховская в своём выступлении красочно рассказала р своём разговоре с Трофимуком. Разговор не получился, Трофимук её просто выгнал из кабинета. Зал возмущённо загудел. Раздались крики с мест: «Позор! Выгнать его из Президиума конференции!» Я даже подумал, что начнут скандировать: «Позор! Позор! Позор!»

Трофимук сидел красный, как рак. Я увидел, что и первый секретарь райкома КПСС В.П. Можин густо покраснел и беспокойно заворочался. Дело в том, что Трофимук баллотировался на избрание депутатом Верховного совета РСФСР от Новосибирского избирательного округа 12 марта 1967 года, т.е. буквально через 6 дней, и этот инцидент грозил ему потерей голосов.

Когда Трофимук начал выступать со своими оправданиями и извинениями, его чуть не согнали с трибуны. Это уже была катастрофа. Можин тоже выступил, но был осторожен, сказав, что для Трофимука этот эпизод нехарактерен, что он печётся о людях, и это могут подтвердить сотрудники его института. Всё же было видно, что народ не успокоился.

Я готовился отвечать на вопросы и выступать с заключительным словом, когда Можин подошёл сзади ко мне и, наклонившись к моему уху, тихо сказал: «Миша, скажи что-нибудь о Трофимуке. Прошу тебя, сделай что-нибудь…».

Моё заключительное слово приняли аплодисментами и не один раз. Про Трофимука я сказал так: «О разговоре академика Трофимука с зав. отделом ОКП Верховской. Был этот эпизод? Был. Неприятный? Безусловно. Но вот, я уверен, что в будущем он не повторится. Может быть, Андрей Алексеевич и Евгения Николаевна станут друзьями, а над этим злосчастным эпизодом они ещё не раз посмеются». Зал хохотнул, и напряжение спало.

После конференции Владимир Потапович Можин долго жал мне руку и благодарил. А вот Трофимук руки не пожал.

Конференция закончилась полным триумфом. Нашу работу высоко оценили все выступавшие. А при принятии решения об оценке кто-то даже крикнул:

–Надо им поставить «отлично»!

Я встал и казал, что нас вполне устроит оценка «удовлетворительно». На том и порешили.

Началось выдвижение кандидатур в пленум ОКП и ревизионную комиссию. Меня это мало интересовало, – я знал, что обсуждение будет деловым, и абы кого не изберут. Выборы проводил Гарик Платонов. Он кратко характеризовал каждого, кого мы предлагали. С места выдвинули ещё нескольких человек.

Тайное голосование и подсчёт голосов прошли быстро. Я вспомнил, что два года назад против моей кандидатуры было 15 голосов.  На это раз – только шесть, чему я очень удивился. Голосование прошло без неожиданностей. Гости – секретари райкома КПСС и председатель обкома профсоюза Купчинский были до конца. Стояли кучкой, о чём-то разговаривали.

А дальше произошло неожиданное. Обычно сразу оставались члены Пленума и выбирали Председателя. Причём Первой заседание Пленума проводил Председатель Обкома Профсоюза Парамзин. Только что избранный Председатель либо предлагает избрать заместителей председателя и членов Президиума, либо откладывает заседание Пленума на день, если у него не подобран состав. Так бывает, когда неожиданно кого-то не избирают. Но Председателя избирают всегда сразу.

А тут вдруг подошёл ко мне Можин и сказал: «Членов Пленума оставлять не надо. Сначала проведём заседание его партгруппы. Она и выдвинет все кандидатуры». А тебя я приглашаю на бюро райкома КПСС. Завтра к 10 часам утра.

Объединённый комитет профсоюза остался на время без Председателя. Ко мне подошли Платонов, Верховская, Рыжков и ещё много других людей, вошедших в новый Пленум, спрашивали в недоумении, в чём дело. Я говорил им о приглашении в райком партии. А что ещё я мог сказать.

Это было необычно. Значит, предвещало что-то не очень хорошее. Но собирать Пленум сейчас я уже не имел права. Решения Первого секретаря райкома КПСС не могло обсуждаться.

Продолжение следует

30-летний
  • mikat75

Академгородок, 1967. Пост 2. Подготовка к конференции

Глава Академгородок, 1967: Пост 1.
          
Начало книги см. главы:
Академгородок, 1959 (посты
1- 20),

Академгородок, 1960 (посты 1- 12),
Академгородок, 1961 (посты
1- 29),
                 Академгородок,
1962 (посты 1- 19),
                 Академгородок, 1963 (посты
1- 29),
                 Академгородок, 1964 (посты
1- 42),
                 Академгородок, 1965 (посты
1 - 62).
                 Академгородок, 1966 (посты 1 - 51).


Подготовка к отчетно-выборной конференции ОКП

 

Сразу после Нового, 1967 года мы начали готовиться к отчетно-выборной конференции. Это была уже вторая моя конференция. Первая прошла в марте 1965 г. Тогда я всё делал первый раз. Теперь у меня уже был солидный опыт.

Мне нечего было бояться, – я чувствовал себя уверенно. Вся наша команда работала дружно. Никаких провалов не было. А вот планы на будущее были большие. Я мог просто сесть и написать отчёт, поскольку знал абсолютно всё. Мне не нужны были никакие материалы. Тем не менее, я решил, что участие в подготовке доклада членов Президиума и Пленума ОКП, а также месткомов Институтов и служб Новосибирского научного центра может оказаться полезным. Всегда неплохо «сверить время» и обменяться мнениями. Поэтому я попросил приготовить краткие отчёты о проделанной работе всех членов Пленума и ОКП, а членов Президиума ОКП попросил написать более подробные отчёты. Каждого попросил написать, что им не понравилось в работе ОКП, как они хотели бы улучшить её и чем, на их взгляд нам следовало бы заняться в будущем.

В каждый местком Институтов и служб я направил письмо, где указал, чего в их работе, с моей точки зрения, им недоставало, какие недостатки в работе ОКП и в жизни Академгородка мне следует критиковать и какие меры для преодоления этих недостатков предлагать.

Затем я указал, какие негативные моменты в жизни и быте Академгородка (торговля, бытовые предприятия, учреждения культуры и образования, здравоохранение, транспорт, благоустройство, жильё и детские учреждения) нам следует преодолевать, опять же с моей точки зрения, и какие я предлагаю пути решения в будущем. Одновременно в письме содержалась просьба дополнить перечень недостатков и предложить свои методы решения проблем.

На всё про всё мы дали институтам один месяц. Они тоже готовились к своим отчётно-выборным конференциям, и я думаю, мы дали им немало пищи для обсуждения. Многие собрания проходили бурно. Выбрали много новых людей с идеями, которые горели желанием свои идеи реализовать. И делегатами нашей конференции были выдвинуты «зубастые» сотрудники, готовые бороться за справедливость. Выбрали тех, кто хотел видеть наш Академгородок красивым современным городом, удобным для жизни и работы.

Я просил каждый местком подумать и о кандидатурах в пленум ОКП. Он был предварительно нами намечен в количестве 75 человек. Именно столько нам было нужно, чтобы укомплектовать все комиссии ОКП.

Письма я подкрепил встречей с Председателями месткомов, где мы обсудили все вопросы подготовки к конференции.

За месяц до конференции я обладал обширной информацией. Среди массы критики и предложений, которые мы получили, были весьма дельные. Критики объединённого комитета почти не было. Зато было много критики по работе эксплуатационных служб СОАН, по благоустройству, по вопросам охраны труда и здравоохранению.

За две недели я написал часовой доклад, который зачитал на заседании Президиума ОКП. Кроме того, я отдал по 1 экземпляру доклада на изучение заместителям председателя СОАН Л.Г. Лаврову и Б.В. Белянину, а также вручил Первому секретарю райкома КПСС В.П. Можину и Председателю Советского райисполкома И.П. Мучному.

Через неделю у меня были замечания от Лаврова и Белянина. Они, главным образом, просили меня смягчить некоторые критические замечания в адрес их служб, предлагали свои решения проблем. У Можина и Мучного никаких замечаний не было. Я же непосредственно их не критиковал. Кроме того, я избегал идеологических вопросов. Не критиковал я и отделы райисполкома. А то, что предлагалось в докладе по работе эксплуатационных служб, в Исполкоме не могло вызвать возражений.

Я посоветовался с нашими комиссиями и обсудил с Лавровым и Беляниным их замечания по докладу. Мы нашли разумный компромисс, поэтому, оставив в докладе критическую часть, я немного видоизменил формулировки.

Это была большая работа. Но она была весьма плодотворной, так как закладывала основы будущей работы. Не думал я тогда, что делаю эту работу для другого. По-моему, не предполагали этого также ни Лавров, ни Белянин. Я вообще до последнего момента не ощущал, что назревает вмешательство внешних сил.

Продолжение следует

30-летний
  • mikat75

Академгородок, 1967. Пост 1. События начала года

Глава Академгородок, 1967: Пост 1



          
Начало книги см. главы:
Академгородок, 1959 (посты
1- 20),

Академгородок, 1960 (посты 1- 12),
Академгородок, 1961 (посты
1- 29),
Академгородок,
1962 (посты 1- 19),
Академгородок, 1963 (посты
1- 29),
Академгородок, 1964 (посты
1- 42),
Академгородок, 1965 (посты
1 - 62).
Академгородок, 1966 (посты 1 - 51).

 

1967 год начался, как обычно, с того, что Государственная комиссия по приёмке в эксплуатацию жилых домов, набравшая темп работы в конце прошлого года, никак не могла его сбавить и в новом году. Приёмка домов по плану 1966 года продолжалась чуть не до 15 января. Дома сдавались в основном в микрорайоне Б и в микрорайоне В в районе улиц Весенней и Цветного проезда. Кроме того, было закончено строительство крупноблочных домов  в микрорайоне В по Морскому проспекту. Пожалуй, такое количество домов в Академгородке не сдавалось никогда. Одновременно было построено несколько детских садов и яслей, и очереди в них сократились почти до нуля. Неуёмный главный инженер УКСа Анатолий Сергеевич Ладинский начал высказываться по этому поводу так: «Я же говорил, что мы запроектировали достаточное их количество, теперь они скоро начнут пустовать».

Мы привыкли к очередям в стране. К дефициту товаров. Привыкли стоять в очередях в магазинах. А уж когда «выбрасывали» дефицит, очереди становились километровыми. Привыкли к очередям на квартиры. В детские учреждения. Записывались в очередь на холодильник и стиральную машину. На автомобили стояли в очереди по многу лет. Без очереди уже и жизни не представляли. Школы работали в две, а то и в три смены. Их строительство никогда не успевало за ростом числа школьников. Если вдруг очередь сокращалась, искали причину почему. Это считалось неправильным. Если оказывалось, что очереди нет, значит, что-то было неправильно запланировано. Так что, в наших глазах социализм с его плановой системой всегда сопровождался наличием очередей. Заводы тоже работали в две, а то и в три смены. Недогруженных заводов быть не могло. Во все присутственные места были очереди: где больше, где меньше, но обязательно были. Кстати, и теперь ещё надо стоять в очередях там, где вращается маховик государственной власти:  в военкоматах и налоговых органах, в отделениях пенсионного фонда, и судах, в БТИ и автоинспекции…

Мы везде, где это было можно, изживали очереди и третьи (а то и вторые) смены. Но объяснить, что отсутствие очередей – норма жизни, таким людям, как Ладинский, было невозможно. Они мыслили не нормами удобства для людей, а нормами выгоды, рентабельности. Хотя рентабельность таких учреждений зашкаливала.

Было сдано здание ППО в микрорайоне Б, и туда переехала из квартиры профсоюзная библиотека. Софья Яковлевна Колотова, бессменная заведующая нашей библиотекой была счастлива.

– Наконец-то я дожила до самого счастливого дня в моей жизни, – говорила она со слезами на глазах.

Заканчивалось строительство здания КЮТа. Мы с Игорем Рышковым почти каждый день обсуждали его структуру, – какие лаборатории должны быть в его составе. Продумывали, каким оборудованием их начинить. Многое доставали в Институтах, которые, как правило, рады были с нами поделиться. Мы ещё и ещё раз рассматривали планировку каждой лаборатории, вносили изменения. Вчитывались в списки инвентаря и материалов. Институты отдавали нам отходы своих мастерских, и они были буквально золотыми россыпями. Чего там только не было, – и всё даром.

Игорь Фёдорович Рышков смотрел на меня своими добрыми глазами, казавшимися очень большими из-за толстых линз в очках, и как-то признался: «Мне так здесь хорошо! Я такой счастливый, что работаю здесь. Никогда не думал, что всё это богатство само будет плыть мне в руки

В 1967 году по нашей просьбе нам увеличили число ставок преподавателей, так что теперь нам не о чем было в этом вопросе беспокоиться. А преподавать в КЮТе желали многие, так что мы могли даже выбирать. Игорь Фёдорович был мастер по подбору кадров. Он находил таких же самоотверженных и немного чудаковатых людей, помешанных на создании моделей машин, приборов и ещё, бог знает, чего, но что страшно нравилось детям, привлекало их. И не просто привлекало, а завлекало, засасывало. И многие из них сохраняли эту фантастическую страсть к созиданию на всю жизнь. В то же время наши преподаватели смотрели, чтобы дети учились в школе хорошо. Дети знали, что плохие отметки в школе станут препятствием для их занятий в КЮТе.

Я знал, что происходит в каждом кружке, в каждой секции, сколько детей ходят в тот или иной кружок, клуб или секцию, чем занимаются. Хорош ли там преподаватель. Нравится ли там детям. Нравится ли родители тем, что дети ходят туда. Я сейчас говорю не только о КЮТе, но о работе с детьми вообще. В том числе и в детском секторе ДК «Академия», и в Отделе спорта ОКП. Знал, потому что интересовался, потому что мне это было небезразлично.

Я напомню, что постоянно держал в голове три задачи, которые я решал на протяжении многих лет: физическое развитие детей (спортивные секции), техническое творчество (или натуралистическое воспитание – окунуться в мир природы, чтобы познать её тайны и научится понимать её язык) и эстетическое (музыкальное, художественное, театральное) воспитание.

Эти задачи я поставил перед собой ещё в 1961 году, выступая в Академгородке вместе с член-корр. А.А. Ляпуновым на совещании детских работников СОАН. Это моё выступление было опубликовано в газете «Вечерний Новосибирск», и мне тогда показалось, что немногие мне поверили, что всё это у нас будет. По-моему, тогда многие посчитали меня фантазёром. Но вот же всё сбылось. Все задачи, поставленные тогда, были к этому времени решены. Я, правда, считал, что сделано не всё, что необходимо для всестороннего развития детей.

У меня было несколько очень трудных задач, над которыми я постоянно размышлял, рассматривал варианты решения, придумывал новые.

Предстояло решить вопрос с постоянным размещением детской музыкальной школы и Дома пионеров. Я уже несколько месяцев обдумывал варианты строительства.

Следовало подумать и о Доме молодёжи. Успех «Интеграла», работавшего в здании столовой, окрылял. Пора было ему ещё раз перебираться в более просторное помещение. Тем более, что, видимо, надо было его строить, а ещё следовало решить, каким путём. Просто так, как дом молодёжи, можно было построить, только получив решение правительства. Это было практически невозможно. Надо было придумать какой-нибудь обходной манёвр. Да и строительство – дело небыстрое. Если удастся найти приемлемое решение в 1967, – окончание строительства, в лучшем случае, можно было ожидать в 1970-1971 гг., а то и позже.

Мне хотелось построить и настоящий Дом культуры – большой комплекс, в котором нашлось бы место любому жителю Академгородка, были бы удовлетворены любые интересы.

Мне бы хотелось увидеть большой стадион с трибунами, Дом физкультуры с несколькими спортивными залами и залами здоровья. В залах здоровья должны были заниматься не спортсмены, а взрослые люди и не ради спортивных достижений, а для поддержания здоровья.

Как показала в скором времени жизнь, – эти мечты и планы оказались пустыми. В Объединённый комитет профсоюза пришли новые руководители, и эти вопросы их не интересовали.

Володя Немировский был поглощён планами использования Большого зала Дома учёных. Будучи одновременно и директором ДК «Академия», и директором Дома учёных, он стал центром притяжения всех, кто был в Академгородке связан с культурой во всей её многоплановости и многогранности. Обладая мощным интеллектом и незаурядными организаторскими способностями, он каким-то чудом успевал сделать всё, что требовалось, к нужному времени. С каждым, кто хотел, поговорить, – говорил. Просьбу любого, даже невыполнимую, – выполнял. Всё, что он делал, чего бы ни касался, было озарено каким-то внутренним светом. С каким бы вопросом к нему ни приходили, Немировский относился как значительному. И через пару минут, каждый понимал, что этот вопрос, действительно, является ключевым или может стать таким.

Своим бархатным голосом с неповторимыми оттенками, слегка заикаясь, он обволакивал собеседника, а его порой рубленые афористические фразы были предельно точны. Точны настолько, что если кто-то раньше собирался спорить, теперь просто прекращал даже попытки.

Его работа была настолько плодотворной, что я, несмотря на понятное беспокойство, даже прощал ему запойные срывы, которые, к сожалению, возникали всё чаще. Их причина мне осталась неизвестной, да я и не очень доискивался до неё. Пару раз я с ним говорил об этом. Говорил в лицо, что он может всех нас крепко подвести. Он в таких случаях молчал, понурив голову, и изредка бормотал что-то себе под нос. И обещаний никаких не давал.

В состоянии опьянения он до поры, до времени контролировал своё поведение во всём, кроме одного, – не мог остановиться и перестать пить. В таком состоянии он приходил к нам домой не один раз. Иногда я был дома, обычно это было часов в 10-11 вечера, иногда я был в командировке, и дверь ему открывала Любочка.

Как правило, он просил выпить, но мы ему не давали и укладывали спать, хотя он обычно долго не мог угомониться и звал меня куда-то. Однажды я решил пойти с ним, чтобы посмотреть, куда он меня зовёт. Сначала он привёл меня к какому-то дому, где его не приняли, сказав, ято они уже спят. Потом он привёл к дому Гали Ивановой. В комнате, которую она занимала, было много народу. Пели песни под гитару. Немировский спросил вина, но его не было. Тогда он присел куда-то в уголок и молча слушал.

Один раз, – как рассказывала Любочка, Немировский пришёл поздно вечером, а из одежды на нём были одни плавки. Где он оставил свою одежду он не понял. Выпить, как и всегда, она ему не дала. С трудом уложила спать на диван. Утром рано, пока ещё он не проснулся, она сходила к Толе Бурштейну в соседний дом и попросила какую-нибудь мужскую одежду. Разумеется, у Бурштейна размер одежды был меньше, чем у Немировского. Оставив дома одежду, завтрак и 100 грамм опохмелиться, она ушла на работу. Когда вечером она пришла домой, на столе лежала записка:

– Вам и всем Вашим друзьям полы мыть буду, и тем буду счастлив!

Володю было не остановить, – это я понимал тогда, понимаю и сейчас. И всё же, даже сегодня, когда я вспоминаю эти эпизоды и делаю их достоянием любого, кто прочтёт эти строки, я испытываю чувство грусти оттого, что не сумел спасти от самого себя этого удивительного человека с огромной душой, пожар в которой он заливал алкоголем.

Михаил Янович Макаренко провёл выставку Лазаря Эль Лисицкого в январе, а в марте-апреле должен был выставить работы Дмитрия Гриневича. На весну же или на осень он планировал провести первую персональную выставку Павла Филонова.

Не следовало забывать, что это был год пятидесятилетия Октябрьской революции. Об этом трудно было забыть, поскольку радио, телевидение и газеты только об этом и говорили. Мы решили к ноябрю открыть в Доме учёных выставку революционного плаката, взяв за основу замечательные плакаты Эль Лисицкого. Но самым удивительным было то, что он задумал организовать выставку Марка Шагала. Он сказал мне, что пишет ему письмо. У меня были большие сомнения на этот счёт. Не в том, что Шагал не согласится, а в том, что эту выставку разрешат власти.

– По-моему, ты преувеличиваешь наши возможности, – сказал я ему.

– Я верю в возможности академика Лаврентьева, – ответил он.

Несмотря на присущую ему практичность, он был мечтателем, и мне это импонировало. Я не отношусь к числу тех людей, кто на корню пресекает инициативы. Теперь, раздумывая над этим, полагаю, что Михаил Янович видел это и знал. А уж если он что-либо задумывал, он был неистощим на выдумки и неожиданные ходы, лишь бы добиться цели.

Я и не очень его отговаривал. Уж очень захватывающей была эта мечта – выставить Шагала. Потом я неоднократно заново проживал этот разговор. Если бы я всё же отговорил его тогда, не сидеть бы ему 8 лет в лагерях.

Но мы тогда об этом и не думали. У нас тогда выросли крылья, и мы пробовали их, взмахивая им и подпрыгивая, чтобы каждый раз взлетать всё выше и выше. И каждый раз эти прыжки-полёты удавались нам, и мы думали, что так будет всегда.

Взлетать каждый раз хоть немного повыше, чем в прошлый, – это была моя теория, я её не раз в минуты откровения излпгпл моим близким друзьям, и я полагал, что постепенно будет становиться всё лучше и лучше, если все, от кого это зависит, будут сдвигать наше проснувшееся общество к заветной свободе. Я полагал, что ещё не настал тот предел, до которого всё нам будет сходить с рук, если мы не будем действовать резко, не будем допускать ошибок.

Мы не были против советской власти и всё ещё верили в возможность построения коммунизма. Но мы хотели принимать участие пусть не в управлении, а хотя бы в дискуссиях на тему, правильные ли мы делаем шаги. И мы не требовали изменить идеологию или политику. Мы хотели, чтобы идеология стала более терпимой, допускала разные мнения. Мы не хотели равняться на мнение экскаваторщика, писавшего в своё время в газету, что он готов вычерпать из лужи, как лягушку, Пастернака. Нам нужен был свежий воздух, и Академгородок стал самым подходящим местом, где этот воздух появлялся. Куда его можно было доставить, зная, что им здесь будут дышать. Где его можно было вырабатывать, привлекая задыхающихся людей из столиц, где его уже не оставалась. Мы не думали, что скоро и у нас станет трудно дышать. Пока что, мы были в эйфории.

Начало 1967 года ничего плохого не предвещало. Напротив, Володя Немировский задумал провести в Академгородке праздник, какого никогда прежде здесь не было, ни по размаху, ни по содержанию. Он задумал масленицу. И начал её готовить. К этому было привлечено много людей – весь актив Дома Культуры «Академия» – Борис Половников (сценарий), Юрий Кононенко (оформление), артисты театра-студии … (роли). Он привлёк актив Институтов СОАН, у них были собственные сценарии. Он собирался арендовать лошадей, чтобы по улицам ездили тройки с санями. Он задумал построить праздничные киоски и договорился о торговле в них блинами со всевозможной начинкой, квасом и другими напитками, какими-то давно забытыми яствами.

Праздник масленицы уходит корнями в языческие времена, – проводы зимы и встреча весны. И он так и был задуман. Он и не мог в те времена напоминать о христианских традициях, поскольку тогда бы его не разрешили власти. Но он сохранял многое из дореволюционных ежегодных празднеств. А тогда он отмечался повсеместно. Главными традиционными атрибутами народного празднования Масленицы в России всегда были блины. И обязательное чучело Масленицы, которое потом сжигалось. И всевозможные забавы и демонстрация ловкости и силы. И катание на санях. И непременно гулянье и веселье.

Но был и некий скрытый смысл в возрождении масленицы в стране. Масленица всегда была символом уничтожения всего старого, дряхлого, обветшавшего, с тем, чтобы освободить место для нового, молодого, лучшего. Праздник был намечен на 19 марта.

В Театре-студии Арнольда Пономаренко шли интенсивные репетиции «Бориса Годунова», и Любочка после работы два раза в неделю мчалась в ДК «Юность». Она не очень хорошо чувствовала себя после операции. Лучше, чем раньше, но всё же – не совсем здоровой. Она старалась не думать об этом, преодолевая постоянное недомогание и боль.

В Институте катализа Любочка с нового года работала в лаборатории молодого талантливого учёного Гены Коловертнова. Который, с одной стороны, обладал огромной эрудицией, а с другой, – фонтанировал плодотворными идеями, за что сам был высоко ценим академиком Боресковым, директором Института.

Любочка давно хотела работать вместе с ним, но это было невозможно, пока он не защитил кандидатскую диссертацию. С нового года ему дали лабораторию.

Гена принял Любочку старшим лаборантом и вскоре оценил её знания и способности, а у неё была весьма хорошая голова и золотые руки, и был ею очень доволен, даже поговаривал о том, чтобы дать ей отдельную тему по разработке какого-то катализатора. Любочка шла на работу, как на праздник, а возвращалась окрылённой, и её рассказы о необыкновенном человеке и блестящем учёном я слышал от неё практически каждый день.

Аресты в Москве

 

          В январе 1967 года начались аресты людей, распространявших материалы о судебном процессе над Даниэлем и Синявским. Сначала арестовали Юрия Галанскова, который был другом Александра Гинзбурга, составителя машинописного альманаха “Феникс-66”. Была арестована и машинистка Вера Лашкова, печатавшая этот бюллетень, а также А. Добровольский, знакомый Галанскова и Гинзбурга.

Юрий ГалансковАлександр ГинзбкргАлексей ДобровольскийВера Лашкова
На фотографиях слева направо: Юрий Галансков, Александр Гинзбург, Алексей Добровольский и Вера Лашкова

          В их защиту 23 января прошёл митинг на Пушкинской площади в Москве, на котором задержали нескольких его участников. В тот же день арестовали и Александра Гинзбурга.

Продолжение следует