Category: наука

Category was added automatically. Read all entries about "наука".

30-летний
  • mikat75

Академгородок, 1967. Пост 4. Просто так на бюро райкома не вызывают




Глава Академгородок, 1967: Пост 1, 2, 3.



Начало книги см. главы:
Академгородок, 1959 (посты
1- 20),

Академгородок, 1960 (посты 1- 12),
Академгородок, 1961 (посты
1- 29),
Академгородок,
1962 (посты 1- 19),
Академгородок, 1963 (посты
1- 29),
Академгородок, 1964 (посты
1- 42),
Академгородок, 1965 (посты
1 - 62).
Академгородок, 1966 (посты 1 - 51).



Раздумья перед заседанием бюро райкома КПСС

 

Пожалуй, впервые в жизни я плохо спал ночью. Даже во сне в моей голове прокручивались какие-то картины событий, реальных и фантастических, которые стали известны райкому, что и явилось причиной моего вызова на бюро райкома.

Но никаких прегрешений я за собой не чувствовал.

– Может быть, где-то неосторожно высказался, – думал я.

Это вполне могло быть.

– Но где и когда?

– Откуда идёт? – был следующий вопрос, который я задавал себе. – От Обкома? Очень может быть. Я встречался с первым секретарём обкома Горячевым. Он иногда приходил на официальные мероприятия. Но никогда никаких разговоров с ним я не имел и никто никогда меня ему не представлял. Правда, иногда я ловил на себе его изучающий взгляд, и был этот взгляд недружелюбен. Слов обо мне или в мою сторону Горячев никогда не отпускал.

– Если моя кандидатура на должность Председателя с ним обсуждалась, он мог воспротивиться назначению. Тогда всё. Пиши, пропало.

Но моя должность не был номенклатурой Обкома партии. Она числилась за горкомом. Но они могли и перевести мою должность в обком… в прошлый раз меня ни Обком, ни горком КПСС не утверждали. Я утверждался на президиуме Областного Совета профсоюзов, но председатель Облсовпрофа мог заочно согласовывать меня в Горкоме или обкоме партии. Я хорошо знал, как строго следят партийные функционеры за кадрами, которые выдвигаются на руководящую работу в общественных организациях, да и в промышленности тоже.

А все же, может быть, какие-то нюансы в идеологической работе проскользнули. В докладе у меня ничего такого не было. Я никогда не произносил здравиц в честь партии или её вождей, никогда не провозглашал лозунгов, таких, как «Вперёд! К победе коммунизма!» Это некоторыми замечалось. Мне пару раз даже говорили об этом.

В разговорах со вторым секретарём райкома КПСС Р.Г. Яновским, а мы разговаривали довольно часто, иногда проскальзывала его озабоченность какими-нибудь острыми моментами в дискуссиях или выступлениями в программе «» и он говорил мне: «Вы там, это, поаккуратней». Я обычно на эту фразу никогда не отвечал, да и не уточнял, о чём он говорит. Мы никакой цензурой выступлений не занимались, даже не думали об этом. Наш художественный совет ДК «Академия», во главе которого стоял Поспелов, при просмотрах спектаклей никогда идеологических замечаний не делал. Он рассматривал только вопросы творческого характера.

– Может быть, что-то не так было в газете «За науку в Сибири»?

Её работу я курировал после того, как ликвидировали партком СОАН, и газета стала как бы непартийной - органом Президиума СОАН и Объединённого комитета профсоюза. Да нет. Мне бы сразу сказали, если бы был замечен хоть какой-нибудь ляп. Причём сказал бы не один человек, а несколько. Газету читают от корки до корки. Фельетоны Карема Раша, которые там появлялись на местные темы, не превосходили по остроте фельетонов, которыми мы зачитывались в «Литературной газете». Ну разве только чуть-чуть. Карем был крепким журналистом, и хорошо понимал, что можно, а за что немедленно разнесут в пух и прах.

Так что газету, как возможную причину вызова, я тоже отмёл.

Всё-таки было непохоже, что в моё дело вмешивались партийные органы. Мне бы кто-нибудь шепнул, потому что при утверждении мнение начальства знает много людей. Начальство само дела не ведёт, – на это у них есть инструкторы. А те обычно пробалтываются, желая показать свою значимость.

– Если не Горячев, то кто ещё? Обком профсоюза? Ну, нет. Он своего голоса не имеет. Будет поддерживать ту кандидатуру, какая угодна Сибирскому отделению АН. Значит руководство СОАН?

И вдруг мелькнула мысль:

– Антонов! Да-да, Антонов. Я не выполнил его просьбы организовать художнику Глазунову персональную выставку в Картинной галерее Дома учёных, и он затаил на меня зло. Он такой. И Лаврентьева настроит. Найдёт, что ему сказать плохого обо мне. Сам придумает и будет правдоподобно. А Михаил Алексеевич поверит. А, может быть, он наговорил про меня в райкоме от имени академика Лаврентьева. Вряд ли. Антонов – осторожный человек. И если он что-либо делает, – готовит основательно и тщательно. Я в этом убедился на заседаниях Президиума: после того, как Антонов стал зам. Главного учёного секретаря, все материалы к заседаниям были очень хорошо подготовлены.

Я вспомнил ещё один, совсем недавний эпизод.

Сибирское отделение АН готовилось к своему десятилетию. Отсчёт времени взяли с момента выхода Постановления правительства о создании СОАН. Поэтому считалось, что 10-летняя дата – середина 1967 года.

Готовиться к этому стали загодя. Один из важнейших вопросов – награждение орденами и медалями сотрудников СОАН. Обычно в ЦК устанавливалась квота – количество наград: столько-то Орденов Ленина, столько-то орденов Трудового Красного знамени, столько-то орденов Знак почёта и соответственно медалей за Трудовую доблесть и Трудовое отличие. Разрешили представить двоих и на звание Героя социалистического труда.

Мне, как Председателю профсоюзного комитета надлежало подписать эти списки. За несуществующий партком их подписывал Анатолий Илларионович Ширшов. В их составлении я не принимал никакого участия, и когда они попали ко мне на подпись, я их внимательно посмотрел и подумал над ними.

Я нашёл там и себя: меня представили к ордену Знак почёта.

Но что мне бросилось в глаза, так это то, что главный инженер УКСа Анатолий Сергеевич Ладинский представлен на орден Ленина. Мы считали его главным виновником всех трудностей, которые испытывали жители Академгородка в первые годы его существования. Я писал, что было даже принято решение о снятии его с работы «по требованию профсоюза». Правда, потом мы это решение отменили, хотя наше мнение о его ответственности не изменилось. И вдруг мы видим представление к ордену Ленина. Я ещё раз внимательно перечитал список. По большому счёту у меня были и другие замечания. Кого-то я бы представил на более значимую награду, кого-то на менее значимую.

Но поднимать шум по поводу списка я не собирался. В основном он составлялся по институтам в пределах выделенных им квот. Но дать орден Ленина Ладинскому?

Я поехал к Ширшову. Высказал свои претензии. Он поддержал меня, и мы попросили по телефону аудиенции у Михаила Алексеевича. Мы приехали в Институт гидродинамики. Говорил я. Михаил Алексеевич со своей неизменной указкой ходил по кабинету. Молчал. Что-то обдумывал. Потом сказал.

– Хорошо, мы посоветуемся.

Вечером того же дня Лаврентьев снова позвал нас к себе.

– Мы посоветовались, – сказал он, – и решили оставить всё, как есть.

Ширшов, не произнеся ни слова, взял ручку и подписал.

– Хорошо, Михаил Алексеевич, сказал я и тоже подписал списки. Мы хорошо знали, с кем советовался академик Лаврентьев. Его главным советчиком была его жена – Вера Евгеньевна. А Ладинский был её близким другом.

Мог ли сыграть какую-нибудь роль этот эпизод? Сам по себе, вряд ли. Но, наложившись на измышления Антонова по моей персоне, он мог усугубить ситуацию. Пусть я подписал списки, но ведь я же проявил строптивость!

Так что здесь у меня было два серьёзных прокола. В то же время я не мог удовлетворить просьбы Антонова, – это было принципиально невозможно. Художник Глазунов не должен был у нас выставляться в Картинной галерее. Второго прокола, конечно, можно было избежать, поскольку я предвидел конечное решение академика Лаврентьева. Но я посчитал важным довести до него мнение профсоюзного комитета. Так или иначе эти два эпизода заставили меня сомневаться в отношении ко мне академика Лаврентьева, и это меняло дело.

Если бы меня не рекомендовали на новый срок по решению партийных органов, можно было бы искать защиты у Лаврентьева. Он бы отстоял. Но если меня не захотел сам Лаврентьев? ...

Бороться было не с кем. С Лаврентьевым не поборешься, да я и не хотел. Я относился к нему с глубоким уважением.

Когда я пришёл к выводу, что Можин действует по инициативе Лаврентьева, я сразу понял, что моей работе в профсоюзах конец.

Меня всегда считали протеже Лаврентьева, хотя я им не являлся. И я никогда не опровергал этого мнения. От меня стало возможным освободиться, как только этого захотел сам Лаврентьев.

– Будет ли у меня поддержка на бюро райкома? Вряд ли.

Не знаю, как Можин, но Яновский был этим безусловно доволен. Я для него был препятствием, поскольку стоял между райкомом и Домом культуры, между райкомом и Домом учёных. Я не позволял им вмешиваться в их работу. Я не позволял им там командовать. Им многое не нравилось в работе ДК и ДУ, но через меня они перепрыгнуть не могли. И не могли командовать Владимиром Ивановичем Немировским. Они пытались, но не смогли поставить во главе ДК своего человека. Не смогли дотянуться и до Картинной галереи. Говорить с Михаилом Яновичем Макаренко об искусстве они тоже не могли, поскольку он был профессионалом, любил и понимал живопись, а они были профанами.

А вот Дом культуры и Дом учёных теперь, если мне придётся уйти, будут перед Яновским беззащитны. Да и за «Интеграл» я был не очень спокоен. Там раньше такую же функцию защиты не раз и не два выполнял академик Воеводский, а две недели назад он скончался, и, если не будет и меня, Анатолия Израилевича Бурштейна защищать уже будет некому.

Мысли возникали и исчезали. Потом снова появлялись.

– Будут ли у меня самого защитники, там – на бюро?  Прикинем. Оба секретаря будут против меня, а Володя Караваев, третий секретарь райкома, промолчит. Промолчит и Председатель Исполкома Мучной. Он будет поддерживать мнение Первого секретаря, считая его за мнение партии. Что касается других членов бюро, здесь надежды на их поддержку почти не было. Правда, Анатолий Илларионович Ширшов – тоже член бюро, но если он будет знать, что была просьба Лаврентьева о замене меня на кого-то другого, выступать против него он не будет. Грустно всё это. Помощи ни от кого ждать нечего. Вот это и был мой окончательный вывод. Приходилось рассчитывать только на себя.

Утром я пошёл в райком партии на заседание бюро. Не хотелось думать о том, что меня могут не порекомендовать. Ясно было только одно: мне предстояло узнать что-то важное, в этом я не сомневался. Иначе бы не вызвали.

 

Продолжение следует

Был молод я
  • mikat75

Академгородок, 1966. Пост 51. Подведём итоги

Начало главы Академгородок, 1966:
           Посты
1-10, 11-20, 21-30, 31-40, 41, 42, 43, 44, 45, 46, 47, 48, 49, 50.

Начало книги см. главы:
           Академгородок, 1959 (Посты
1-20), 

           Академгородок, 1960 (Посты 1-12),
           Академгородок, 1961 (Посты
1-29),
                            Академгородок,
1962 (Посты 1-19),
                            Академгородок, 1963 (Посты
1-29),
                            Академгородок, 1964 (Посты
1-42),
                            Академгородок, 1965 (посты
1 -62).

Конец 1966 года. Я подводил итоги и не думал, что это конец

Заканчивался 1966 год. В марте следующего года Объединённому комитету профсоюза предстояло переизбираться, но я не раздумывал, – я собирался продолжать работу в профсоюзном комитете. Тем не менее, надо было писать доклад и отчитываться. Так или иначе, а итоги надо было подводить.

У нас сложилась великолепная команда. Месткомы институтов не имели никаких нареканий на нашу работу. Наш авторитет был высок, как никогда раньше. Мы многое сумели сделать, но ещё больше было задумано. Сдававшийся в эксплуатацию большой зал Дома учёных на 1000 зрительских мест и хорошей театральной сценой открывал перед нами большие возможности. Мы теперь могли приглашать большие коллективы и музыкальные, и драматические, и эстрадные. И на 1967 год была создана обширная программа.   

Директор Дома учёных Владимир Иванович Немировский (он совмещал и пост директора ДК «Академия») готовил абонементные концерты симфонического оркестра Арнольда Михайловича Каца.

Киноклуб «Сигма» готовился освоить большой зал Дома учёных для показа шедевров мирового кино. С только что созданными фильмами стремились к нам приехать режиссёры кино для предварительного показа и обсуждения.

Симфонический оркестр и оркестр народных инструментов готовили свои программы.

В профсоюзной музыкальной школе училось более 300 детей. Не знаю, сколько точно, но уж не меньше двух сотен учились в детской художественной школе. Несколько сот детей занималось в спортивных секциях. Начал работать и детский симфонический оркестр под управлением Эдуарда Михайловича Левина. Пользовался большим успехом клуб «Старшеклассник», созданный Ниной Михайловной Козловой. Там одновременно занималось до 700 детей.

Детский сектор Дома культуры «Академия» под руководством Нины Михайловны Козловой шёл от одного рубежа к другому, и всё большее число детей вовлекалось в кружки и клубы, становились участниками детских оркестров и театрального детского  коллектива «Клит».

Большие планы были у Михаила Яновича Макаренко. В 1967 году должна была состояться выставка Павла Филонова. Его работы давно уже нигде не выставлялись. Картинная галерея за два года приобрела славу у любителей живописи как галерея авангардного искусства, которая не боится показывать картины, закрытые в спецхранах музеев или оставшиеся у вдов, тщетно пытающихся организовать хоть какой-нибудь показ великих произведений их умерших мужей.

Большим успехом пользовался ежемесячный лекторий в ДК «Академия» «Человек и время», где выступали известные учёные и общественные деятели по проблемным вопросам нашей жизни.

Бурлила жизнь в кафе-клубе «Интеграл». Дискуссии, которые там проходили, были весьма остры, но Президент клуба Анатолий Израилевич Бурштейн умело держал планку: предельно остро, но ничего антисоветского. Он знал, что в аудитории всегда сидят наблюдатели от партийных идеологических органов. Догадывался и о наличии «стукачей» в Правительстве Интеграла.

У нас начала создаваться Школа современного (бального) танца под руководством весьма активного руководителя Школы Геннадия Малькова. Он со своей партнёршей Александрой Шестаковой успешно выступали на всесоюзных соревнованиях по современному танцу, а в промежутке между соревнованиями вели Школы. Александра Шестакова вела такую Школу в ДК «Юность».

В Доме учёных Геннадий уже занимался с фанатами танца в недавно сданном большом хореографическом классе на втором этаже Дома учёных.

Должен сказать, что это было время, когда любительские школы, или клубы бальных танцев появились и в Москве, и Ленинграде, и во многих городах. Отношение идеологических блюстителей к ним было, мягко скажем, прохладное. Им казалось, что и танцы слишком вольные, и одежда слишком фривольная. Тем не менее, это движение ширилось, тем более что лучших танцоров стали показывать по телевизору.

Мы всячески содействовали развитию этого красивейшего вида спорта, каковым он и стал впоследствии. Но пока что в 1960-е годы бальные танцы числились «за другим ведомством» – ими занимались наши работники культуры.

Театр-студия Арнольда Пономаренко готовила к постановке «Бориса Годунова». Теперь первый акт ставился по пьесе А.С. Пушкина, а второй – по Константину Толстому.

Активно работал детский отдел ОКП. Его твёрдо взяла в свои руки и вела Евгения Николаевна Верховская. К 1967 году исчезли очереди в детские сады и ясли. Программа их строительства была полностью под нашим контролем, да и выдачу направлений члены детского отдела строго контролировали. Был построен родильный дом с современным оборудованием. Особое внимание уделялось лечению детей.

Заканчивалось строительство здания, в которое должен был въехать Клуб Юных Техников. Поскольку и академик Лаврентьев, и главный инженер УКСа Ладинский именовались там не иначе, как «дедушками», у меня не было сомнений в том, что здание, построенное как «Лаборатория вспомогательных процессов Института Гидродинамики», будет передано именно КЮТу. Игорь Фёдорович Рыжков, директор КЮТа глядел на меня влюблёнными глазами и готовился к переезду.

На стадионе спортклуба СОАН успешно функционировал Дом физкультуры, под руководством Ермакова, а рядом к зиме 1966-1967 гг. начала функционировать конькобежная база, построенная как «Склад Вычислительного центра СОАН». Теперь было место, где выдавали коньки напрокат и где можно было погреться.

Я был доволен работой спортивного отдела в целом и его руководителем Игорем Михайловичем Закожурниковым, а также его энергичным и никогда не унывающим помощником Эдиком Падалко. Огромную помощь оказывал и Станислав Борисович Горячев, громкоголосый, но очень деятельный и справедливый защитник спорта в Академгородке.

Нам удалось добиться в Госплане РСФСР увеличения ассигнований на строительство жилья, детских учреждений, корпусов больницы, магазинов и предприятий соцкультбыта, и теперь в первый год новой пятилетки строиться жилья и соцкультбыта стало много больше, чем раньше.  Очередей на жильё уже практически не было, как и очередей в ясли и детские сады. Школьники начали заниматься в одну смену. А в декабре государственная комиссия приняла в эксплуатацию торгово-бытовой комплекс (ТБК) в микрорайоне «Б» на Золотодолинской улице. Там был спортзал, где я планировал создать секции для занятий детей. А из помещения столовой сделать уютное молодёжное кафе. И подготовку к этому мы уже начали.

В профсоюзном комитете теперь было много путёвок, считавшихся дефицитными. Мы обменивали путёвки в Сочи, имевшиеся у нас в изобилии, на любые другие. Теперь уже нас находили профсоюзные комитеты различных предприятий, предлагая в обмен на наши путёвки санаторное лечение желудочно-кишечных и других заболеваний в здравницах страны. Я помню, что показатели заболеваемости в Академгородке постоянно улучшались, что было связано с улучшением условий труда и жизни людей, профилактической работе Медико-санитарного отдела СОАН с населением. Мы рассматривали каждую жалобу, поступающую к нам, следили за культурой отношения медицинского персонала к больным.

Меня мало волновали вопросы движения за коммунистический труд. Они еле теплились, но никто не мог бы поставить мне в упрёк их слабое развитие. Это были нежизненные вопросы, не имевшие никакого отношения к подлинной науке. Но вот, чем мы могли помочь, мы занимались, – вопросы охраны труда и техники безопасности были в нашей повестке дня постоянно.

У меня был замечательный помощник – Первый заместитель Председателя МКП СОАН Гарик Платонов, мой близкий друг и соратник. Мы понимали друг друга с полуслова, и никогда в отношениях между нами не возникало трещинок или недомолвок. И у нас всё получалось, даже самое трудное, хотя приходилось придумывать многоходовые комбинации и реализовывать их. Некоторые даже считали, что я порой иду сложным путём к решению каких-то вопросов, но, перебирая в памяти, решения, которые приходилось принимать, я и сегодня убеждён, что других путей их решения тогда не было. Это было интересно и увлекательно: ставя перед собой какую-то цель, мы разрабатывали программу, которой и следовали, внося в неё на ходу изменения, если это требовалось. Большое значение имела и интуиция, и тут мне Гарик полностью доверял.

В условиях академического «двора» с приближенными лицами, в условиях влияния академических жён, которые всегда были в курсе абсолютно всего. К сожалению, «приближённые лица» часто преследовали свои личные интересы и подавали в начальственное ухо лживую информацию, а «академические жёны» имели свои взгляды на многие вопросы, особенно вопросы морали и культуры. У них были фавориты и люди, которых они терпеть не могли. Беспристрастными они точно не были.

Наибольшее  влияние на своих мужей имели Вера Евгеньевна Лаврентьева, Ариадна… Соболева и Ольга Николаевна Марчук. Возможно, и другие жены академиков оказывали сильное влияние на решения, принимаемые их мужьями, но я об этом знаю крайне мало, а писать могу только о том, что лично знаю, в чём уверен и что мне запомнилось.

В этом кратком резюме по итогам 1966 года, счастливейшего года в моей жизни, я многого не коснулся. Просто, чтоб не повторяться, поскольку об этом уже писал.

Я не ставил себе целью перечислить все достижения Объединённого комитета профсоюза и его учреждений – кружков, клубов, школ, секций, о которых раньше писал.

Я не ставил себе целью написать обо всех людях, которые работали вместе с нами или рядом с нами. Я писал только о некоторых. Подавляющее большинство из них не были помощниками, они были соратниками.

Это были наши годы. Это было наше время. Это было место, которое мы сами создали. Оно стало таким, каким мы хотели его видеть. Жить в нём стало интересно. Жизнь наполнилась новым смыслом.

Мы уже не были желторотыми юнцами. Мы всё понимали и во всём разбирались. В наше время не было баррикад, и мы не выходили на запрещённые митинги, которых тоже не было. Ещё свежи были в памяти репрессии 30-50-х годов. Да и при Хрущёве посадить было нетрудно, что и делалось. Вскоре оказалось, что и во времена Брежнева сажали за милую душу.

Тем не менее, мы боролись, делая жизнь такой, какой мы хотели её видеть. И не подумайте, что это было просто. Мы твёрдо знали, что можно и что нельзя, и постоянно своими действиями сдвигали границу между «можно» и «нельзя» в сторону «нельзя», расширяя область «можно».

Возможно, некоторые нас назовут конформистами, скажут, что мы играли по правилам, установленными сильными мира сего. Думаю, что это не так. Да, мы хорошо знали эти правила. И, как призывал Остап Бендер, свято чтили уголовный кодекс. Мы учитывали возможность реакции властей на наши действия. Поэтому мы помалкивали, не допускали неосторожных высказываний, чтобы не давать пищу «стукачам» и не давать возможности предотвращать наши действия. Но мы знали, что наша команда нравится далеко не всем, а многие относятся к нам с известной подозрительностью.

И не думайте, что нам не противодействовали. Партийные собрания Институтов СОАН всегда стояли на страже, придерживаясь самых консервативных взглядов. Бдительные члены партии сигнализировали в райком и обком о каждом случае проявления инакомыслия или просто намёка на него. А «стукачи», о существовании которых мы прекрасно знали, записывали всё, что говорилось, и передавали в КГБ. Работать в таких условиях было непросто. Но мы работали.

Мы создали удивительную систему, в которой появились и выросли люди, думающие так же, как мы. А некоторые, принимая появившиеся вольности, как результат изменения системы в стране, раскрепостились настолько, что позволяли себе открыто высказываться по болевым точкам страны, каковых тогда было очень много. Не только на «кухнях», но и в открытых дискуссиях.

Мы были не единственными, кто это делал. Вспомним публичные выступления будущего академика А.Г. Аганбегяна, социолога Т.И. Заславскую, тоже будущего академика. Вместе с нами работали академики А.Д. Александров, Л.В. Канторович, В.В. Воеводский, но они были осмотрительны и высказывались осторожно. Но видите, чтобы перечислить, кто так поступал, хватило пальцев одной руки. Их, на самом деле, было мало. Например, академик Г.И. Будкер был осмотрителен и высказывался только в приватных разговорах или когда был уверен, что рядом только «свои». Большинство директоров институтов помалкивали. Они, как и академик Лаврентьев, на первое место ставили интересы науки, даже если проштрафившиеся люди высказывали взгляды, несовместимые с официальными. Они пытались вывести молодых учёных из-под тяжёлой карающей длани партийных боссов.

А вот, например, академик А.П. Окладников ничего такого себе не позволял. А если высказывался, то проповедовал ортодоксальные взгляды. Академик А.А. Трофимук (директор Института геологии и геофизики), как и член-корр. Пруденский (директор Института Экономики СОАН) в области идеологии были ярыми реакционерами. Это и понятно – оба перед приходом в СОАН поработали в «системе». Академик Трофимук несколько лет был главным геологом Главнефтеразведки Миннефтепрома СССР, а член-корр. Пруденский был в 1955 - 1958 гг. – заместителем председателя Государственного комитета Совета Министров СССР по вопросам труда и заработной платы. Правда, в июне 1966 года Пруденский по болезни оставил пост директора Института. Назначение директором члена-корр. Абела Гезевича Аганбегяна весьма ободрило всех нас. Мы слышали его публичные выступления, где он резко и нелицеприятно критиковал экономическую систему страны, рассказывал об удивительных случаях бесхозяйственности.

Академик Г.И. Марчук никогда себе не позволял высказывать взгляды, отличные от официальных. Он был ловким и хитрым. И я снова не могу отказаться от эпитета, который уже употреблял по отношению к нему – он был угодливым. Снова напомню, что про Марчука ходила такая байка: «Гурий Иванович Марчук придумал новую единицу угодливости – один гурий. У самого Марчука показатель угодливости равен двум гуриям». Конечно, он был особенно угодлив перед нужными людьми, необходимыми для своей карьеры. Я видел, как он ведёт себя на заседаниях Президиума СОАН. Но и в повседневной жизни Марчук говорил мягким елейным голосом, как бы входя в положение собеседника. За словами же у него всегда крылся определённый замысел. Они только скрывали его суть.

Знал, что Марчук в хороших отношениях с обкомом. Михаил Алексеевич не раз и не два посылал его к Горячеву вместо себя, полагая, что Марчук лучше него договорится с Горячевым по каким-то вопросам, требовавшим присутствия руководства СОАН в кабинете Первого секретаря обкома КПСС. Между тем, сотрудничество Марчука и Горячева впоследствии переросло в тесное взаимодействие и сыграло огромную роль в отстранении академика Лаврентьева от всех дел в СОАН и возвышении Марчука.

Но вернусь снова к особой ауре Академгородка и к тем, кто её создавал. Естественно, приезжие артисты, музыканты, режиссёры встречались не с Марчуком и Трофимуком, а с теми, кто ходил на встречи с ними, а потом опекал их, как гостей, показывал Академгородок. Но из именитых нельзя не упомянуть В.В. Воеводского и Г.И. Будкера, Л.В. Канторовича, А.А. Ляпунова и А.Д. Александрова. Но и других «опекунов» у нас было довольно много. После встреч и концертов мы не оставляли наших гостей одних в гостинице. Мы сделали постоянным ритуалом то, что гости зазываются к кому-нибудь домой, «на кухню», где за рюмкой чая беседа продолжалась, и цензурных ограничений там уже не было. Гость расслаблялся и был чрезвычайно рад, что, вот, есть на свете места, где он может чувствовать себя совершенно свободным и говорить обо всём, о чем только пожелает. Всё-таки самоцензура, присущая нам всем в то время, создавала определённое стрессовое состояние. Избавиться от стресса хоть на какое-то время, не чувствовать на себе его гнёт, – было счастьем.

На этих посиделках завязывались знакомства, и начиналась дружба, сохранявшаяся годы и десятилетия. Уезжая, гость знал, что у него в Академгородке остаются друзья. И он стремился приехать сюда ещё и ещё раз.

Не удивительно, что в столицах заговорили об особой ауре Академгородка, которая, и на самом деле, была. Не было в Академгородке так душно, как в других городах, и, прежде всего, в столицах. И оттепель, у нас продолжалась, в то время как других местах, в т. ч. и в столицах, уже наступили заморозки, объявленные ещё Хрущёвым.

Видимо, райкому КПСС было приказано кончать с этим. Обком же с Горячевым во главе уже давно бы это сделал, если бы мог. Но вот, они решили, что время наступило. И в течение следующих двух лет всё, что создавалось нашими руками, было разгромлено.

Но память об этих годах осталась. Правда, сейчас больше пишут о том, как громили. Но уходящее поколение моих сверстников помнит не только о разгроме, но и о том, как было до него. Хотя воссоздать на бумаге эту обстановку весьма трудно. Многие написали о том, что им было близко. Кто об «интеграле», кто о киноклубе «Сигма», кто о работе с детьми, кто о симфоническом оркестре.… Но общего полотна не получилось. И это понятно.

Я попытался показать картину социальной и культурной жизни Академгородка в целом, но получилось у меня или нет, не знаю. Здесь, видимо, надо пользоваться художественными средствами, быть писателем или драматургом. Но это не ко мне. Я только летописец. Да и то, пишу не по горячим следам, а на склоне лет. Правда люди того времени ярко стоят у меня перед глазами, молодые, полные сил и веры в будущее – своё и страны.

Зато пишу правду. Ту, которую видел и о которой знаю не из чужих уст.

И я ещё раз хочу подчеркнуть. Значимость Академгородка определялась наукой. Академик Михаил Алексеевич Лаврентьев – создатель Академгородка, и для меня его имя священно. Но не наукой единой жив человек. И не одни учёные жили в Академгородке.

Жизнью можно назвать существование человека, если удовлетворяются его многочисленные и многогранные запросы, в том числе т в области его материальных и духовных запросов, весьма далёких от научных интересов.

И, я уверен, не было бы в Академгородке крупных научных достижений, если бы не удовлетворялись здесь, не только научные запросы, не только материальные потребности, не только социальные требования, но и проблемы душевного голода. А в стране Советов это была, пожалуй, самая крупная проблема. Ибо душа человеческая не терпит голода и не выносит насилия. Мы кормили её и раскрепощали. Отсюда и благодарность человеческая, отсюда и ностальгические воспоминания о том времени. Отсюда и память. Память душ.

Теперь я перейду к последней фазе жизни культурной республики СОАН. К её разгрому. Это не означает, что всё было разгромлено до основания. Основа, заложенная в эти годы, осталась. Остались традиции, которые было трудно искоренить. Осталась память.

Разгром начался с меня. Впрочем, обставлено это было тихо и вполне пристойно.

Другие важные события конца 1966 года

В мире было весьма неспокойно. 13 декабря авиация США впервые начала бомбить Ханой, столицу Северного Вьетнама. Они думали, что этими бомбардировками сломят волю правительства Северного Вьетнама к сопротивлению. Эти бомбардировки затянули войну ещё на несколько лет, но привели, в конце концов, к серьёзным конфликтам внутри США, где возникло антивоенное движение.

И ещё одно событие незаметно произошло в декабре 1966 года. Событие, ставшее важной частью правозащитного движения в СССР, Белая книга (сборник документов), написанная Александром Гинзбургом о процессе Даниэля и Синявского, была издана за рубежом. Скоро её прочтут тысячи людей в СССР, и она всколыхнёт общество. Гинзбург будет арестован в январе 1967 года и станет участником не менее громкого политического процесса. В защиту его и других обвиняемых по «делу четырёх» выступят многие деятели культуры и учёные страны. Не обойдётся и без учёных Академгородка.

«Процесс пошёл», – как сказал впоследствии последний Генеральный секретарь КПСС М.С. Горбачёв. Правда, совсем не об этом. Но свободомыслие в стране Советов росло, и всё большее количество людей его исповедовали. И они не желали, чтобы ими управляли тоталитарные правители.

Продолжение следует

Был молод я
  • mikat75

Академгородок, 1966. Пост 50. Ударные волны разрежения в жидкости

Начало главы см.: Посты 1-10, 11-20, 21-30, 31-40, 41, 42, 43, 44, 45, 46, 47, 48, 49.
Начало книги см. главы: Академгородок, 1959 (1-20), 1960 (1-12), 1961 (1-29), 1962 (1-19), 1963 (1-29), 1964 (1-42), 1965 (1 -62).




открытие ударных волн разрежения в жидкости

В декабре 1966 года я в основном закончил проведение экспериментов по кипению взрывного характера жидкости при снятии с него давления. При этом наша группа с помощью высокоскоростной камеры произвела измерения движущейся границы двухфазной среды и темной полосы движущейся впереди этой границы. Я заявил тогда, что она не может быть ничем иным, кроме как фронтом волны разрежения в жидкости, которая приводит к сбросу давления в жидкости и фазовому переходу.

zeldovichОбразование ударных волн разрежения в жидкости было предсказано академиком Я.Б. Зельдовичем еще в 1945 г., и я знал об этом, поскольку это было упомянуто в весьма объемной книге «Физика взрыва», которая в течение многих лет была моей настольной книгой.

Об этом я доложил на семинаре Института, где заявил об этом в присутствии многих ученых, включая слен-корреспондента С.С. Кутателадзе, д.т.н. (впоследствии академика) В.Е. Накорякова и др.


Академик Б.Я. Зельдович

KUTATELADZE_Samson_Semenovich2Член-корреспондент С.С. Кутателадзе,
будущий академик

         Я помню, многие тогда высказали сомнения, в т.ч. и академик С.С. Кутателадзе в связи с тем, что общепринятым мнением среди ученых тогда было мнение о невозможности существования ударных волн в жидкости. Я отстаивал другую точку зрения, заключающуюся в том, что при определенных условиях ударные волны в жидкости могут существовать.

звонок Нины Малых

Через несколько лет, когда я работал в Институте прикладной физики, мне позвонила Нина Малых, работавшая ст. лаборантом в моей группе в Институте теплофизики СОАН. Она по-прежнему там работала, хотя сразу после моего ухода из института теплофизики группа была расформирована, и Нину перевели в другую лабораторию.

Она была очень взволнована и сообщила мне, что в институте принято решение послать в Патентное ведомство СССР документы на регистрацию открытия ударных волн разрежения в жидкости и что среди авторов открытия нет ни ее, ни меня.

Нина обратилась ко мне, как к руководителю группы с просьбой обратиться к академику Кутателадзе с просьбой восстановить справедливость, а в случае его отказа обратиться в Патентное ведомство с протестом.

Признаться, мне в то время было не до споров с Самсоном Семеновичем Кутателадзе и, тем более, не до борьбы с ним и с СОАН, которое бы без всяких сомнений вступилось бы за него. Так я и сказал Нине, предоставив ей право бороться за наш приоритет.

Нина Малых никогда не могла простить мне отказа от борьбы.

Мне в ту пору было все равно. И, вообще, мало ли что я упустил в жизни. Я и сейчас не жалею о том, что не я получил диплом на открытие.

NakoryakovЕще через несколько лет, в 1980 году, заявка на открытие была утверждена. В списке авторов открытия были и академик Кутателадзе, и д.т.н. Накоряков, и молодые ученые из Института теплофизики братья Борисовы – Анатолий и Александр.

Будущий академик В.Е.Накоряков

          Как записано в Постановлении об утверждении открытия, их приоритет был зафиксирован в части экспериментального обнаружения явления в жидкостях, приоритет был установлен по дате утверждения отчета Борисова Ал. А. и др. «Распространение возмущений вблизи критической точки жидкость – пар». Отчет №933 Института теплофизики СО АН СССР, Новосибирск, 1979.

Были также включены в список авторов: академик Я.Б. Зельдович, предсказавший теоретически возможность создание ударных волн разрежения в жидкости, и доктора технических наук А.Г. Иванов и С.А. Новиков, открывшие ударные волны разрежения в твердых телах.

Братья получили также премию Ленинского комсомола в 1982 году за работу «Экспериментальное обнаружение ударной волны разрежения вблизи критической точки жидкость — пар». Видимо им и была передана моя установка и мои результаты. Я никогда не говорил им о том, что на самом деле я открыл это явление, исходя из того, что они, как молодые сотрудники, могли и не знать о моих докладах на семинарах института теплофизики. Вот академики Кутателадзе и Накоряков всё знали, но проявили явную научную нечистоплотность.

Впоследствии я не раз встречался с Анатолием Алимпиевичем Борисовым. Он защитил кандидатскую и докторскую диссертации. Уже будучи заведующим кафедрой газодинамических импульсных устройств в НГТУ (тогда НЭТИ), я пригласил его профессором по совместительству читать лекции студентам по теплофизике.

Потом я встретил его в Хьюстоне, где он работал в какой-то нефтяной компании, а затем в компании, созданной в США Алексеем Андреевичем Жирновым, которая создает камеру сгорания повышенной эффективности и экономичности и где до недавнего времени работал Володя Штерн, создавший теоретические основы камеры сгорания нового типа, подтверждённые экспериментом. Он конечно теперь не Володя, а Владимир Николаевич, доктор физико-математических наук, профессор, автор толлько что ихданной монографии ""

текст открытия

Диплом N 321

Заявка № ОТ-10012 от 30.01.79 / ОТ-10353 от 31.10.80

Авторы открытия

А.Г. Иванов, д.т.н., С.А. Новиков, д.т.н.,. Ал.А. Борисов, к.ф.-м.н., Ан.А. Борисов, акад., Я.Б. Зельдович, акад., С.С. Кутателадзе, акад. В.Е. Накоряков, д.т.н.

Название открытия

ЯВЛЕНИЕ ОБРАЗОВАНИЯ УДАРНЫХ ВОЛН РАЗРЕЖЕНИЯ

Приоритет открытия: 25 апреля 1961 г. – в части экспериментального обнаружения явления в твердом теле (установлен по дате поступления статьи Иванова А.Г. и Новикова С.А. «Об ударных волнах разрежения в железе и стали» в редакцию ЖЭТФ),

20 декабря 1979 г. – в части экспериментального обнаружения явления в жидкостях (установлен по дате утверждения отчета Борисова Ал.А. и др. «Распространение возмущений вблизи критической точки жидкость – пар». Отчет №933 Института теплофизики СО АН СССР, Новосибирск, 1979),

5 сентября 1945 г. – в части теоретического обоснования явления (установлен по дате поступления статьи Зельдовича Я.Б. «О возможности ударных волн разрежения» в редакцию ЖЭТФ 1946, т. 16, вып. 4, с. 363-364).

         Мой комментарий. Как видите, отчет братьев Борисовых был утверждён в 1979 году. Я же выполнил эти работы в 1966. Академик Накоряков, повидимому, был руководителем работ братьев Борисовых. Включение в число соавторов А.Г. Иванова и С.А. Новикова, опубликовавших работу об ударных волнах в твердых телах, но не работавших с жидкой фазой, сделано было, по-видимому, для солидности.

формула открытия

Установлено неизвестное ранее явление образования ударных волн разрежения в однофазных средах, заключающееся в том, что в условиях сильного межмолекулярного взаимодействия, приводящего к уменьшению скорости звука с ростом давления, область разрежения распространяется в виде ударной волны. Включение в число соавторов А.Г.Иванова

Авторы открытия показали, что аномальная зависимость скорости звука от давления в определенных условиях приводит к образованию ударных волн разрежения в полном согласии с законами термодинамики. Ими доказано, что ударные волны разрежения могут существовать в области так называемого критического состояния вещества.

Научное и практическое значение открытия заключается в том, что на его основе появляется возможность использования нового динамического метода исследования строения и свойств веществ в области фазовых превращений, изучения прочностных свойств материалов при сверхкоротких временах нагружения в условиях больших скоростей деформации и высоких давлений, недостижимых в настоящее время другими способами. Открытие позволяет повысить точность расчетного прогнозирования поведения твердых тел при разрушении и жидкостей при резких разрывах, надежность эксплуатации энергетических установок, при работе которых используется вещество, находящееся в околокритической области состояния, и т. д.

На основе открытия создан ряд изобретений, защищенных авт. св. №1036358 и №1035371.

Более подробно сущность открытия изложена в следующих публикациях:

1. Иванов А.Г., Новиков С.А. Об ударных волнах разрежения в железе и стали. ЖЭТФ, 1961, т. 40, вып. 6, с. 1961.

2. Иванов А.Г., Новиков С.А., Тарасов Ю.И. Ударные волны разрежения в железе и стали при взрывном нагружении. ФТТ, 1962, т. IV, вып. 1, с. 249.

3. Иванов А.Г., Новиков С.А. Ударные волны разрежения в железе при взрывном нагружении. ФГВ, 1986, N 3, с. 91.

4. Борисов Ал.А., Борисов Ан.А., Кутателадзе С.С., Накоряков В.Е. Экспериментальное обнаружение ударной волны разрежения вблизи критической точки жидкость - пар. ДАН СССР, 1980, т. 252, N 3, с. 595-598.

5. Зельдович Я.Б., Кутателадзе С.С, Накоряков В.Е., Борисов Ал.А., Борисов Ан.А. Обнаружение ударной волны разрежения вблизи критической точки жидкость - пар. Вестник АН СССР, 1983, N 3, с. 3-8.

Если в течение года со дня публикации сведений о зарегистрированном открытии регистрация не будет оспорена в установленном порядке, Государственный комитет СССР по делам изобретений и открытий в соответствии с п. 19 Положения об открытиях, изобретениях и рационализаторских предложениях выдает дипломы на открытие и выплачивает авторам вознаграждение.

Организации и научные учреждения, заинтересованные в получении более подробной информации о сущности данного открытия, могут обратиться за необходимыми сведениями непосредственно к авторам открытия по адресу: 630090. Новосибирск-90, пр. Науки, 1, Институт теплофизики СО АН СССР, Борисову А.А.

Моя позиция


Как видите, еще в начале 80-х я мог опротестовать это решение, но не стал этого делать. У меня тогда была готова докторская диссертация, но тогдашний заведующий кафедрой приборных устройств в НГТУ (тогда НЭТИ), где я работал доцентом, Иосиф Григорьевич Колкер никак не хотел заслушать меня на семинаре кафедры, чтобы формально разрешить мне предъявить диссертацию к защите. Он не понимал сделанного мною в науке, поскольку был специалистом совсем другого профиля. Я боролся с его «нежеланием» почти три года и защитил докторскую диссертацию только в 1984 году.

Начать кампанию по восстановления моего приоритета в науке, я не мог, потому что в глазах многих это было равносильно склочничеству. Предстояла защита докторской диссертации, и я не хотел создавать себе лишних врагов и не желал тратить на эту борьбу свое время и силы.

Продолжение следует

Был молод я

Академгородок 1966. Пост 37. Под колпаком

Начало главы см.: Посты 1 - 10, 11 - 20, 21 - 30, 31, 32, 33, 34, 3536.
Начало книги см. главы: Академгородок, 1959 (Посты 1 - 20), 1960 (Посты 1 - 12), 1961 (Посты 1 - 29), 1962 (Посты 1 - 19), 1963 (Посты 1 - 29), 1964 (Посты 1 - 42), 1965 (Посты 1 - 62).

Мы были «под колпаком»

Теперь, когда раскрыты многие документы, бывшие в ту пору секретными, узнаёшь интересные вещи, о которых тогда не догадывался. Оказывается, за нами постоянно следили и докладывали наверх о наших мыслях и делах. Хорошо, что я помалкивал и не высказывался ни вслух, ни на собраниях, а только в узком кругу. Вот комсомольцы позволяли себе выступать с критикой комсомола и даже партии на собраниях и конференциях Характерным образчиком такого доноса наверх является информационное письмо первого секретаря ЦК ВЛКСМ С.П. Павлова, которое он направил в ЦК КПСС еще в марте 1966 года. Привожу его с моими комментариями по тексту, помещенными в квадратные скобки. Вот оно:

Информация1 первого секретаря ЦК ВЛКСМ С. П. Павлова

в ЦК КПСС

о политических настроениях в новосибирском Академгородке,

5 марта 1966 г.

В связи с начавшейся в комсомоле подготовкой к XV съезду ВЛКСМ для выступлений перед молодежью и изучения предложений комсомольского актива ЦК ВЛКСМ  направляет в различные районы страны членов ЦК ВЛКСМ, ответственных работников аппарата ЦК комсомола и центральных комсомольских изданий.

С.П. Павлов

В Новосибирскую комсомольскую организацию была направлена бригада ответственных работников ЦК ВЛКСМ под руководством тов. Ганичева В. Н. – заведующего отделом пропаганды и агитации ЦК ВЛКСМ.

Считаем необходимым информировать ЦК КПСС о наблюдениях, которые привезла бригада из этой командировки.

В.Н. Ганичев

Члены бригады выступали перед комсомольцами с темами «Задачи и основные направления работы Ленинского комсомола на современном этапе коммунистического строительства», «Решения VIII пленума ЦК ВЛКСМ», «Международное молодежное движение» и др. В частности, такие выступления состоялись в Новосибирском научном центре Сибирского отделения Академии наук СССР.

Вопросы, которые задавали молодые научные сотрудники во время выступлений работников ЦК ВЛКСМ, некоторые их суждения и предложения обусловили необходимость детального изучения настроений ученых СО АН СССР. Для этого члены бригады встречались с широким кругом научной молодежи, видными учеными, участвовали в комсомольских собраниях институтов СО АН СССР, беседовали с партийными и комсомольскими работниками, проанализировали содержание прошедшей в конце минувшего года отчетно-выборной кампании в комсомольских организациях Академгородка, ознакомились с массово-политической работой, которая здесь проводится.

Необходимо отметить, что для многих ученых Академгородка характерны значительная политическая активность, критическое отношение к действительности. Иногда критичность перерастает в отрицательную оценку некоторых сторон общественно-политической жизни нашей страны, деятельности партии, положения дел в ВЛКСМ, причем подчас настроения эти проявляются в резкой форме, открыто, на собраниях.

[Вот оно: политическая активность, критичное отношение к действительности и даже отрицательная оценка некоторых сторон общественно-политической жизни страны, деятельности партии, положение дел в ВЛКСМ (а между строчками можно прочесть – и в КПСС) – вот чего боятся верхи! МК]

Критические суждения высказываются, прежде всего, по следующим проблемам: своевременность и качество политической информации, характер демократических реформ в стране, принципы управления, роль личностей, занимающих ключевые позиции в партии, государстве, общественных организациях, взаимоотношения партийных органов и научных учреждений и т.д.

[Павлов перечисляет вопросы, действительно волнующие нас всех и, особенно, молодежь. Нам душно. Никаких демократических реформ в стране не проводится. Повсеместно проявляется диктат партийных органов. МК]

К записке прилагаются примеры некоторых суждений и вопросов сотрудников СО АН СССР.

По мнению работников ЦК ВЛКСМ, оценивая эти настроения, следует учитывать следующие обстоятельства, имеющие, видимо, важное значение.

По степени концентрации ученых Академгородок является в своем роде исключительным районом нашей страны. В 1965 г. здесь работали 14 академиков, 33 члена-корреспондента АН СССР, 85 докторов, 675 кандидатов наук. За 7 лет существования Академгородка здесь защищено 72 докторских и 900 кандидатских диссертаций. Сейчас здесь около 400 аспирантов, 1 460 человек сдали кандидатский минимум по философии. Подавляющее большинство ученых молоды по возрасту.

Огромная концентрация ученых, значительная изолированность их от других социальных слоев советского народа не могут не способствовать созданию в Академгородке весьма специфической атмосферы: любое положение в области политики не принимается на веру без убедительных доказательств, может быть подвергнуто анализу и дискутированию.

[Партийным органам нужно, чтобы всё принималось на веру, чтобы партии верили. Мы же всё подвергаем сомнению. Нам нужна дополнительная информация. Нам нужны доказательства. Мы анализируем и даже дискутируем! МК]

Неудовлетвоительная материальная база для организации свободного времени ученых усугубляет роль разного рода «домашних клубов». Ученые, особенно молодые, часто собираются на квартирах, в том числе у ряда крупных деятелей науки. На таких вечерах чаще всего обсуждаются политические проблемы. Это проявляется в том, что некоторые суждения высказываются различными людьми в одинаковой или схожей форме, взгляды некоторых известных ученых повторяются молодежью и т. п.

[Удивительное дело: утверждается, что в Академгородке «неудовлетворительная база для организации свободного времени. Это то, о чем ОКП постоянно говорит. Это сфера нашей деятельности. Но может быть, делается вывод о необходимости укрепления этой материальной базы? Ничуть. Этот тезис введен лишь для того, чтобы настучать на тайные сборища – «домашние клубы». То, что мы называем «наши кухни». Они теперь предмет внимания партийных органов и теперь на них появляются стукачи КГБ. МК]

В Академгородок поступает большой поток информации из-за рубежа. Так, Государственная научно-техническая библиотека, которая обслуживает СО АН СССР, получает зарубежные периодические издания: 3 300 названий из капиталистических стран и 620 названий из социалистических, в том числе множество общественно-политических изданий. Кроме того, значитель­нее количество зарубежных газет и журналов поступает в Академгородок через розничную продажу и по подписке. На разнообразных научных семинарах систематически реферируются зарубежные издания, в том числа фи­лософские и социологические.

Находят своих слушателей в Академгородке и зарубежные радиостанции. При этом нужно иметь в виду, что здесь огромное количество людей владеет иностранными языками (только кандидатский минимум по иностранным языкам сдали около 1 200 человек).

Многие ученые СО АН СССР часто выезжают за рубеж. В 1965 г. в научных командировках побывали 132 человека, в туристических поездках – 257 человек. Внушительно и количество иностранцев, приезжающих в Академгородок: в 1965 г. их число достигло 563 человек.

[Вот откуда, по мнению Павлова, берется крамола в Академгородке! Едут за рубеж, приезжают из-за рубежа, поток информации оттуда же, включая зарубежные голоса и периодические издания. МК]

Идеологическая работа, осуществляемая в Академгородке, видимо, не носит достаточно наступательного и систематического характера, порой игнорирует специфику аудитории. В частности, отрицательное значение имеют следующие обстоятельства:

    – Руководители области, города, района редко выступают перед учеными, мало информируют их, недостаточно способствуют уяснению ими процессов, происходящих в стране. Есть основания утверждать, что некоторые руководители проявляют робость перед учеными и отказываются выступать в СОАН СССР именно по этой причине. Такая нерешительность еще более характерна для местных комсомольских работников. Это же касается и некоторых ученых. Например, активности члена-корреспондента АН СССР т. Аганбегяна, выступившего буквально во всех институтах Академгородка и в университете, почему-то не противостояла активность, например, члена-корреспондента АН СССР т. Пруденского, который мог бы опровергнуть некоторые выводы первого, но т. Пруденский не выступает перед широкой аудиторией.

Некоторые выступления руководящих работников недостаточно гибки, невысоки по своему уровню и иногда вместо пользы приносят вред.

Этим в какой-то мере объясняются заявления вроде: «Руководители боятся встречаться с народом, а Аганбегян не боится. Потому что он знает правду, у него в руках – научные данные».

Иронически было оценено выступление на районной отчетно-выборной партконференции Советского района представителя обкома КПСС – председателя облисполкома т. Зверева. Конференция проходила активно, её участники поднимали много острых вопросов. Однако т. Зверев обошел все эти вопросы, посвятив основную часть своей речи положению дел с семенным фондом, с кормами для животноводства, с подготовкой к весенним работам и т. п.

Вызывает озабоченность тот факт, что ряд местных руководителей многократно в различных аудиториях делают заявления вроде: «Академгородок – оплот демагогов»; «Они воображают себя патрициями, а всех остальных считают плебеями»; «В Академгородке не на кого опереться – они умеют лишь болтать» и т.п.

[Павлов критикует партийных, комсомольских и советских руководителей, ученых-экономистов и обществоведов, которые боятся выступать перед учеными и молодежью Академгородка, а если и выступают, то неумело, тем самым нанося вред, вместо пользы. МК]

Отрицательную роль в духовной жизни Академгородка играют выступления некоторых гостей этого научного центра.

В 1965 г. здесь выступали, например, главный редактор журнала «Новый мир» т. Твардовский и зав. отделом критики этого журнала т. Лакшин. Накануне на встрече с читателями в Новосибирске т. Твардовский проводил параллель между «Новым миром» и «Современником», говоря, что «Современник» был в 1960-е годы штабом революционной принципиальности и демократии. На другой день на встрече в Академгородке преподаватель литературы физико-математической школы т. Гольденберг уже развил эту мысль, пожелав «Новому миру» побыстрее приблизиться к «Современнику». Тенденциозным было выступление в Академгородке заведующего отделом критики журнала «Новый мир» т. Лакшина, который дал собственное толкование слов В.И. Ленина о правде. «Нам нужна всякая правда», – утверждал т. Лакшин. – Нельзя правду делить на нашу правду и на не нашу правду... Нельзя противопоставлять правду века правде факта. Есть тенденция не замечать недостатки нашей жизни... Некоторые сомневаются, надо ли говорить правду, потому что ведь есть недоброжелатели...»

Подобные выступления получают в Академгородке благотворную почву, распространяются, интерпретируются, обобщаются. Критичность часто превращается в несдержанность, фрондерство, очернительство политики партии.

[А теперь критике подверглись гости Академгородка А.Т. Твардовский и В.Я. Лакшин – Главный редактор «Нового мира» и его первый заместитель.

Это понятно. Твардовский помогал публиковаться молодым талантливым писателям, мужественно отстаивая право на публикацию каждого талантливого произведения, попадавшего в редакцию. Его помощь и поддержка сказались в творческих биографиях таких писателей, как Абрамов, Быков, Айтматов, Залыгин, Троепольский, Солженицын и др.

В.Я. Лакшин открыто выступал за широкое обсуждение общественных проблем. Такое обсуждение должно было, по его мнению, демократизировать социалистическое общество и утвердить в нём нравственные ценности.

– Для нас важна не активность сама по себе, а качество этой активности, её человеческое и общественное содержание. Мы хотим, чтобы сильные помогали слабым, а не презирали их, чтобы несчастные стали счастливыми, а воля служила бы общему благу, а не формированию элиты „сильных личностей“, – писал он. МК]

Определенный вред принесли выступления приезжавших в Академгородок учёного Терещенко, писателя Сёмина и других.

[Павлов критически отзывается о посещении Академгородка специалистом в области организации и управления В.И. Терещенко, вернувшегося из США в СССР и написавшего тоненькую книжечку (48 с.) «Организация и управление в США». Она сразу стала широко известна. Думаю, что ее купил каждый руководитель предприятия или учреждения в СССР. Впоследствии В.И. Терещенко написал и толстую книгу об опыте США в этой области, тоже ставшей очень популярной (для меня она на долгое время стала настольной книгой).

Подвергся критике и писатель В.Н. Семин, первые повести которого были опубликованы в «Новом мире». В частности, его повесть «Семеро в одном доме», опубликованная в 1965 г., была раскритикована за односторонность и узость изображения» жизни. После этого печатать его труды было запрещено. МК]

Информация, содержащаяся в периодической печати, по радио и телевидению, недостаточно эффективна с точки зрения большинства ученых СО АН СССР. Часто выражается откровенное недоверие к официальной информации. Для объяснения такого подхода приводятся, в частности, следующие мотивы:

«В газетах писали о том, что Хрущев ушел по состоянию здоровья. Но все знают истинные причины его “ухода”... Зачем же было врать...»

«В декабре всесоюзное радио сообщило, что в Академгородке введен в строй торговый центр. Теперь уже конец января, а этот торговый центр еще не достроен... Если в печати сообщают о том, что где-то сдан в эксплуатацию новый мартен, почему я не могу предположить, что он сдан так же, как наш торговый центр?..»

«В связи с выборами судей в декабре 1965 г. газеты писали о всенародном подъеме и воодушевлении. Но ведь все знают, что никакого подъема не было. Можно ли после этого верить в подъем духа в колхозах после мартовского Пленума или на заводах после cентябрьского?..»

[Как видите, Павлов приводит примеры, когда нам врали на самом деле. Он-то, безусловно знает, как обстояли дела. И Хрущев ушел не по состоянию здоровья, и торговый центр доделывали еще около трех месяцев, и вряд ли сам Павлов видел людей, воодушевленных в связи с выборами судей. Тем более, не было и всенародного подъема. Но он никак не поясняет, почему врали. В первом случае ведь врал Президиум ЦК. Ну, конечно, бывает «святая ложь», когда надо соврать в интересах дела. Но каким надо быть коллективным идиотом, чтобы утаить от народа правду. Подумать, что народ всё схавает. Врали, не задумываясь, как это примут люди. И это далеко не в первый раз. Удивительно, но многие люди принимали эту ложь, веря каждому слову партийных и советских лидеров. А сами партийные и советские лидеры всех уровней должны были ее повторять. Некоторые из них при этом знали, как было на самом деле. И Павлову не важно, что врали, а важно, что нашлись люди, которые не верят! Как поступать в таких случаях, Павлов не говорит, но молчаливо предполагает: «Должны слепо верить всему, что вещает официальная пропаганда!» – такой вывод напрашивается после прочтения этого куска информационного письма. МК]

Воспитательная работа с молодежью в Академгородке может быть успешной при условии искреннего и аргументированного разговора с нею на высоком политическом уровне.

Между тем на районной партийной конференции в январе с. г. ряд ораторов признавал, что некоторые партийные организации недостаточно знают специфику работы с научной молодежью, не владеют современными методами влияния на нее, недостаточно знакомы с содержанием, формами и методами деятельности ВЛКСМ и его отдельных звеньев.

Серьезной критики на этот счет заслуживают обком и горком ВЛКСМ, отделы ЦК комсомола.

[Здесь Павлов делает вид, что комсомол владеет «современными методами влияния» на молодежь, только вот партийные организации «недостаточно знают специфику работы с научной молодежью». Лукавит товарищ Павлов. Не было таких методов. Их пытались нащупать преподаватели общественных кафедр СОАН и НГУ. У кого-то получалось лучше, у кого-то хуже. А некоторые переходили грань и сами начинали мыслить не так, как предписывалось руководящими органами партии. МК]

Недостаточно внимания уделяется в Академгородке работе Дома культуры «Москва»2, кафе-клуба «Интеграл»3, вне поля зрения оказываются объединения типа клуба физиков и лириков «ФИЛИ», объединившего группу эстетствующих одиннадцатиклассников, киноклуба «Сигма» и т.п. Поэтому преобладающими темами занятий в клубе «ФИЛИ» стали «Философия 3. Фрейда», «Самоубийство. Можно ли оправдать такой способ решения жизненных проблем?», «Об искусстве США объективно» и т. п.

[В этом абзаце Павлов уже не просто близко подошел к нам, к нашему Дому культуры и его клубам – «Под Интегралом» и «Сигме», но прямо назвал их, хотя и не привел примеров их оппортунистической деятельности, сосредоточившись на школьном клубе «Фили». Я думаю, что название ДК и клубов попало в это информационное письмо не случайно. Видимо, кто-то накопал какие-то материалы по их «порочной» деятельности, и Павлов мог привести конкретные примеры. Возможно, что после этого письма, которое стало известно новосибирским идеологическим работникам, те сделали соответствующие выводы и стали больше обращать внимания на нас. Наверное, как водится, и план мероприятий разработали, но я этого не знал. Меня с письмом и выводами тогда не ознакомили. МК]

По всей вероятности, ученые СОАН СССР мало привлекаются к проведению общественной, в том числе идеологической работы вне Академгородка, хотя они располагают большими потенциальными возможностями на этот счет и сами желают участвовать в такой работе. Попытка бригады ЦК ВЛКСМ привлечь молодых ученых – комсомольских активистов к обсуждению некоторых проблем ВЛКСМ, к разработке некоторых положений Устава комсомола и т. п. уже принесла некоторую пользу. Это способствовало усилению чувства ответственности, вызывало удовлетворение и сознание своей причастности к решению волнующих молодежь вопросов.

Учитывая серьезные недостатки в работе среди молодых ученых Академгородка, отделов ЦК комсомола, Новосибирского ОК, ГК ВЛКСМ, Советского РК ВЛКСМ, ЦК ВЛКСМ разработал ряд предложений по усилению идеологической работы в Новосибирском научном центре. Эти предложения включают в себя организацию в Академгородке ряда мероприятий по усилению идеологической работы среди молодежи, повышению роли комсомольских организаций; привлечение ученых к разработке некоторых вопросов теории комсомола; направление молодых исследователей и опытных ученых в агитпоездки по пропаганде научных знаний; организацию в Академгородке дискуссий на актуальные общественно-политические темы с участием видных социологов, ученых, политических работников; более широкое привлечение научной молодежи к активной общественной работе.

[Интересно было бы познакомиться с планом мероприятий, разработанных ЦК ВЛКСМ. Наверное, в Советском райкоме комсомола знали об этом плане. Может быть, он и разрабатывался с его помощью. Но вот «серьезные недостатки в работе среди молодых ученых Академгородка» в документе отмечены. Они стали известны Президиуму ЦК КПСС. Появилась черная метка. Мы оказались «под колпаком». МК]

Направляем в порядке информации.

Приложение: на 2 стр.

Секретарь ЦК ВЛКСМ С. Павлов

Продолжение следует

Был молод я

Академгородок 1966. Пост 36. Наука и идеология.

Начало главы см.: Посты 1 - 10,  11 - 20,  21 - 30, 31, 32, 33, 34, 35.
Начало книги см. главы: Академгородок, 1959 (Посты 1 - 20), 1960 (Посты 1 - 12), 1961 (Посты 1 - 29), 1962 (Посты 1 - 19), 1963 (Посты 1 - 29), 1964 (Посты 1 - 42), 1965 (Посты 1 - 62).



наука и идеология

Некоторые исследователи нашего прошлого – Академгородка 60-х годов – считают, что «академик М.А. Лаврентьев был накоротке с Н.С. Хрущевым», поэтому «расстояние от любого проекта до его воплощения в жизнь в Академгородке было много меньшим, чем, допустим, в столице, а свободы (до поры до времени) было больше, что и понятно».

Лаврентьев, конечно, был знаком с Хрущевым еще по работе на Украине.

Н.С. Хрущев и М,А, Лаврентьев стоят в почетном карауле у гроба президента АН Украины в Киеве А.А. Богомольца. 1946 г.

Хрущев, безусловно, ценил Лаврентьева, прислушивался к его мнению. Но не более того. Чтобы пробиться к Хрущеву, Лаврентьеву приходилось прикладывать титанические усилия. Но зато с чиновниками любого ранга Лаврентьев не стеснялся. Он прекрасно знал, что слухи о его близости к Хрущеву широко распространились, и поддерживал их, добиваясь своих целей. И вот в достижении поставленных целей он был, как танк. Далеко не все ученые могут похвастаться пробивной силой.

Еще в киевский период своей жизни академик Лаврентьев пытался получить средства на развитие нарождающейся тогда отрасли – вычислительной техники. Дела, на мой взгляд, не менее крупного, чем атомный проект. Вместе с Лаврентьевым работал крупный ученый С.А. Лебедев. Переехав в Москву, М.А. Лаврентьев добился создания исследовательского Института АН по этой проблеме, перевел Лебедева и его сотрудников в Москву, получил значительные ассигнования на создание первых ЭВМ. Одно время ЭВМ, созданные этой исследовательской группой – БЭСМ-4 и БЭСМ-6, были лучшими в стране, а, возможно, и в мире.

Сейчас некоторые историки, изучающие прошлое Академгородка, удивлены тем, что академик Лаврентьев не был привлечен к атомному проекту (Вообще-то, это не совсем так: в 1953-1955 годах академик М.А. Лаврентьев был заместителем научного руководителя КБ-11, под этим именем был скрыт Ядерный центр Арзамасе-16 в пос. Саров в Мордовии). Из «факта» непривлечения академика Лаврентьева к атомному проекту делается поспешный вывод, что, возможно, он и не был таким уж крупным ученым.

Я не берусь оценивать научную плодотворность Михаила Алексеевича. Это дело будущего – оценить его вклад именно в науку, а не в организацию научных исследований. Хотя второе лично я я ценю не меньше первого.

Я слышал по этому вопросу разные мнения. Например, Абрам Ильич Фет утверждал в разговоре со мной, что он не знает в математике ученого М.А. Лаврентьева. Но меня красота созданной М.А. Лаврентьевым математической теории кумуляции в свое время поразила. Возможно, это не чистая, а прикладная математика. Возможно, это применение аппарата Теории функций комплексного переменного к механике. Мне кажется, что Михаил Алексеевич Лаврентьев всегда был больше механиком, чем математиком, недаром он постоянно интересовался прикладными задачами. И не сегодняшним историкам решать был ли Лаврентьев крупным ученым или не был. В любом случае сомнению не подлежит, что академик Лаврентьев создал научную школу в области механики взрывных процессов, и над проблемами взрыва и высокоскоростного удара продолжают работать его ученики и ученики учеников.

В первые годы рядом с академиком Лаврентьевым в Академгородке был еще один крупный ученый и великолепный организатор с огромным опытом – С.А. Христианович. У него были огромные связи в военно-промышленных кругах, и он этим широко пользовался. Поэтому некоторые вопросы организации СОАН и особенно строительства Академгородка, решение которых сейчас приписывается академику Лаврентьеву, на самом деле, были решены академиком Христиановичем. Именно он руководил проектированием и строительством Академгородка в первые годы. Один из примеров, который я уже приводил, инициирование приглашения на работу полковника Н.М. Иванова в качестве руководителя «Управления строительства «Сибакадемстрой».

У Лаврентьева были свои взгляды на многие вопросы, отличные от взглядов Хрущева. И расхождения во взглядах с Хрущевым возникали не раз.

Впервые (возможно, впервые для меня) это проявилось в вопросе о генетиках. Хрущев искренне считал, что ученые СОАН во главе с Лаврентьевым (как, впрочем, и АН во главе с Келдышем) мешают ему в поставленной им сверхзадаче добиться изобилия зерновой и мясомолочной продукции. Мешают тем, что поддерживают «менделистов-морганистов» и препятствуют деятельности Т.Д. Лысенко, который обещал Хрущеву быстрое увеличение урожайности зерновых и повышение удоев молока. Борьба Лаврентьева с Лысенко означала для Хрущева, что Лаврентьев и его, Хрущева, враг. Приведу слова Хрущева, произнесенные в 1961 году на митинге трудящихся Новосибирска в театре оперы и балета в некотором подпитии:

– Вот смотрю я на тебя, Ермак ты Тимофеевич и вижу: хочешь всю Сибирь к рукам прибрать! Не выйдет! Не позволим!

Но если первенство в научных вопросах, кроме сельскохозяйственной науки, в основном, правительство за учеными признавало, то в идеологических вопросах Хрущев считал ученых физиков и математиков совершенно некомпетентными, требуя от партийных органов жесткого контроля за взглядами ученых любого ранга.  Малейшее отклонение от установившейся в официальной пропаганде фразеологии, от минимального несогласия с официальной точкой зрения, изложенной в постановлениях ЦК и в партийной печати, будь то внешняя или внутренняя политика, или будь то отношение к «чуждой» нам идеологии, – сурово каралось. Даже невинные просьбы, письма в различные органы власти или суда становились предметом разбирательства. А уж коллективные письма всегда являлись основанием для преследования. Снимали с работы, исключали из партии, могли и посадить. За что? – Нашли бы.

В области идеологии в Академгородке командовал не Лаврентьев и дружественный ему партком, а обком и ЦК. Райком КПСС какое-то время балансировал между академиком Лаврентьевым и Первым секретарем обкома КПСС Горячевым, но все же Ф.С. Горячев для райкома обладал бóльшим авторитетом. Поэтому секретарь райкома по идеологии Р.Г. Яновский не без оснований выбрал главным патроном Горячева. И теперь новосибирскому обкому и ЦК КПСС сразу становились известными любые, даже самые мелкие факты инакомыслия. И сразу на самый верх, вплоть до первых лиц партии и государства, шли докладные записки.

И вот на этом фронте Лаврентьеву, который был еще и кандидатом в члены ЦК КПСС, было труднее всех, поскольку он, как и некоторые другие руководители науки в Академгородке, внешне поддерживая генеральную линию партии, демонстрируя полную поддержку Президиума ЦК КПСС, на деле пытался смягчить последствия для инакомыслящих ученых, спасти их для научной деятельности, упреждая строгие наказания более слабыми, почти фиктивными. На собраниях выносились порицания, а в личных беседах с нарушителями их уговаривали не ершиться, признать маленькую вину, чтобы не быть наказанным за большую. Но отношение директоров к проявлениям инакомыслия было неодинаковым. Некоторые руководители институтов – Будкер, Ковальский, Аганбегян, наверное, не только они, иногда вообще обходились без наказания. Другие – как, например, академик Николаев, увольняли из института, «отпускали», но тут же пристраивали в научные учреждения других городов, чтобы сохранить ученого. Но были и такие, как академик Трофимук, который «искренне» избавлялся от инакомыслящих, искал источники их взглядов, требовал назвать хозяев, которым они служат, не пытался смягчить удары органов, изгонял «провинившихся» из института фактически с волчьим билетом. Может быть, потому что академик Трофимук послужил уже чиновником в союзном министерстве?

Такая позиция академика не прошла незамеченной. В описываемое время его «выдвинули» кандидатом в Верховный совет РСФСР, выборы прошли 12 марта 1967 года.

Возвышение Марчука

Когда вместо Лаврентьева Председателем Сибирского отделения стал Гурий Иванович Марчук, противодействие областным и городским партийным органам стало слабее. Более того, его, скорее всего, уже просто не было. Марчук был послушен Обкому КПСС, и с самого начала стоял ближе к партийным органам, недаром еще при Лаврентьеве его избрали членом бюро Советского райкома КПСС. Горячев его считал практически «своим». Академик Г.И. Будкер как-то в разговоре со мной незадолго до ухода академика Лаврентьева с поста Председателя СОАН, рассказывая о преследовании, которым он тогда подвергался со стороны академика Лаврентьева «за непослушание», сказал буквально следующее:

– Лаврентьеву, Миша, я всё могу простить, поскольку он незаурядный человек. И взгляды у него на некоторые вещи своеобразные, но тоже незаурядные. Но к власти рвется Марчук, и если он станет руководителем СОАН, это будет означать, что к власти пришли «серые».

Академик Будкер имел в виду «серых» из книги братьев Стругацких «Трудно быть богом». Там «серые» это невежество и инквизиция.

К сожалению, так и случилось. Марчук был никудышным администратором, но зато искусным интриганом карьеристом. Сейчас бы, вероятно, сказали о нем, как о плохом менеджере. Не мне судить, каким он был ученым, я читал воспоминания о нем, и все его хвалят за научную деятельность. Эту сторону его натуры я не берусь обсуждать и оценивать, поскольку с ним не работал, я говорю о его деятельности как организатора. И, кроме того, я беру на себя смелость высказаться о его человеческих качествах, поскольку в 1966—1967 году часто контактировал с ним. Да и уйдя из системы СОАН в 1967 г., я по-прежнему жил в Академгородке и многое знал. Слышал не только слухи и сплетни, непременный атрибут «двора», но и получал достоверные сведения из первых рук.

В аппаратных играх Гурий Иванович Марчук был весьма силен. В начале своей деятельности он был чрезвычайно угодлив. Настолько, что народное творчество ввело единицу угодливости, равную одному гурию. При этом обязательно добавляли, что у самого Гурия Ивановича угодливость расценивается в 2 единицы – 2 гурия.

Он стал членом бюро райкома и там сдружился с Р.И. Яновским, который в 1969 году стал Первым секретарем райкома КПСС, а затем в 1974 г. был назначен зав. отделом науки новосибирского обкома КПСС. Он всеми способами доказывал Ф.С. Горячеву, насколько он свой человек для него. И пока Марчуку был нужен академик Лаврентьев для карьеры, он просто лебезил перед ним. Мне несколько раз довелось наблюдать разговоры Лаврентьева и Марчука. Марчук буквально смотрел Лаврентьеву в рот. И академик Лаврентьев, всегда сам решавший, кого представлять на получение очередных званий, полагая его преданнейшим человеком, полностью разделяющим его взгляды, представил его в 1962 году в член-корреспонденты, а в 1968 в действительные члены Академии наук СССР.

Вскоре Марчук сумел возглавить аппарат Президиума СО АН. Уже в 1969 году он стал первым заместителем председателя СО АН, поставив на пост Главного ученого секретаря Президиума своего человека – А.К. Романова. Потом Мкрчук предложил Романова на пост инструктора ЦК КПСС, куратора СОАН, вместо ушедшего Дикарева. Заимев поддержку в центральном партийном аппарате, Марчук в 1975 году, сумел скомпрометировать Лаврентьева в глазах ЦК КПСС, сделал все, чтобы оклеветать Лаврентьева перед партийными органами, представив его пьяницей и маразматиком.

Он ловко стравил Лаврентьева с академиком Будкером и рядом других крупных ученых, сумел убедить многих членов Президиума, что им будет лучше и спокойнее работать с ним, чем с Лаврентьевым, добился его отстранения, и возглавил Сибирское отделение АН. Теперь он немедленно становится Героем социалистического труда (1 августа 1975 г.).

Мигиренко Г.С. занимал буферную позицию

между партийными органами и СОАН

Парткому СО АН, пока он существовал, было очень трудно работать. Обязанный выполнять указания вышестоящих партийных органов, он в то же время руководствовался в своей деятельности позицией Лаврентьева. Недаром во главе его несколько лет стоял один из учеников Лаврентьева, в прошлом его докторант, профессор и контр-адмирал (в те годы еще капитан первого ранга) Георгий Сергеевич Мигиренко.

Партком стал своеобразным буфером между Обкомом, Горкомом и Советским райкомом, с одной стороны, и партбюро Институтов СО АН, с другой.

Мигиренко был крепкой опорой Лаврентьеву. Это была крупная общественная фигура. Умный, проницательный, обладающий комбинационным умом, в совершенстве владеющий фразеологий и ловко ее использующий, он держал в руках инициативу во всех возникающих коллизиях, предлагая свои решения острейших вопросов, объясняя непонимающим необходимость принятия превентивных мер. А таких непонимающих было пруд пруди. Они считали Мигиренко ортодоксом, строго выполняющим линию обкома, не понимая, как трудно ему и парткому сохранять «провинившихся» и ограждать от обвинений и руководителей науки, и молодых ученых. Тем более, Мигиренко и не пытался никого разубедить. Для него было важно доверие академика Лаврентьева. Академик Лаврентьев много потерял, когда дал согласие на отстранение Г.С. Мигиренко. Еще больше потерял он, когда был ликвидирован партком.

Внешняя аполитичность Объединенного комитета профсоюза

Написав в подзаголовке слово аполитичный, я подумал: Аполитичный – значит, безразличный к вопросам политики, или стоящий в стороне от нее. А были ли мы от политики в стороне? Конечно, не были. Этого просто быть не могло. У меня были определенные взгляды на мир. На людей, меня окружавших. На происходящие события. Но я их не высказывал вслух, тем более не выступал с ними публично. Этого же я требовал и от своих заместителей, прежде всего, от моих друзей Гарика Платонова и Володи Немировского.

Объединенный комитет профсоюза (ОКП) пытался стоять (и стоял) в стороне от идеологических вопросов и политики КПСС. Его политикой было «Не светиться» (не заниматься политикой). Не поддерживая прямо инакомыслящих и не участвуя в их деятельности, избегая публичной связи с такими идеологизированными организациями, как кафе-клуб «Под интегралом», не связываясь с такими нарушителями финансовой государственной дисциплины как НПО «Факел», ОКП в силу своего общественного статуса был обязан вести так называемую культурно-массовую работу. Под расхожей фразеологией того времени – культурно-массовая работа – таилась безусловно самая настоящая идеологическая работа, которая направлялась настолько умело, что никогда ни райком, ни Горком, ни обком не могли придраться ни к одному мероприятию, – лекциям, концертам, обсуждениям, оформлению, выставкам и т.п. Между тем, все подавалось на самом высоком уровне, и никогда не было ни верноподданичества, ни славословия в адрес КПСС и Правительства. Беседуя с руководителями культурно-массовой работы, я говорил им:

– Мы с Вами ходим по лезвию бритвы. Шаг влево, шаг вправо, – разрежет. Будьте аккуратны и осторожны.

Тем не менее, я постоянно произносил фразу, которая могла считаться крамольной:

– Мы должны, соблюдая осторожность, постоянно смещаться в сторону большей либерализации.

Кстати, партийными органами рассматривался вопрос не только о ликвидации парткома СОАН, но и о ликвидации ОКП. Такие разговоры до меня доходили. Это оказалось невозможным, поскольку в это время у ОКП уже был миллионный бюджет и большое число учреждений культуры и спорта, и передать их институтам было нельзя. Никто бы их просто не взял. Полезных решений не нашлось, и вопрос был снят.

Дом культуры не мог быть вне идеологии

Под руководством ОКП работали Дом Культуры и Дом ученых, которые создавали всевозможные клубы «по интересам», в том числе с определенной идеологической направленностью. Ни ОКП, ни ДК никогда не вмешивались в ориентацию их работы.


На снимке 1968 г. на фестивале бардов Г.Л. Поспелов - второй слева. Справа от него сидят по порядку член-корр. Дм.В. Ширков, Григорий Яблонский и Валерий Менщиков. Ведущий - Леонид Жуховицкий.

          Хотя Поспелов возглавлял Художественный Совет и в период фестиваля бардов, никто сегодня не может кинуть камень в Совет и его председателя за зажим того или иного спектакля, той или иной постановки, выставки и т.п. Это потом новый состав Художественного совета с новым председателем стали орудием борьбы с инакомыслием. Поэтому нельзя не сказать добрые слова в адрес Геннадия Львовича Поспелова, – он тоже был одним из тех, кто создавал особую ауру Академгородка.

Фильмы, показываемые кино-клубом «Сигма», способствовали знакомству с мировыми киношедеврами, позволяли узнать, чем живет современная культура, в каком направлении движется мировое искусство, формировали взгляды на жизнь.

На лекторий «Человек и время» приглашались известные своими нестандартными подходами и левыми взглядами ученые – философы, историки и экономисты, известные писатели и журналисты, официально гонимые деятели искусства. Их выступления проходили при переполненных залах.

Форм работы Дома Культуры было много – от непосредственного создания клубов и секций в своей структуре и постоянной их поддержки, до материальной помощи и выделении штатных работников, как это было с кафе-клубом «Под интегралом». Но это нигде и никогда не афишировалось, целевой характер финансовой деятельности никогда никем не контролировался, кроме как со стороны ОКП, поэтому прямых претензий у партийных органов к ДК Академия» и ее директору, к ОКП и председателю профсоюзного комитета не было.

Тем не менее, в райкоме прекрасно понимали, что все крамольные клубы пользуются поддержкой ОКП. Партком СОАН, пока существовал, никогда не оказывал работе клубов никакого противодействия.

Приглашения ученых, писателей, журналистов для выступления с лекциями перед жителями Академгородка тоже осуществлялись самостоятельно Домом культуры и клубами. За утверждением списка приглашаемых никогда не надо было ходить ни в партком СОАН, ни в райком КПСС. Не было так заведено в 1963 году, когда началась бурная деятельность в области культуры (неотделимой во многом от идеологии), не было введено и в несколько позднее время, вплоть до 1968 года. Даже когда в Райкоме КПСС был создан идеологический отдел, с Немировского и меня там не спрашивали утверждения ни репертуара, ни фамилий гостей, приглашенных для выступлений перед аудиторией. Да и руководитель отдела там был слабоват – Суворова, которую мне сватали на пост директора ДК. Видимо, такая отстраненность сильно заботила Райком и Обком КПСС. Поэтому еще в 1963 году началось скрытое кадровое наступление партийных органов на такие общественные буферные органы, как партком и ОКП СОАН.

Кадровое наступление новосибирских партийных органов

В конце 1963 году партийные органы Новосибирска, подключив к этому делу райком, взяли курс на отстранение секретаря парткома Мигиренко. Мигиренко на конференции коммунистов СОАН вынужден был по требованию бюро райкома взять самоотвод, и в новый состав парткома не вошел. Покладистый А.И. Ширшов был для них более удобной фигурой. И он не сопротивлялся, когда через год партком СОАН был вообще ликвидирован, Ширшов же, в порядке компенсации стал членом бюро райкома КПСС.

В марте 1967 году отстранили председателя Объединенного комитета профсоюза Качана. Мне выкрутили руки на бюро райкома КПСС, заставив отказаться от обязанностей председателя ОКП после того, как отчетно-выборная конференция избрала его членом пленума ОКП. Два дня подряд бюро райкома, возглавляемое первым секретарем В.П. Можиным не разрешало собрать пленум. Качана уговаривали взять самоотвод и самому предложить другую кандидатуру на пост председателя, причем более других в этом отличился член бюро РК КПСС член.-корр. (впоследствии академик) Марчук. Все это внешне выглядело, как забота о молодом ученом, которому надо сосредоточиться на научной работе.

А в 1965 году, когда секретарем парткома был член-корреспондент А.И. Ширшов, фигура, безусловно, в общественном плане более слабая, чем Мигиренко, партком был вообще ликвидирован. Это объяснили необходимостью более тесной связи между первичными партийными бюро институтов и райкомом КПСС. Действительно, такая связь стала более тесной. Теперь на бюро райкома стали появляться персональные дела крупных ученых-коммунистов. Кого исключали из партии, кому объявляли строгий выговор.

В качестве примера я могу привести громкое «дело» академика Б.В. Войцеховского, ученика М.А. Лаврентьева и вообще близкого к нему человека. Эти меры секретарь парткома Яновский объявил необходимыми мерами по воспитанию ученых коммунистов в духе марксистско-ленинской идеологии. Он даже защитил докторскую диссертацию на тему «Формирование личности ученого в период социализма». Впоследствии он стал зав. Отделом науки новосибирского обкома КПСС, потом зав. отделом науки ЦК КПСС, наконец, уже будучи избранным при поддержке Марчука член-корреспондентом АН, возглавил Академию общественных наук при ЦК КПСС. Правда, это уже было незадолго до роспуска компартии СССР.

Через три месяца после моего ухода с поста председателя ОКП был уволен и директор Дома ученых (одновременно и директор ДК «Академия») В.И. Немировский, имевший прямое отношение и к проводимой Объединенным комитетом профсоюза линии, и к выделению материальных средств. К сожалению, впоследствии и новый состав ОКП, и новое руководство Домом ученых и Домом культуры «Академия» проводили уже совершенно иную линию. Они по требованию Райкома КПСС лишили средств ряд клубов, в частности, кафе-клуб «Под интегралом». Президент этого клуба А,И, Бурштейн именно этот акт считает фактическим разгоном клуба.

Знаменательно, что перед тем, как отстранить Мигиренко и Качана, и тот, и другой были скомпрометированы в глазах Лаврентьева, как потом оказалось, с помощью одного и того же человека, зам главного ученого секретаря Эльмара Антонова, в то время очень приближенного к Лаврентьеву. Он в первые годы становления Академгородка работал в Институте гидродинамики, некоторое время жил с женой и дочерью в Золотой долине. Лаврентьеву смотрел в рот. Выполнив несколько его деликатных поручений, стал «своим» человеком. Лаврентьев стал передавать ему трудные бумаги для подготовки ответов. Давать сложные и «деликатные» поручения. Потом Антонов стал готовить заседания Президиума СОАН, и был назначен Зам. Главного ученого секретаря. Ставки Главного ученого секретаря, по-видимому, не было, вместо нее была введена ставка зам. Председателя СОАН, которую занимал чл.-корр. Т.Ф. Горбачев, руководивший аппаратом Президиума СОАН. Теперь он подготовкой заседаний Президиума больше не занимался. Лаврентьеву не надо было просматривать подготовленные решения.

На снимке: Эльмар Антонов стоит во втором ряду справа позади академика Кочиной.

          Эльмар был весьма проницательным человеком. Он все видел, всё понимал, все знал. Главное, знал, что понравится Лаврентьеву и что не понравится. Вскоре уже не с Лаврентьевым надо было согласовывать какое-либо решение, а с ним. Он быстро растолстел и не просто стал толстым, но даже как-то раздулся. И разговаривать стал по-другому – вальяжно. О нем даже стали за-глаза говорить: «Раздувшийся в собачьем ухе клещ».
Продолжение следует
Мечтатель

Академгородок 1966. Пост 33. Выставка Глазунова в Картинной галерее не состоялась

Начало главы см.: Посты 1 - 10, 11 - 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 3132.

Начало книги см. главы: Академгородок, 1959 (Посты 1 - 20), 1960 (Посты 1 - 12), 1961 (Посты 1 - 29), 1962 (Посты 1 - 19), 1963 (Посты 1 - 29), 1964 (Посты 1 - 42), 1965 (Посты 1 - 62).

Эльмар Антонов, зам. Главного ученого секретаря Президиума СОАН

          Мне позвонил Эльмар Андреевич Антонов, зам. Главного ученого секретаря Президиума СОАН. Мы хорошо знали друг друга по работе в Институте гидродинамики. Он занимался какими-то проблемами взрыва, у него в Институте гидродинамики была своя группа, которая постоянно проводила экспериментальные взрывы – то на воздухе, то в специально оборудованных для взрыва помещениях.

Ребята из Золотой долины его недолюбливали, поскольку он был высокомерен и чванлив. В Институт гидродинамики он приехал уже кандидатом наук с женой Галиной и ребенком. Галина стала Главным бухгалтером у нас в Институте. Она была красивой, хотя и располневшей брюнеткой с черными живыми глазами. Свое дело она знала и с нами, рядовыми сотрудниками говорила безапелляционным тоном. У Эльмара всегда был полунасмешливый взгляд, тоже безапелляционный тон всезнайки. Он пытался со всеми держаться покровительственно, но далеко не все это приняли. После того, как узнали его поближе, многие старались от Эльмара дистанцироваться.

Чем он привлек академика Лаврентьева, я не знаю, но Лаврентьев приблизил его к себе. Я не могу сказать, что Эльмар втерся к Лаврентьеву в доверие, потому что не мог наблюдать этого процесса, – Эльмар работал в другом отделе, и мы хоть и виделись почти ежедневно, но лишь мельком.

         
На снимке в Золотой долине Овсянников Л.В., впоследствии академик, кажется Биченков Ю.И., профессор Мигиренко Г.С., Дапнилюк (тогда аспирант), академик Лаврентьев М.А., академик Кочина П.Я.,  за ней Антонов Э.А., Васильев О.Ф., впоследствии член-корр. 


Э.А. Антонов, Б.В. Войцеховский (впоследствии академик), академик М.А.Лаврентьев около гидропушки Войцеховского.


          Общих тем для разговоров у нас не было. Кроме того, я инстинктивно держался от него подальше, поскольку он был мне неприятен. Тем не менее, мне постоянно приходилось с ним общаться при подготовке документов Президиума СОАН, когда мы готовили проекты его Постановлений по профсоюзным делам. Удовольствия общение с ним, прямо скажем, не доставляло. После бесед с ним всегда хотелось вымыть руки.

Тем не менее, судьба нас свела и столкнула дважды.

Несчастный случай со смертельным исходом

Первый раз – когда в его группе погиб человек при взрыве заряда взрывчатого вещества (ВВ). Это был молодой и подающий надежды младший научный сотрудник, кажется, его фамилия была Галиаскаров. Сейчас уже точно не помню, могу и ошибиться. Лично я его не знал.

Он подготовил эксперимент по подрыву заряда ВВ в специально оборудованном помещении. Это значит, что в момент подрыва он находился в другом помещении и мог наблюдать за взрывом через окно с мощным стеклом. К сожалению, случился отказ, – заряд не взорвался.

Галиаскаров работал один, что было прямым нарушением техники безопасности. То, что произошло дальше, никто не видел, но воспроизвести его действия было нетрудно. Неизвестно, сколько времени он выждал, прежде чем войти в помещение, где был установлен невзорвавшийся заряд ВВ. Может быть, и сразу или через весьма непродолжительное время, что тоже было нарушением правил техники безопасности. 

Ему не повезло: заряд самопроизвольно взорвался, когда Галиаскаров находился рядом с ним. Галиаскаров погиб. Нарушение правил техники безопасности было налицо, и виновным в этом инциденте со смертельным исходом однозначно был руководитель группы Э.А. Антонов.

Михаил Алексеевич Лаврентьев, как директор Института тоже нес ответственность за этот несчастный случай, но ему претензии даже не предъявлялись. Академик Лаврентьев спас и Антонова от крупных неприятностей, хотя выговор для порядка ему и был объявлен. Строгий выбор был объявлен заместителю директора – главному инженеру С.В. Токареву, хотя с его стороны прямых нарушений правил ТБ не было.

Антонов же знал, что работать в экспериментах с ВВ должны двое, а не один, знал об этом и Галиаскаров. Антонов сам писал и подавал на утверждение Правила ТБ для работ, проводимых в его группе по взрывной тематике, и сам обучал персонал группы этим Правилам, а Галиаскаров изучал инструкцию и подписывался, обязуясь ее соблюдать. Оба нарушили правила. Антонов не должен был допустить Галиаскарова к проведению эксперимента без напарника. Галиаскаров не должен был работать без напарника. Он, вероятно, к тому же не выдержал времени, установленного в случае отказа заряда. Этого, разумеется, никто подтвердить уже не мог. Можно только догадываться о наиболее вероятном нарушении Правил ТБ.

Разумеется, я видел, что руководством Института гидродинамики прилагаются усилия для полного оправдания Антонова. В процессе разбирательства я не раз беседовал и с Антоновым, и с Токаревым, состоялся короткий разговор и с академиком Лаврентьевым, которому я твердо сказал, что Антонов должен быть наказан, но наказание должен определить директор Института. Я его предупредил, что несчастные случаи со смертельным исходом рассматриваются всеми профсоюзными инстанциями вплоть до ВЦСПС, и у руководителей института гидродинамики могут быть впоследствии крупные неприятности. Это действительно было так. Такой существовал порядок. По идее это было правильно.

А вот Антонов при разговоре юлил, всячески старался себя выгородить, открыто говорил о покровительстве академика Лаврентьева, пытался отрицать очевидные факты. У меня не было желания навредить лично Антонову, я хотел, чтобы была создана объективная картина произошедшего, понять, моги ли мы предотвратить этот несчастный случай и если да, то каким образом, чтобы в будущем избежать повторения подобных случаев и гибели людей. Что касается последующих наказаний ответственных людей, то этот вопрос меня интересовал мало, – конечные решения все равно принимали профсоюзные органы высокого ранга, а там большую роль играло мнение партийных органов. И я был уверен, что мнение академика Лаврентьева будет, в конечном итоге, определяющим. Он умел бороться за своих.

Так и произошло. Антонов отделался выговором.

Эльмар Антонов предложил устроить выставку художника Глазунова

Второй раз дело было так. Антонов позвонил мне и сказал, что у него ко мне важный разговор, и он может ко мне сейчас подойти.

Это меня удивило. В кабинете у председателя ОКП бывали академики и члены-корреспонденты, некоторые (далеко не все) директора институтов, но Антонов с его высокомерием не бывал никогда.

Его кабинет был в здании Президиума СОАН, мой в административном помещении на другом углу Морского пр. и ул. Терешковой в доме, стоящем вдоль улицы Терешковой. Через десять минут Антонов был у меня, и мы сели за длинный стол для заседаний Президиума ОКП.

Он начал с того, что одобрительно отозвался о наших выставках в Картинной галерее, – к тому моменту прошли выставки Фалька и Гриневича, а в тот момент выставлялся Николай Грицюк. Потом заговорил о художнике Глазунове, который, по его словам, – крупнейший художник современности. И его выставка в Доме ученых Академгородка может быть расценена, как признание Дома ученых СОАН со стороны Академии художеств. И еще что-то говорил в том же духе о связях Глазунова в ЦК и правительстве, о том, как он может быть полезен Сибирскому отделению.

Мне Глазунов не нравился. Он и известен был мне тогда, как портретописец вождей и влиятельных людей. Володя Немировский как-то, рассказывая о встрече с Эрнстом Неизвестным, сказал, что Неизвестный вообще Глазунова художником не считает. Я всего этого Эльмару не сказал. Вслух я сказал, что художника, по нашим правилам, должен представить Совет картинной галереи, которому я сообщу о предложении.

– Я же знаю, – сказал Антонов, – что если ты захочешь, выставка Глазунова будет.

– Нет, – ответил я, – у нас другие правила работы, – для организации выставки нужно решение Совета картинной галереи. Передать им твое предложение и поставить его на обсуждение я обещаю. Хочешь, я приглашу тебя на Совет?

Пойти на Совет он не захотел и ушел несколько настороженный, и я, безусловно, понимал, что если выставки Глазунова не будет, я наживу злейшего врага. Почему, я тогда еще не знал. Только спустя год или даже больше мне рассказали, что когда Эльмар был в Москве, Глазунов рисовал «портрет академика Антонова». Антонов был только кандидатом наук, и до академика ему было, как до неба. Зачем он представлялся Глазунову академиком, можно только догадываться, зная его натуру.

А события у нас развивались так. Я сказал членам Совета Картинной галереи, что к нам поступило предложение из Президиума СОАН организовать персональную выставку художника Глазунова, и я хотел бы знать мнение Совета по этому вопросу. Дальше чуть не разразился скандал. Две трети его членов сразу заявили о том, что они покинут Совет, если мы устроим выставку Глазунова. Был против выставки Глазунова и председатель Совета Лев Маркович Розенфельд. А Михаил Янович Макаренко сказал:
         
– Лично я не знаю такого художника.
         
Он имел в виду, что Глазунов – не художник.
         
Я покинул Совет со словами:
         
– Без меня Вам будет легче дискуссировать и принять решение.
          
Мне рассказывали потом, что члены Совета говорили об этом еще целый час, пока не решили проголосовать. Решение было единогласным. Все члены Совета были против выставки Глазунова в Доме ученых.

художник Глазунов и его картины

Обо мне не надо говорить. 
          
Обо мне должны говорить мои работы...
          
Моя политическая позиция чётко выражена в них:
          
«Православие, Самодержавие и Народность».

     Илья Глазунов.  Интервью сайту «Русская народная линия»,
              
записанного Ольгой Запорожской 4 декабря 2011 года.
http://ruskline.ru/news_rl/2011/12/06/ilya_glazunov_moya_poziciya_pravoslavie_samoderzhavie_i_narodnost/

На сайте художника Ильи Сергеевича Глазунова, которого одни считают великим, а другие – далеким от искусства, приведены все его титулы:

Ректор Российской Академии живописи, ваяния и зодчества, Действительный член Российской академии художеств, профессор, Народный художник СССР, Почетный член Королевских Академий художеств Мадрида и Барселоны, Кавалер "Золотой медали Пикассо" награды ЮНЕСКО за вклад в мировую культуру, Лауреат премии Джавахарлала Неру, Лауреат Государственной премии Российской Федерации.

Помимо портретов И.С. Глазунов писал картины, связанные с прошлым Руси, ее князьями и былинными богатырями. Есть у него и картины населенные крупными деятелями прошедшего и настоящего времени. Наиболее известно полотно «Вечная Россия», где Глазунов замыслил представить историю и культуру России за 1000 лет (1988). 
        Вот некоторые из них (часть взята на сайте http://www.tanais.info/art/glazunov.html).

Русский Икар, 1964



Куликово поле.





                                                                Князь Олег и Игорь. 1973







Великий эксперимент. 1990.


Закат Европы. 2005.




Последний воин. 2008.



                                                         Автопортрет

отрицательные отзывы о Глазунове и его работах.

Михаил Веллер. "Легенды Арбата":
– В те времена у сильных мира сего советского пространства вошло в моду заказывать парадные портреты у художника Глазунова. Критики прощают подобный финансово-политический успех только покойникам, и чем больше грязи лилось на красиво ухоженную голову Глазунова, тем становились длиннее очереди на выставки и выше цены на картины. Заказчики вились и бились за место в вечности. Оригинал выглядел на его портрете похожим и красивым одновременно, что и является идеалом всех просителей. Это смешно, но вешать на стенку свой портрет работы Пикассо в манере кубизма почему-то никто не хотел.

Один из участников форума:
– Глазунов, хочет соединить глаза с иконы со своим полусуррогатным реализмом, и получается выморочная эклектика. У Петрова-Водкина получилось создать синтез иконописного и реалистического стиля. Но там высокое понимание искусства. У Глазунова картины становятся просто плохими плакатами.

Михаил Шемякин с сайта Творческого союза художников России (4 апреля 2012 г.) http://www.tcxp.ru/news/76/News76_336/Default.aspx#.T39J0u635Ao.facebook:

– А на сегодняшний день эстетика просто изгоняется, как и мораль, красота, – я не имею в виду пошлую красоту, которой занимаются Шилов или г-н Глазунов. От них веет какой-то кладбищенской вонью, они стали какими-то сюрреалистическими.

Участник форума «Василий Теркин»:
– Теперь Шилова здесь не хватает. Еще одного "гения". РП - самое то место для подобных фотографов. К литературным гениям РП надо и художников -гениев подверстать. А там и философы подойдут вроде Андраника. И историки литературы вроде Сердюченко. И критики поэзии вроде Андреева. И так далее. Верной дорогой идете, товарищи!

Участник форума J.K.:
– Про Илью Глазунова, как профессионал (историк искусства), могу сказать - художник плохой.

Участник форума Босс:
– А вот конъюнктурные картины Глазунова будут сметены временем...

Участник форума Игорь:
– Поклонникам Глазунова и Шилова: господа глазо и шилопоклонники! Если вы так искренне любите Россию ,то зачем же в качестве нимба выставлять именно Глазунова и ему подобных. Это ведь прежде всего компрометирует вас самих. Неужели ,так вами любимая Россия, заслужила того, чтобы в один ряд с лучшими русскими художниками ставились Глазуновы и ему подобные конъюнктурщики и бездарные выскочки? То, что вы Глазунова считаете гением - это говорит либо о том, что вы совершенно не разбираетесь в живописи и в искусстве вообще, либо тут просто имеет место обычный национализм. Мол лучше уж пусть будет на пьедестале бездарный-но зато русский, типа Глазунова, чем талантливый еврей или ещё кто-либо.
Что касается Глазунова и Шилова - то это не вопрос вкуса. Это вопрос безвкусицы.

Участник форума Ия:
– Понедельник, все музеи не работали, кроме галереи И. Глазунова. Я думаю, что он блестящий оформитель-художник Большого Кремлевского Дворца, произведений Достоевского, но живопись - это совсем другое... Извините.

Участник форума Игорь (другая запись):
– Уважаемая Ия. Если уж Вы считаете Глазунова блестящим оформителем, то может ему тогда лучше оформлять стенды и ленинские комнаты во дворце пионеров? А живопись- это совсем не другое ,как Вы говорите. Это как раз то, чем якобы и занимается cо своей точки зрения г-н Глазунов. И если "произведения" Глазунова к Достоевскому (хотя это относится к графике) -  это блестяще, то мне крайне обидно не только за Достоевского, но и за всех, кто так считает. Достоевский карячился, карячился .Написал столько великих вещей. А тут на тебе! Пришёл Глазунов-и всего Достоевского поверил алгеброй.(то бишь своими иллюстрациями).Не надо уж всё так упрощать, уважаемые глазунисты и глазуньи))).

Участник форума МКС:
– Глазунов гениален. Гениален в том плане, что очень чётко маркирует всё убожество, всю недалёкость современных националистов, избравших его для себя в качестве образца Художника. И Глазунов здесь вполне созвучен с той властью, перед которой он так пресмыкается. Как эпоха Путиных-Медведевых не способна дать ни харизматичной личности, ни великих идей и великих реформ, так и Глазунов – творческий импотент – не способен сотворить действенного, живого художественного образа, способного вдохновлять людей, обращать их в свою веру. Малевич и Кандинский, которых он так хает, создали новые направления в искусстве, изменили весь образ мирового искусства: живопись, театр, архитектуру; сумели открыть всему художественному миру новые горизонты, поставили перед ним новые задачи. А Глазунов – бездарное провинциальное явление, которое ни на кого не повлияло, которое ничего действительно ценного не создало и дорога которому – в пыльные музейные запасники, где таких глазуновых XIX и ХХ века пруд пруди, или на дачи к современным нуворишам, у которых «вкус есть».

Участник форума без подписи:
– Художник от слова "худо". Выставленные картины - посредственность. Есть конечно исключения, но их по пальцам пересчитать можно и уверен пальцев хватит! Часть экспозиции занимают "Билборды".Хотя на "Билборды" они не тянут потому как смысловое содержание этих "шедевров" непонятны простому обывателю. Есть картины больших размеров и у других художников: "Боярыня Морозова", "Козаки пишут письмо турецкому султану"- так это ж загляденье, и все понятно! Лично я думаю, что "Билборды" И. Глазунова нужно вывешивать там, где и положено - вдоль дорог, а освободившееся место предоставить нашим не столь именитым художникам, но ХУДОЖНИКАМ! Уверен, в России они есть! 

Участник форума «Искусствовед»:
-
Сказать, что "Глазунов вернул традицию русского искусства" может очень... далекий от русского изобразительного искусства человек.

Продолжение следует

2007
  • mikat75

Академгородок, 1966. Пост 32. Научно-производственное объединение "Факел" (2)

Начало главы см.: Посты 1 - 10, 11 - 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30,   31.

Начало книги см. главы: Академгородок, 1959 (Посты
1 - 20),

1960 (Посты 1 - 12), 1961 (Посты 1 - 29), 1962 (Посты 1 - 19),
1963 (Посты
1 - 29), 1964 (Посты 1 - 42), 1965 (Посты 1 - 62).



добывание денег «Факелом»

         Добывало деньги научно-производственное объединение (НПО) «Факел». Директором его был изначально поставлен райкомом комсомола Александр Михайлович Казанцев, окончивший НЭТИ в 1961 году. Еще пару лет он преподавал в НЭТИ программирование – совершенно новую в те времена дисциплину, потом перешел работать в Вычислительный Центр СО АН, научно-исследовательский институт, возглавлял который Гурий Иванович Марчук, приглашенный М.А. Лаврентьевым и вскоре избранный член-корреспондентом АН СССР, а затем и ставший заместителем председателя СО АН.

         Идея создания хозрасчетного объединения принадлежала Казанцеву, – совершенно естественным было назначить его директором

         Все понимали, что НПО должно заключить с заказчиком договор, выполнить работу и получить заработанные деньги. Часть этих денег должна была пойти на оплату тех, кто эту работу выполнял.

         В это время в ВЦ монтировались и налаживались первые ЭВМ. Казанцев подключил к этой работе студентов, как временных рабочих НПО «Факел», а «Факел» заключил договор с ВЦ. В этой ситуации ВЦ, заключивший договор на выполнение работ с райкомом комсомола (даже не с НПО «Факел»), был чист, «Факелу» же и райкому пришлось решить один очень трудный вопрос: получить наличные деньги в банке и выдать их студентам (возможно, и некоторым другим сотрудникам «Факела». Видимо, на этом, самом первом этапе Саше Казанцеву просто повезло. Во-первых, Г.И. Марчук был заинтересован в быстром монтаже и наладке ЭВМ. Во-вторых, все понимали, что студентам грех не предоставить возможность заработать. В-третьих, счет в банке, на который переводились деньги ВЦ СО АН, принадлежал РК ВЛКСМ, в-четвертых, в уставе ВЛКСМ была статья, которую я выше цитировал, и на нее можно было всегда сослаться.

обналичивание безналичных денег

         История умалчивает, как решался этот вопрос, но управляющий госбанком разрешил выдать деньги.

         Правильно ли он сделал? Я думаю, нет, но Казанцев думает по-другому:

         «И, конечно, не смог бы появиться «Факел», если бы здравый смысл управляющего Советским районным отделением Госбанка и управляющего новосибирским областным отделением (к сожалению, {Казанцев] не запомнил их фамилии) не возобладал над давлением всесильных областных партийных чиновников». Для меня эта фраза совершенно непонятна. Работники госбанка не должны руководствоваться здравым смыслом. Только инструкцией. С моей точки зрения, они совершили должностное преступление. Думаю, что они это тогда понимали. Если бы на них еще оказывалось давление «всесильных областных партийных чиновников», они бы точно не пошли бы на незаконную выдачу наличных денег, не имея на руках бумаги с утвержденным фондом зарплаты.

         А как было правильно?

         Самое правильное было бы при заключении договора ВЦ с НПО передать последнему вместе с деньгами необходимый фонд заработной платы. Но это, разумеется, абсолютно не устраивало Марчука. Фонд зарплаты был в институтах СО АН на вес золота.

         Был второй вариант. И тоже правильный. Зарегистрировать нормальным образом НПО «Факел» при райкоме комсомола, как предприятие, принадлежащее комсомолу (такие были), и получить на него через Госэкономкомиссию СССР и Госкомитет по труду и заработной плате СССР фонд заработной платы и штатное расписание сначала на ЦК ВЛКСМ, которое по цепочке спустило бы его до райкома ВЛКСМ и НПО. Жаль, что я не знаю, кто и как смог «уговорить» Управляющего областного банка. Единственно, что я знаю, так это (опять же со слов Казанцева) то, что «…первый секретарь Советского РК КПСС Владимир Потапович Можин ... поручился ... своим партбилетом за то, что в деятельности НПО «Факел» не будет ничего криминального». Откровенно говоря, на Председателя Госбанка такое заверение не должно было оказать никакого воздействия. Да и прокуратура должна была опротестовать его действия. И мне до сих пор непонятно, почему Госбанк дал согласие на операции, которые в тот период времени были криминальными.

         Сегодня основатели «Факела» говорят, что создание НПО «Факел» было в духе косыгинских реформ экономики. Но вот, что говорят источники:

         По инициативе Косыгина во второй половине 1960-х была осуществлена реформа оптовых цен промышленности. Рентабельность, предусмотренная в таких ценах, отныне учитывала, в частности, необходимость образования на предприятиях фондов экономического стимулирования. Таким образом, создавалась экономическая, а не сугубо директивно-плановая основа для развития промышленных отраслей. Фонды материального поощрения и развития производства предлагалось формировать не на директивной, а на нормативной основе, причем в прямой зависимости от фондообразующих показателей. А в дальнейшем намечалось отказаться от планирования "сверху" фонда заработной платы - сперва в промышленности, а затем и в других отраслях (то есть фактически эти сектора намечалось реформировать по югославской модели). Правда, Брежнев с Кириленко и Патоличевым утверждали, что новая система оплаты труда вполне может "похоронить" выработанную за многие десятилетия тарифную сетку. Так что отказа от директивного планирования зарплаты политбюро ЦК не допустило…

         Политбюро не допустило. Поэтому ссылки на то, что Саша Казанцев действовал в духе реформ Косыгина или, что «...игрою молодых реформаторов НПО «Факел» оказался первопроходцем в освоении договорного механизма косыгинских квазиреформ» [И.Коршевер. МК], неверны. Обналичивание безналичных денег никогда не разрешалось. Тот же И. Коршевер признает, что «...крупномасштабные хозяйственно-финансовые операции в условиях тотального фондирования заработной платы, перенесенная на все «народное хозяйство», была бы, конечно, губительна для советской экономики».

все работают на «Факел»

         Итак, первый шаг был очень труден, но этот криминальный шаг, так или иначе, был сделан: началось обналичивание безналичных денег. Второй шаг тоже был непрост. Но он уже осуществлялся с помощью сотрудника Института теоретической и прикладной механики Александра Фридберга, который узнав об НПО «Факел», стал его горячим энтузиастом. А Фридберг был дальновиднее и масштабнее Казанцева. Он придумал, как привлечь к выполнению работ не только студентов, но и сотрудников институтов СО АН. И не только сотрудников СО АН, но и вообще кого угодно. Так появилась концепция «Временного научно-технического коллектива» (ВНТК).

         Теперь стали говорить о двух ветвях деятельности «Факела»: комсомольско-предпринимательской Александра Казанцева и научно-интеграционной А Фридберга [И.Коршевер. МК]. Фридберг увидел возможность проведения комплексных междисциплинарных работ. Эти работы могли быть проведены только при участии специалистов различных направлений – различных институтов, и КБ. Теперь просматривалось решение проблемы внедрения результатов научных исследований. Но для этого необходимо было привлечь официально и в большом количестве совместителей.

         Для того, чтобы могли работать во ВНТК работники СО АН нужно было, во-первых, получить разрешение на совместительство сотрудников СО АН в ВНТК и, во-вторых, привлечь внимание директоров институтов к тем возможностям, которые открывались перед ними с помощью «Факела». И второй шаг был успешно сделан: и совместительство было разрешено, и внимание почти всех директоров к «Факелу» было привлечено. Директора институтов оценили открывающиеся перед ними возможности. Я не буду перечислять их, - они подробно изложены в уже цитированной статье И.Коршевера. На «Факел» пролился золотой дождь. А многие коллективы действительно стали использовать открывшиеся возможности для решения своих задач. В этом преуспели лаборатории, руководителями которых были, например, В. Коптюг и Н.Добрецов, будущие академики и Председатели СО РАН.

         Почему же вдруг стало возможным ускорить научные исследования и внедрение результатов науки в промышленность? Откуда взялась армия специалистов, которая начала работать за двоих, а то и за троих?

         Это были совместители из Институтов СО АН, часто из того же Института, который заключил договор с «Факелом».

         Не раз и не два, придя в КБ своего института, я видел на кульмане у конструктора, вместо планового задания, чертеж совершенно иной установки. И в ответ на мой недоуменный взгляд конструктор, помявшись, говорил. Тут халтурка подвернулась по «Факелу». И это был далеко не единичный случай. В массовом порядке откладывались плановые работы, зато ускоренно делались «факельские». За плановые работы все равно платили зарплату, а это была доплата, часто превышавшая в разы обычную зарплату сотрудника. Особенно если работа была аккордной, т.е. оплата шла за выполненную работу, а это было практически всегда.

          Это была именно та опасность, которую увидел академик Будкер, не пожелавший сотрудничать с «Факелом». Он решительно пресекал участие своих инженеров в работе с «Факелом» и не разрешал совместительство. Я разговаривал с академиком Будкером несколько раз на эту тему. Он говорил, что «…не нуждается в услугах «Факела»; …и все, что «Факел» делает, выглядит очень сомнительно».

         Академик А.Г. Аганбегян тоже отказался от сотрудничества с «Факелом». Официально он говорил, что у него нет таких задач, но в приватных разговорах он говорил, что не хочет попасть под колпак.

         Академик Боресков был аристократом, а тут он видел что-то дурно попахивающее. Поэтому Институт катализа тоже с «Факелом» не сотрудничал.

         Вскоре с «Факелом» научились работать и хозяйственные службы: начались «откаты» , создание черных касс наличных денег, включение в ведомости родственников, поскольку все же были ограничения на получение денег одним человеком за месяц. В общем, очень быстро многие стали смотреть на «Факел» как на махинаторов. Я был рад, что не связался с ним, когда Саша Казанцев пришел ко мне в 1965 году. И впоследствии, когда я стал работать главным инженером, а потом и заместителем директора по научной работе в Институте прикладной физики, мне несколько раз предлагали ускорить выполнение конструкторских и производственных работ через «Факел». Я решительно отказывался от таких предложений. Совместительствовать в «Факеле» нашим инженерам и конструкторам ни я, ни директор института В.Ф. Минин тоже не разрешали.

         P.S. Коснусь, пожалуй еще одной темы – отношения М.А. Лаврентьева к НПО «Факел». Насколько я знаю, оно было всегда положительным. Хотя я знаю, что Михаилу Алексеевичу не раз и не два рассказывали о негативных последствиях совместительства в «Факеле» сотрудников Института гидродинамики. Знал он детально и финансовые нарушения, допускаемые Советским Райкомом ВЛКСМ в части вольного распоряжения фондом заработной платы.

         Ставший через 5 лет после Севы Костюка (1974 г.) первым секретарем Советского райкома ВЛКСМ Игорь Глотов в статье «Комсомол в моей судьбе», опубликованной в газете «Наука в Сибири» № 43 (2678) 30 октября 2008 г., написал, что «председатель СО АН Михаил Алексеевич Лаврентьев… ратовал за то, чтобы в науку шли целиком преданные ей люди, чтобы они шли не за высокой зарплатой и не за жильем. А уж когда достигнут в науке существенных результатов, то могут рассчитывать на общественное признание, хорошую зарплату и квартиру. Вот почему Михаил Алексеевич, когда-то согласившийся на создание в районе «Факела», оказался впоследствии в рядах его противников».

         Ему возразила Наталия Алексеевна Притвиц, хорошо знающая жизнь Академгородка в тот период и события, происходившие в то время.

         «Обратимся к документам, – пишет она в статье «Мифы о Лаврентьеве» (НВС № 45 (2680) 20 ноября 2008 г.). – В «Веке Лаврентьева» приведено найденное в архивах письмо генеральному секретарю ЦК КПСС Л. И. Брежневу от первого секретаря Новосибирского обкома КПСС Ф. С. Горячева и председателя СО АН СССР М. А. Лаврентьева. (Правда, в копии была только подпись Лаврентьева). Письмо датировано 20 апреля 1971 года. В нем была просьба дать возможность завершить в 1971 г. работы «Факела» согласно календарным планам, а главное — разрешить создать в порядке эксперимента НПО «Факел» уже не при Советском райкоме ВЛКСМ, а при Президиуме СО АН СССР.
           Видимо, это обращение, как и многие другие в поддержку «Факела», отклика не нашло. «Факел» прекратил свое существование».

         Я могу подтвердить, что М.А. Лаврентьев был до самого конца горячим сторонником «Факела». Он, что называется «обивал пороги» крупных деятелей партии и правительства, пытаясь найти сторонников. К сожалению, не нашел. Идею «об обналичивании безналичных денег» не поддержал никто. На это счет уже было Постановление Президиума ЦК КПСС. А именно это фактически Михаил Алексеевич и просил. Только он хотел вывести «Факел» из системы комсомольских организаций в систему СО АН.

         Не поддержал его и Ф.С. Горячев, – подготовленное письмо с подписью Лаврентьева сам Горячев так и не подписал, несмотря на то, что академик Лаврентьев звонил ему и просил его об этом. Впоследствии это письмо ушло адресату только за подписью Лаврентьева. Михаил Алексеевич хотел лично поговорить о «Факеле» с Брежневым, но тот его не принял. Кажется, ответа на письмо не было.

мысли по поводу «Факела»

         Закрытие «Факела» я воспринял, как само собой разумеющееся. Был совершенно уверен, что установленный в стране финансовый порядок обнаружит грубое нарушение правил, ржавый механизм со скрипом прокрутится, вернет все на круги своя и восторжествует. Хорошо еще, что никто не был наказан за самоуправство в такой деликатной области, считающейся святая святых экономической политики социализма.

        Четыре с небольшим года работал «Факел» в Академгородке. Некоторые лаборатории и институты, работавшие с ним в эти годы, выиграли и сильно продвинулись вперед. Может быть, даже очень сильно.

         Сотни и тысячи людей заработали с его помощью деньги, что при зарплатах того времени было немаловажным.

         Помощь клубам, спортсменам, творческим коллективам тоже, наверняка, пришлась кстати. По крайней мере, эти четыре года они жили полной жизнью.

         Проиграло ли государство? «Факел» для государства был каплей в море. Можно было бы и пойти навстречу ученым, ходатайствующим за продолжение работы «Факела». Можно было бы пойти навстречу Академии наук. И академик Лаврентьев, по-видимому, видел в работе научных коллективов с «Факелом» больше плюсов, чем минусов и мог бы рассказать об этом первым лицам страны. Но Брежнев ни разу Лаврентьева не принял и не поговорил с ним. Наука стала в стране менее востребована, чем раньше. Руководство страны мало интересовали ученые, научная молодежь, развитие науки, больше интересовали настроения... Что поделаешь, жили в застойное время.
Две фотографии, приведенные ниже, сделаны уже в 21 веке, когда герои 60-х уже сильно постарели. Фотографиями Александра Казанцева тех лет я не располагаю.      

Всеволод Костюк

Александр Казанцев

      



          Вот еще три старые фотографии.

          В середине Игорь Коршевер , справа, как мне подсказали, Майя Лобынцева (девушку слева я не знаю, хотя её лицо мне очень знакомо): 

 

          Справа налево на фото 1969 года сидят Александр Фридберг, О. Коробейничев, В.Д. Ермиков, В. Пинаков (подсказано Ириной Крайневой 20 ноября 2012 г.)
       
          Справа сзади стоит Всеволод Костюк, а сидит перед ним Николай Загоруйко, ставший директором "Факела" после Александра Казанцева. Слева сидит Ю. Попов, а стоит А.А. Карпушин:

        Читая воспоминания Севы Костюка, Саши Казанцева и Игоря Коршевера, я вижу их сегодняшнее отношение к событиям, которые были 40-45 лет назад.
          Саша Казанцев за что только в жизни не боролся, и не всегда его "борьба" была мне симпатична. Но вот за "Факел" он борется до сих пор и никогда не перестанет бороться. И сегодня он "доказывает", что у «Факела» было все в порядке. А закрыл его серый кардинал Суслов. А если бы их не закрыли, то они обязательно бы решили великую проблему того времени – внедрение научных результатов.
          -  Во что?
           - Да во что бы потребовалось, туда бы и внедрили!
          Игорь Коршевер анализирует происшедшее и старается показать, кто есть who. И мне нравится, в основном,его анализ и весьма понравилось, что он вспоминает скромную, но ключевую фигуру того времени – А.Фридберга.

         Сева Костюк так и остался с теми, кто тогда был во власти. Его взгляды не изменились, несмотря на то, что с течением времени многое неизвестное стало известным, а многое известное пришлось переосмыслить. Сева же, который был мне очень симпатичен, как мне кажется, продолжает жить старыми понятиями комитетчиков и, разумеется, сожалеет о времени, когда он, волею его величества случая, мог одним даровать миллионы, заработанные другими, а другим - отказывать в них.

как быстрее достичь коммунизма

         Время было такое, что идеалы меркли, а герои развенчивались. То, что еще вчера казалось незыблемым, сегодня подвергалось сомнению.

         Учась в вузе, я привык к тому, что на семинарах по основам марксизма-ленинизма, философии и политэкономии нет-нет да задаст кто-нибудь такой вопрос, что преподаватель побледнеет и бросается в бой против студента, задавшего вопрос или всей студенческой группы. Иногда студента вызывали на кафедру, а то и в комитет комсомола и интересовались, откуда у него такие взгляды. Даже если он просто спросил.

         Вот так же бросилась в бой, правда, по другому поводу и с других позиций преподаватель антропологии в колледже против студента, недавно переехавшего с Украины, баптиста, отстаивающего истово право считать, что человек произошел не в результате эволюции приматов, а в результате деяния бога, сотворившего мир и человека. Она сразу решительно написала ему:

         – Я преподаю, а Вы изучаете научную теорию происхождения человека. Если Вы приверженец божественной версии – изучайте ее, но не у меня. Спорить на эту тему мы не будем. Если Вы в чем-либо не согласны со мной, можете не изучать мой предмет. Если будет продолжать спор со мной, я Вас исключу из своего класса.

         Вот так. Фактически это звучит так: «Ты можешь иметь свои взгляды, но уважай мои. Хочешь верить в бога, верь, но не спорь со мной, считающей научную теорию эволюции правильной».

         И он замолчал и больше не лез в споры.

         Не любили преподаватели общественных кафедр «трудных» вопросов, но они их они именовали провокационными. А свою (точнее официальную) точку зрения считали единственно правильной. Был тогда такой лозунг: «Учение Маркса всесильно, потому что он верно. Но почему оно верно? И какое отношение имеет учение Маркса к построенному в СССР социализму? Это не доказывалось. Это была аксиома. Дискутировать на эту тему было нельзя.

         Став младшими научными сотрудниками, мы постоянно участвовали в научных семинарах, где всё подвергалось сомнению. Где признавали только доказательства. Где докладчик должен был убедить участников семинара в своей правоте.

         В жизни все было не так. Большевики заменили веру в бога на веру в коммунистические идеалы, а вместо религиозных обрядов и изучения библии ввели обязательное изучение марксизма-ленинизма. Каждый год формировались в институте кружки по изучению, на которых было безумно скучно, потому что был казенный доклад из «Блокнота агитатора» и два-три вопроса для проформы. Не дай бог поднять острую тему. У нас все было хорошо, а станет еще лучше. Когда мы догоним и перегоним Америку. А это будет не позже, чем через 20 лет. А пока... Нужно работать не покладая рук гад приближением светлого будущего – коммунизма.

         Вот примерно такой схемы каждый должен был придерживаться. Естественно, многих это не устраивало. Они искренне хотели прихода коммунизма с его прекрасными лозунгами, но считали, что на пути к его достижению допускаются ошибки.

         Понятно? Против коммунизма не боролись, но хотели говорить о том, как ускорить движение общества к его достижению.

         Однако и это партийным боссам казалось крамолой. Пожалуй, они успешно справлялись с этим повсюду. Но не в Академгородке.

Продолжение следует

Был молод я
  • mikat75

Академгородок, 1966. Пост 30. Некоторые события середины года (2)

Начало главы см.: Посты 1 - 10, 11 - 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28,   29.
Начало книги см. главы: Академгородок, 1959 (Посты 1 - 20),
1960 (Посты
1 - 12), 1961 (Посты 1 - 29), 1962 (Посты 1 - 19),
1963 (Посты
1 - 29), 1964 (Посты 1 - 42), 1965 (Посты 1 - 62).


Владимир Потапович Можин стал первым секретарем Советского райкома КПСС

На очередной партийной конференции Советского района сменился первый секретарь райкома. Юрий Николаевич Абраменко покинул этот пост и вскоре его назначили директором Новосибирской ГЭС. А первым секретарем на пленуме избрали старшего научного сотрудника Института экономики к.э.н. Владимира Потаповича Можина.

Мы расценили этот шаг как усиление влияния академика Лаврентьева. Все же Абраменко был выходцем из числа строителей Новосибирской ГЭС. Он был толковым инженером и прекрасным общественным деятелем, но был далек от жизни научных коллективов. К чести его он и не пытался вмешиваться в эту жизнь. Он был тактичен и, я бы сказал, мягок. Я никогда не слышал, чтобы он с кем-либо грубо разговаривал.

Вспоминая историю с попыткой исключения меня из партии в связи с эпидемическим характером заболевания детей в пионерлагере дизентерией, я могу отметить только что тогда Абраменко выполнял спущенную ему директиву первого секретаря Обкома КПСС Горячева: «Снять мерзавца с работы и отдать под суд!». Но, не осмелившись ослушаться, он не действовал грубо и беспардонно: не было с его стороны издевательских подковырок или тенденциозных нравоучений. Он и в этом достаточно сложном эпизоде оставался человеком. Подневольным, – да, но человеком.

Но все же не мог я прийти к Абраменко и поделиться с ним мыслями о развитии культурной среды, об интеллектуальном одиночестве некоторых ученых, о пользе дискуссий, в том числе и политических,  и по других подобным вопросам. В лучшем случае, меня бы меня не понял.

А вот, что касается Можина… Признаться, я сразу «признал» его своим. Можин был лет на 5 старше меня, выглядел молодо, не заносчиво и по-простому. Улыбчивое интеллигентное лицо. Понимание юмора. Мне казалось, что и мысли его будут крутиться в унисон с моими.

Я знал, что он занимается экономикой сельского хозяйства, хотя и не понимал, как можно было что-то делать в последние 10 лет «волюнтаристских» метаний Хрущева, особенно в сельском хозяйстве. Тем более после отстранения Хрущева, когда начали ругать взятые им на вооружение «агрогорода».

Можин окончил два института, и у него было юридическое и экономическое образование. Он уже успел поработать в финансовом институте Минфина и защитить кандидатскую диссертацию. В Академгородок его пригласили в 1962 году, и когда его избрали первым секретарем, меня попросили посодействовать в получении им полнометражной квартиры. Такая просьбы означала, что я не должен выступать против в Центральной жилищной комиссии, которая работала на паритетных началах, а я, к тому же был ее председателем. Так что, очень скоро он стал жить в одном дворе со мной, и я его начал встречать утром у мусорной машины.

Мы вскоре познакомились. Владимир Потапович внешне мало чем отличался от моих сверстников. Разговаривая, он улыбался доброй свойской улыбкой. Речь у него была интеллигентная, спокойная.

Он внимательно слушал меня, задавал вопросы по-существу, просил аргументировать. В общем, располагал к себе. И уже после первого разговора-знакомства я вернулся к себе окрыленным – теперь у нас будет поддержка в райкоме, и работать станет проще.

И действительно, все было замечательно. Он не вмешивался в нашу работу, хотя некоторые события были, мягко скажем, неординарными. Например, в Доме ученых одна за другой проходили выставки художников-авнгардистов, которые ранее нигде не выставлялись, потому что их запретили выставлять. Но никто – ни Можин, ни Рудольф Григорьевич Яновский, занявший кресло 2-го секретаря райкома, т.е. ответственного за идеологию, не имел к нам претензий. Я только удивлялся. Ни одного разговора не было, даже самого беглого, об искусстве, которого народ не понимает или художниках, которых никогда не выставляли.

Чем был занят райком КПСС

Но на самом деле, как я сейчас понимаю, удивляться было нечему. Им хватало работы, - у них были две горячие точки, которые приходилось «пасти» постоянно: студенческие общежития, где постоянно происходили всплески нежелательной активности студентов, и клуб-кафе «Под интегралом», где постоянно происходили дискуссии «на грани фола». Можин и Яновский в то время были участниками многих заседаний различных клубов. Они не очень активничали на самих заседаниях, нарочито вели себя очень демократично, делали вид, что они такие же, как все, но все же иногда и выступали, пытаясь смягчить, ввести в определенное русло вспышки острой дискуссии, так чтобы это была не критика «партийных» взглядов, а попытки развития принятых постулатов, но таких, чтобы сохранить существующую идеологическую базу. К примеру:

– Да, мы поддерживаем партийную линию по этому вопросу, но дополнительно предлагаем ... . Но их предложения были такими, что можно было оставаться в заскорузлых рамках существующих правил.

Особенно много хлопот райкому доставляли такие клубы, как политический, экономический, даже литературный. Там дискуссии шли постоянно. То ли дело танццевальный, альпинистский или туристский клубы, - они не вызывали беспокойства у идеологических работников партии.

Работы Можину и Яновскому с каждым месяцем становилось все больше и больше. Идеологический отдел Обкома КПСС нервничал, видя, как дискуссии становятся все острее и острее, а высказываемые взгляда все радикальнее и радикальнее.

Да и лозунги, под которыми клуб-кафе «Под Интегралом» выходил отдельной колонной на праздничные демонстрации, были необычными. Например, «Люди, интегрируйтесь!» или «Радость народу». Надо было понять, не противоречит ли первый лозунг общепринятому лозунгу Карла Маркса «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», не является ли он насмешкой над ним. Они, конечно, понимали, что «да, противоречит!», что этот лозунг направлен против гегемона – пролетариата и за «расплывчатую и мещанскую» народную массу – «люди». И понимали они, что второй лозунг, с одной стороны, пародирует старый революционный лозунг большевиков «Вся власть – народу!», а с другой, основной тезис Программы компартии, которая всё делает во имя человека и для блага человека! Понимать-то они понимали, но если бы они в этом признались, необходимо было бы это объяснить секретарю обкома по идеологии Алферову и самому Горячеву. Надо было бы тогда запретить и отдельную колонну и лозунги. Но они боялись это сделать, полагая, что тогда возможна вспышка возмущения и среди молодежи СО АН и среди студентов НГУ. И Михаил Алексеевич Лаврентьев только посмеивался над затруднениями идеологов, не одобряя вмешательства в «игры» молодежи. А там, действительно, шла игра в самоуправление – президент, кабинет министров, совет министров, ритуалы, шляпы, шпаги и т.п. и т.д. Там было много юмора. Серьезные дискуссии сочетались с выборами «мисс интеграл», хотя, впрочем, в стране тогда еще не было конкурсов девушек, и это тоже было необычно.

Так что горкомовские и обкомовские идеологические работники, призванные бдеть, до поры до времени боялись, что о них станут говорить как о людях, лишенных чувства юмора. И они заигрывали с молодежью. Тем более преподаватели общественных дисциплин, а за ними и работники райкома уверяли, что «всё под контролем».

Конечно, Толя Бурштейн был осторожным человеком. Выдавая что-либо новое на-гора, он понимал, что это новое должно быть в определенных идеологических и политических рамках. По сути, в «Интеграле была довольно строгая самоцензура. Руководители клуба понимали, что за каждым шагом клуба следят, каждое произнесенное там слово взвешивается. КГБ внедряло в их среду стукачей. В рабочих коллективах институтов ННЦ на собраниях принимались резолюции, осуждающие молодежь. Поэтому руководители клуба всеми силами старались не перейти эти рамки. Вот, к примеру, одна из дискуссий – дискуссия по экономической реформе. В 1966 г. по инициативе А.Н. Косыгина (тогда члена Политбюро ЦК КПСС  и председателя Совета министров СССР) была принята программа модернизации советской экономики, которая предусматривала внедрение хозрасчета и элементов рыночных отношений. Косыгин мог стать, но, однако, не стал предтечей китайского лидера Дэн Сяо Пина, проведшего впоследствии аналогичную реформу в Китае, потому что советская бюрократия успешно сорвала провозглашенную программу. Она не подходила для правящей верхушки и коррумпированного среднего звена.

Но вот, что говорил впоследствии сам Бурштейн об этой дискуссии:

– Чтобы понять, почему пробуксовывает реформа, мы приглашали к барьеру известных экономистов и директоров крупнейших новосибирских заводов.

Или еще одна дискуссии о рождаемости. Бурштейн:

– Теории Мальтуса противопоставлял свои взгляды социолог Переведенцев, усматривающий грозную опасность в падении рождаемости в СССР.

И, наконец, дискуссия «О нравственном вакууме», которую вел академик А.Д. Александров, стенограмма, которой сохранилась.

А.И. Бурштейн вспоминает темы и других дискуссий:

Критерии оценки научной зрелости ученого», «К чему эмансипация?», «Каким быть законодательству?», «Как совладать с информацией?

Видите, какая бурная жизнь кипела в дискуссионных клубах Интеграла.

Анатолий Израилевич Бурштейн совершенно справедливо пишет:

– Дискуссии превратились в живой социологический эксперимент на глазах у публики, дававший сиюминутный срез общественного мнения. Выбор темы и двух-трех затравочных выступлений, задающих тон дискуссии, оставался за мной. Остальное было в руках ведущего, который обязан был выдерживать умеренный курс, даже если его сильно сносило влево. Он должен был умело вести полемику, возвращая ее к предмету спора и в рамки возможного. Но то, что считалось возможным «Под интегралом», почти не оставляло места для невозможного. А издали казалось, что его и вовсе нет».

Мне всегда казалось, что все же грани «допустимого» кое-где преступаются. Что Обком КПСС, при желании, всегда найдет, к чему придраться. Эта грань была ведь совершенно неуловимой и зависела только от людей, которые призваны были бдеть, и меры их понимания, что можно и что нельзя. И вот эта грань, по мнению этих людей была стерта в дискуссии «О социальной вялости интеллигенции».

На этой дискуссии клуб призвал интеллигенцию Академгородка к социальной активности, а эссе «Интеграл на распутье», написанное Бурштейном и распространенное по институтам городка, открыто обвиняло интеллигенцию в том, что она стала «неслышимой и невидимой» и не исполняет «свой гражданский долг».

Вот чего не желали видеть официальные партийные идеологи, так это активности интеллигенции. Интеллигенцию, хоть ее и считали узкой прослойкой между классами, всегда боялись, уничтожали под видом буржуазии, а оставшихся всячески третировали. Именно отсюда и берет начало мое постоянное чувство того, что мы ходим по лезвию бритвы. Именно отсюда и проистекает мой тезис, который я не раз и не два публиковал в кругу моих друзей и единомышленников: «Будьте осторожны: шаг вправо, щаг влево – разрежет». Мне и тогда показалось, и сейчас я, по-прежнему, считаю, что чувство осторожности здесь изменило Толе Бурштейну.

Но это случилось позже, когда меня в ОКП уже не было. Не было и Владимира Ивановича Немировского директора Дома ученых и одновременно ДК «Академия». Председателем ОКП был д.т.н. Алексей Андреевич Жирнов, с которым у Бурштейна уже не было духовной близости. Жирнов беспрекословно выполнял все, что ему говорили в Президиуме СО АН и райкоме партии. Так же поступала и новая директриса ДК. Она послушно отняла у клуба «Под интегралом» ставки и финансовое содержание. Клуб мгновенно оказался на мели. У клуба практически не оказалось защитников, а у Бурштейна покровителей. Академик Воеводский, всегда встававший на защиту своего ученика, и находивший элегантные выходы из трудных ситуаций, внезапно умер. Академик Будкер был в очередной опале. Контр-адмирал профессор Мигиренко, действовавший более осторожно, но, по крайней мере, спускавший такие дела на тормозах, был в глазах обкома уже давно дискредитирован как партийный работник, и его доводы не воспринимались.

В этой ситуации райком комсомола, обладавший, благодаря «Факелу», большими деньгами, готов был дать клубу деньги, но только в обмен на право контроля над его решениями. Вероятно, такое решение ему тоже было подсказано «старшими товарищами». Бурштейн и «правительство» клуба на это не могли пойти и не пошли. 

Продолжение следует
Был молод я
  • mikat75

Академгородок, 1966. Пост 29. Некоторые события середины года

Начало главы см.: Посты 1 - 10, 11 - 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27,   28.
Начало книги см. главы: Академгородок, 1959 (Посты 1 - 20),
1960 (Посты
1 - 12), 1961 (Посты 1 - 29), 1962 (Посты 1 - 19),
1963 (Посты
1 - 29), 1964 (Посты 1 - 42), 1965 (Посты 1 - 62).


Ленинские премии
 
          Как всегда, ко дню рождения Ленина было объявлено о присуждении Ленинских премий. По Новосибирскому научному центру в области науки премий оказалось две.
          Одна премия – доктору физ.-мат. наук Журавлеву  из Института Математики (с соавторами из московских институтов) за цикл работ по математической теории управляющих систем.
          А вот в Институте горного дела Ленинскую премию получил большой коллектив (8 чел.) во главе с член-корреспондентом Н.А. Чинакалом. Премия была присуждена «за разработку научных основ, создание и внедрение в производство комплекса высокопроизводительных механизмов для бурения скважин в подземных условиях».
          Николай Андреевич Чинакал, невысокий и абсолютно седой, весьма пожилой человек (ему тогда было уже 78 лет), работал в Новосибирске еще до создания СО АН в Западно-Сибирском филиале АН (он был одним из его основателей), и эта научная работа была сделана еще в 50-е годы. А прославился он еще в 30-е годы, создав первую передвижную крепь («щит Чинакала») и щитовую систему разработки мощных крутопадающих пластов угля. Сталинскую премию за это Чинакал получил еще в 1943 году. Так что его считают автором щитовой системы разработки угольных пластов, и в 1956 г. мировая экспертиза включила щитовую систему в число 50 важнейших достижений горной науки XX века.
          Михаил Алексеевич Лаврентьев всегда считал работы Западно-Сибирского филиала далекими от фундаментальной науки и в узком кругу говорил об этом не раз, но «вслух» не высказывался. И дело не в том, что он не считал их важными. Просто Институты с такими работами он считал сугубо прикладными и полагал, что их следует передать отраслевым Министерствам, что и делал при случае. Так он поступил, в частности, с Транспортно-энергетическим институтом, тоже вошедшим в состав СО АН из Западно-Сибирского филиала АН. А директором Института горного дела в 70-х годах он выдвинул теоретика-прочниста Е.И. Шемякина (впоследствии академик и Председатель ВАК СССР), поставив перед ним задачу: добиться в Институте преобладания фундаментальной науки над прикладной.
          Эта позиция академика Лаврентьева была основана на чисто экономических предпосылках – чаще всего отраслевые министерства не давали денег Академии наук на фундаментальные исследования. А денег Академии наук всегда нехватало. Наиболее мощным донором Академии наук было министерство обороны, для которого она решала множество задач, создавая заделы будущего оружия на новых научных принципах. Но Министерство угольной промышленности было тоже довольно богатым, и Институт горного дела получал от него довольно много денег по договорам, что было весомым доводом для сохранения его в составе СО АН. Да и работы Института хорошо ложились в рамки «связи науки с производством», что всегда выпячивалось при отчетах перед руководством партии и государства.
          Кроме того, академик Лаврентьев не забывал, что Западно-Сибирский филиал поддержал его в период создания СО АН, и помнил, что он взял определенные обязательства перед его руководителями – Н.А. Чинакалом и Т.Ф. Горбачевым. Поэтому Институт горного дела был «неприкасаемым».

 
Президент Франции генерал Шарль де Голль в Академгородке
 
          24 июня 1966 года новосибирский Академгородок посетила правительственная делегация Франции во главе с президентом Шарлем де Голлем.
          Принимал Де Голля академик Лаврентьев, но рядом с ним все время был и первый секретарь обкома Горячев.

Де Голль (слева) и академик Лаврентьев в Академгородке.
За Лаврентьевым Председатель Президиума Верховного совета СССР Н.В.Подгорный. За ним Первый секретарь новосибирского обкома КПСС Ф.С. Горячев.


          Официальный прием прошел в спортивном зале Дома ученых. Де Голль и другие французские гости, а также Лаврентьев, члены Президиума СОАН и Горячев сидели за  столом в дальнем конце зала, а приглашенные на этот прием, включая и меня сидели на стульях, поставленных в несколько рядов в другом конце зала у самого входа.

Генерал Де Голль выступает. Слева от него академик М.А. Лаврентьев и Н.В. Подгорный. Справа от Де Голля второй - Ф.С. Горячев (наклонился к кому-то).

          Мы поджидали генерала на улице у входа в малый зал Дома ученых. Я с интересом смотрел на него. Для меня он был одним из героев Второй мировой войны, портреты которого публиковались в газетах. А все, что в моей жизни связано с этой войной, всегда вызывало у меня повышенный интерес и внимание. Эта война занозой сидела во мне с детства и осталась в душе и посейчас. 
          Когда Де Голль и Лаврентьев вышли из автомобилей и оказались рядом, мне бросилось в глаза, что они практически одного роста, долговязые, худые. И походки у них были похожи. В общем, один типаж.

          Де Голля приветствовали, хлопая в ладоши. Он кивал нам. Проходя в спортивный зал.
          В это время ко мне бросился академик Владислав Владиславович Воеводский:
          – Миша, – сказал он, протягивая мне импортную кинокамеру, – поснимай, пожалуйста, а то мне не удастся. Оказывается, меня пригласили туда, – он махнул рукой по направлению к столу, предназначенному для именитых гостей и Президиума СО АН.
          Я не имел понятия, как можно снимать этой камерой, – я тогда держал ее впервые в жизни. Я и не видел такой в магазине.
          – Наверное, она продается только в валютном магазине. Какая же у нее должна быть цена? – подумал я.
          К счастью, я быстро разобрался (особо и разбираться было нечего) и начал снимать, хотя в голове у меня мелькнула мысль, а позволят ли мне кагебешники снимать Де Голля. Агентов КГБ в штатском рядом было полно, некоторых из них я знал в лицо. В Академгородке трудно было не знать кого-нибудь. Я снимал, и меня никто не останавливал. Так что, я отснял и выступления во время приема и обратный проход Де Голля и Лаврентьева к машинам.
          Потом Де Голля завезли в какие-то Институты (судя по фотографиям из архива СО РАН, - в Институты ядерной физики и геологии и геофизики), но этого я не видел. Сейчас эти фотографии опубликованы.

В ИЯФе рассказывает академик Г.И. Будкер:
                                                             
 В Институте геологии и геофизики рассказывает академик А.А. Трофимук



выборы академиков и членкоров
 
 
          Состоялись очередные выборы членов и член-корреспондентов АН СССР. Меня на это собрание, как и на все предыдущие, пригласили, и я был свидетелем выборов «бессмертных». Я жил в гостинице в одном номере с Михаилом Федоровичем Жуковым, и он мне рассказывал, какая жестокая подковерная борьба шла за некоторые кандидатуры. Голосование проводилось сначала по отделениям, на которые выдавались вакансии, а решения отделений утверждались общим собранием.
          Я присутствовал только на общем собрании. 1 июля 1966 г. общее собрание Академии наук избрало по Сибирскому отделению действительными членами АН СССР директоров всех трех химических институтов Академгородка – Г.К.Борескова (директора Института катализа), Н.Н. Ворожцова (директора Института органической химии) и А.В. Николаева (директора Института неорганической химии). Избрали академиком и директора Института теоретической м прикладной механики В.В. Струминского. Академиком стал и один из ведущих геологов из Института геологии и геофизики Ю.А. Кузнецов.
          Членами-корреспондентами АН СССР были избраны А.А. Боровков и М.И. Каргаполов (из Института математики), Н.Н. Пузырева (из Института геологии и геофизики), М.Г. Слинько (зам. директора Института катализа) и зав. отделом Вычислительного центра Н.Н. Яненко.  
 
Николай Николаевич Яненко
 

          Николай Николаевич Яненко был председателем научно-производственной комиссии ОКП, и я с ним довольно часто общался. Мне запомнилось, что наши встречи проходили по-деловому, с конкретными вопросами, - никакой воды. Мне это очень нравилось. Кроме того, в списке вопросов, которыми занималась комиссия, не было показушных мероприятий, а в лексиконе, используемом в документах, громких или общих фраз.
          Все же следует сказать мне о том, что я видел: Николай Николаевич все, что делает, принимает всерьез. Я же воспринимал то, что от нас требовали в качестве научно-производственной работы профсоюза – «социалистическое соревнование» и «движение за коммунистический труд», как игры, в которые не желал играть. Не хотел даже делать вид, что это очень важно, и не желал говорить о результатах этой работы, поскольку результатов и быть по-существу не могло.
Но, увы, играть в эти игры приходилось потому, что за них спрашивали вышестоящие профсоюзные органы. Потому что ими «занималось» огромное количество людей во всесоюзном масштабе. И я вынужден был делать вид, что мы этим занимаемся и у нас даже есть успехи. Но Николаю Николаевичу я говорил:
          – Если кто-то хочет этим заниматься, пусть занимается, – тогда изучайте его «опыт», если он есть. Думайте вместе с ним, как мы им можем помочь, если можем.  Но директивно сверху мы ничего насаждать не будем. Не будем никого «обязывать» ради галочки вести соцсоревнование и развивать движение за коммунистический труд. Это была выработанная нами с Яненко позиция, и он очень добросовестно выполнял наши договоренности.
          Повторяю еще раз, мы не могли вообще не заниматься научно-производственной работой, потому что за нее «спрашивали». И мы должны были что-то делать, чтобы нас, по крайней мере, не ругали, чтобы мы имели возможность заниматься главным – улучшать жизнь в Академгородке. Под этим мы понимали: налаживание бытового обслуживания; развитие торговой сети и совершенствование форм торговли; организацию внешкольных занятий с детьми; содействие развитию всех форм культурной жизни; налаживании охраны труда в институтах; пресечение случаев нарушений трудового законодательства; улучшение медицинского и санаторно-курортного обслуживания людей.  У нас было много очень важных задач, мы хотели ими заниматься, и у нас это получалось.
          Поэтому мы с Николаем Николаевичем Яненко постоянно обсуждали только выполнимые задачи. Там, где профсоюз мог действительно в чем-то оказать помощь, а не разглагольствовать об успехах в социалистическом соревновании или движении за коммунистический труд. Здесь в научных коллективах никакой конкретики быть не могло, а заменять ее пустыми разговорами я не хотел. Николай Николаевич здесь был на моей стороне.
          Мы встречались с ним раз в две недели, и он рассказывал о своей работе, о беседах с людьми. Он был на 13 лет старше меня, прошел войну – он был на ленинградском фронте – и говорил, что война – это его третий университет (1-й – Томский, где он был студентом, 2-й – МГУ, где он после войны учился в аспирантуре). Николай Николаевич был прямым и честным человеком, и к нему тянулись честные искренние люди, которые видели как много повсюду бездельников, как попусту пропадает драгоценное рабочее время, как воруют в институтах все, что «плохо лежит». Короче говоря, нашу задачу мы видели в том, чтобы сотрудники институтов использовали рабочее время с максимальной пользой для дела.
Мы не выступали за «закручивание гаек» – проверки, палочная дисциплина, – мы призывали создавать атмосферу доброжелательности, «энтузиазма», желания быстрее получить результат, когда все службы идут навстречу стремлению руководителя научного коллектива достичь цели, которую он поставил.
          Николай Николаевич Яненко в 1970 году стал действительным членом АН СССР, а в 1976-84 гг. был директором Института теоретической и прикладной механики. Он был крупным ученым и замечательным человеком.
 
 
Академия наук отказывается избрать Трапезникова
 

          На выборах Академию наук СССР в начале июля 1966 г. я снова был свидетелем непокорности академиков властным партийным структурам. Они не избрали рекомендованную Брежневым и предварительно «согласованную»  с руководством Академии наук кандидатуру заведующего отделом науки ЦК КПСС С.П. Трапезникова, бывшего ранее учителем истории и, разумеется, далекого от науки, но близкого к Брежневу.
          Вообще выборы в Академию, хоть академиков, хоть членкоров, – это цепь согласований и компромиссов. И не так уж редко ими становятся далеко не корифеи в науке. 
          Отдел науки ЦК КПСС управлял деятельностью Академии наук и контролировал ее работу. Он решал всё: выделял вакансии академиков и членкоров, от него зависел размер выделяемых средств и других благ, избрание и назначение руководителей на должности во всех научных институтах и учреждениях АН СССР. Он решал вопросы зарубежных связей и организации конференций. В общем, это был всемогущий отдел. Можно себе представить, какой властью пользовался Трапезников. У руководителей Академии наук с зав. отделом науки ЦК нормальные отношения не складывались, и они пытались многие вопросы решать через его заместителей, что часто приводило к еще более худшим результатам и осложняло работу.
          В этой ситуации президент АН М.В. Келдыш и члены Президиума АН не хотели еще больше портить и без того испорченные отношения с Трапезниковым и выступали за его избрание. Хорошо понимаю, чего им стоило пойти на такой компромисс с собственной совестью. Представляю себе, как они разговаривали с академиками, уговаривая их «зажмуриться» и проголосовать «за». И вот голосование.
          Решение Отделения Истории было положительным. Члены отделения «прислушались» к просьбам руководства Академии. Так что кандидатуру Трапезникова вынесли для голосования на общее собрание Академии наук.
Находясь в зале и наблюдая за ходом процедуры, я и представить себе не мог, что через несколько минут разразится скандал. Но... Трапезникова не избрали. Тогда Келдыш, понимая всю трагичность ситуации, предпринял всё, что мог, и добился у общего собрания согласия провести повторное голосование. Это была отчаянная борьба – разгорелась бурная полемика, в основном между непокорными физиками и более осторожными представителями гуманитарных отделений Академии.
          Конечно у Трапезникова, преподавателя истории СССР, не имевшего серьезных трудов, претендовать на избрание в Академию никаких оснований не было, впрочем, как и руководить наукой в стране. И это понимали все. Но одни готовы были пойти на компромисс, а другие – нет.
          В конце концов, академик Л.А. Арцимович внес компромиссное предложение: провести повторное голосование, но только по тем кандидатурам, которые набрали ранее менее 2/3, требуемых для избрания, но более 50% голосов. Это предложение было принято. В компанию с Трапезниковым попали директор Института государства и права АН В.М. Чхиквадзе, философ М.Т. Иовчук – оба членкоры, баллотировавшиеся в академики, но тоже не набравшие 2/3 голосов.
Повторное заседание Общего собрания Академии было назначено на следующий день, который был субботним,  что не имело прецедентов ранее. Мне было интересно, как проголосуют академики, и я снова пришел в Академию наук.
          Тайное голосование. Подсчет голосов. Объявляется результат: – при голосовании все три кандидатуры снова не набрали необходимого числа голосов.
          Это был нонсенс. Академия опять вышла из повиновения. Келдыш ждал, что к Академии наук будут приняты крутые меры. Но ЦК решил дело не раздувать. Политическую окраску этому инциденту не приписали. И о разгоне Академии речь тоже не стояла. Так что, дело о неповиновении академиков спустили на тормозах. Но конечно, неизбрание Трапезникова еще больше осложняло работу Академии.
 
          В последующие годы кандидатура Трапезникова вновь выдвигалась, но каждый раз при голосовании проваливалась. И только в 1976 г., после длительного торга и получения заверения, что Трапезников никогда не будет претендовать на звание академика, новому президенту академику А.П. Александрову удалось уговорить академиков, и Трапезников был избран членом-корреспондентом АН. Как видите, это произошло только через 9 лет.
          Интересно, что полученные академией заверения ничего не стоили. Уже на следующих выборах в 1979 г. Трапезников выставил свою кандидатуру в академики. Правда, академиком его не избрали. После смерти Брежнева в 1983 г. Трапезников был выведен из аппарата ЦК, и вопрос окончательно отпал.
 
          Забавно, как тоталитарный режим пытался использовать академические «свободы» для прикрытия произвола.
А сегодня свобод у Российской Академии наук стало поменьше. И не только свобод, но и денег. Я далек от мысли, что Брежнев понимал значение науки для развития страны. Но абсолютно уверен в том, что Путин, нынешний фактический руководитель государства (национальный лидер) вообще не понимает значения фундаментальной науки. И уже не раз предпринимались попытки приручить академиков, сделать Академию наук карманной. Недооценка роли науки и попытки диктата уже привели к бегству научных кадров за рубеж и к падению научного потенциала страны, но впереди еще более худшие последствия – превращение России во второстепенную державу. Полковник КГБ  во главе авторитарного государства – это стихийное бедствие.
 
Поездка с академиком Лаврентьевым в Зеленоград
 

          Михаил Алексеевич Лаврентьев, увидев меня на Общем собрании АН, предложил поехать в Зеленоград. Я с радостью согласился.
          К 1966 году в составе Научного центра в городе Зеленоград было уже шесть Научно-исследовательских институтов, а при них пять заводов: Это был новый научный центр микроэлектроники, который был призван ликвидировать отставание советской науки и промышленности от Америки.
          Сначала вблизи станции Крюково под Москвой намечали построить центр текстильной промышленности. Он был спроектирован, и жилые дома уже начали строить. Однако в это время к руководству Государственного Комитета электронной промышленности пришли энергичные люди во главе с Шокиным, которые увидели необходимость немедленного создания подотрасли микроэлектроники для разработки и массового производства интегральных схем, показали Хрущеву образцы продукции на них и доказали целесообразность создания научно-производственного центра с филиалами по всей стране. И уже в 1962 году было принято постановление ЦК КПСС и совета Министров о строительстве такого центра под Москвой. При этом было решено строить его взамен центра текстильной промышленности. Через пару лет построенный город назвали Зеленоградом.
           НИИ и заводы строились быстрыми темпами и уже в 1962 году было создано два  НИИ: НИИ микроприборов (НИИМП) с заводом «Компонент» и НИИ точного машиностроения (НИИ ТМ) с заводом «Элион».
          Еще два НИИ было создано в 1963 году – НИИ точной технологии (НИИ ТТ) с заводом «Ангстрем» и НИИ материаловедения (НИИМВ) с заводом «Элма».
          А в 1964 было построено НИИ молекулярной электроники (НИИМЭ) с заводом «Микрон» и НИИ физических проблем (НИИ ФП).

          В начальный период создания Зеленоградского научного центра огромную роль в его развитии, создании технологии гибридных интегральных схем сыграли два американца Ф.Г. Старос  и Й.В. Берг. Впоследствии общественность узнала, что они были помощниками Розенберга в США (их фамилии были А. Сарант и Дж. Барр), а после ареста супругов Розенберг сумели сбежать и работали в Ленинграде в электронной промышленности: Старос директором КБ-2 в Ленинграде, а Берг – его заместителем.
          В 1963 году директором Научного центра был назначен Ф. В. Лукин, вклад которого в создание и становление научного центра был огромен.
          Он и встречал, а потом сопровождал академика Лаврентьева во время осмотра научного центра.
          Меня этот центр поразил своей масштабностью, современностью, размахом. Мне кажется, Михаил Алексеевич тоже был поражен. Центр начал строиться позже Академгородка года на три позже, но всё построенное имело необычный для меня вид суперсовременных зданий из стекла и бетона, а отделочные материалы были совершенно другими. С точки зрения архитектуры и техники строительства Академгородок казался вчерашним днем.
          Внутри зданий были большие холлы, высокие светлые помещения. Михаил Алексеевич ходил в основном молча, внимательно слушая Лукина, иногда что-то бормоча про себя. Один раз мне послышалось что-то вроде «денег они не жалеют». Нас завели комплекс помещений, где мы ходили в специальных халатах, шапочках и тапках, – там было сверхчистое производство материалов, применяемых в микросхемах.
          Надо сказать, что Михаила Алексеевича это производство и уровень научных исследований в этой области весьма интересовал, ведь он стоял у истоков создания первых ЭВМ в СССР вместе с академиком Лебедевым сначала в Киеве, а потом в Москве. Он задавал вопросы, на которые отвечал либо Лукин, либо один из двух его помощников сопровождавших нас.
          Нас провели на один из заводов, и мы увидели, что он работает на полную мощность. Это производило впечатление.
Мы пробыли там несколько часов. На обратном пути Михаил Алексеевич почти всю дорогу молчал. Потом сказал: « Они потратили в несколько раз больше денег, чем мы».
          Еще он сказал: « Мы все же не министерство, а Академия наук». Я понял ход его мысли: действительно на научно-исследовательские работы прикладного характера, а затем и на опытно-конструкторские разработки требуются существенно бОльшие деньги, чем на фундаментальные исследования. На такие работы деньги АН никогда не выделялись. Академия наук должна была свои результаты передавать отраслевым научно-исследовательским институтам, где и осуществлялось внедрение. Над этим вопросом академик Лаврентьев думал постоянно, и я об этом знал.
 
Полет домой
 

          На следующий день вечером я уже был в аэропорту. Я любил летать на турбовинтовых самолетах ИЛ-18 в заднем отсеке. Там было не так шумно и меньше трясло, чем на турбореактивных ТУ-104. Эти самолеты летали из аэропорта Внуково.
          В самолете было много молодых парней, которые летели куда-то большой группой. Полка я шел по самолету, я слышал, как стюардесса их все время пыталась образумить. То ли везли куда-то новобранцев, то ли это была группа завербованных молодых рабочих.
          Когда я прошел самолет до конца и попал в задний отсек, я увидел на первом ряду Михаила Алексеевича. Он махнул мне рукой, указывая на место рядом с собой. Новобранцев в задний отсек, слава богу, не пускали.
          Мы не договаривались лететь вместе, то, что мы оказались в одном самолете – была чистая случайность, и я был этому рад.
          Самолет взлетел и, когда набрал высоту, нам разрешили расстегнуть ремни.
          Стюардессы по радио всё еще пытались образумить молодых парней:
          – Граждане пассажиры. На борту самолета есть прохладительные напитки. Водки и вина на борту самолета нет.
          – Граждане пассажиры. На борту самолета распивать спиртные напитки категорически запрещается.
          Михаил Алексеевич слушал это и покряхтывал, о чем-то думая, а потом подхватил свой обширный портфель и прошествовал в туалет, находившийся сзади. В салоне было всего три ряда. Кроме нас, было еще два человека, незнакомых мне, которые готовились ко сну. Обычно удавалось и мне поспать часа три.
          Вернулся Михаил Алексеевич чрезвычайно чем-то довольный:
          – Попроси у стюардессы водички попить, – сказал он мне.
          Стюардессы находились между двумя салонами, рядом с нами. Они мне немедленно налили воду в два пластмассовых стаканчика.
          Академик Лаврентьев немедленно выпил воду, мне пить не хотелось. Он удивленно посмотрел на мой полный стаканчик.
          – Освободи тару, – сказал он и выразительно посмотрел на меня.
          Только тут я сообразил, для чего ему нужны были стаканчики. Михаил Алексеевич открыл портфель и достал оттуда фляжку. В портфеле мелькнула и коньячная бутылка, из которой, как я понял, Михаил Алексеевич отлил коньяк во фляжку.
Наполнив стаканчики, он тут же выпил свой, не закусывая. Я последовал его примеру. Настроение его, испорченное доносившимся по радио голосом стюардессы, вновь поднялось.
          Мы проговорили с ним все четыре часа полета, выпив весь коньяк, который, как я и полагал, оказался армянским 3 звездочки. Я и раньше слышал, что это любимый напиток Михаила Алексеевича. Как говорили, именно поэтому он всегда был в продаже. Мне он тоже нравился, но я употреблял крепкие напитки только по праздникам. Однако выпить вместе с академиком Лаврентьевым, было для меня большой честью, – отказаться я не мог.
          Разговор всё время шел о фундаментальной (академической) и прикладной (отраслевой) науке, их соотношении и расходах на ту и другую. О внедрении научных результатов академических институтов. Я говорил, что если мы передаем свои результаты отрасли, и отрасль начинает вести прикладные исследования, это уже хорошо. Более того, для академического института вполне достаточно. Сопровождать серийное производство на заводах должны отраслевые НИИ. Хотя в каждой отрасли это будет выглядеть по-разному. Приводил примеры.
          Я видел, что мысли Михаила Алексеевича все время крутятся вокруг этих вопросов. А вскоре появился и результат этой деятельности академика Лаврентьева. В декабре 1966 года вышло распоряжение Совета Министров СССР, в котором было предусмотрено создание вокруг Новосибирского научного центра системы конструкторских бюро двойного подчинения. Это распоряжение положило начало формированию так называемого «пояса внедрения». В КБ и НИИ двойного подчинения административное и хозяйственное руководство должны были обеспечить министерства, а научное — Академия наук. Они по мысли академика Лаврентьева были призваны стать активным промежуточным звеном между наукой и промышленностью.
          Уже в следующем году некоторые министерства откликнулись на этот документ, и некоторые НИИ и КБ начали строиться на Правом берегу и в Бердске, а одно из них, сыгравшее в моей жизни значительную роль – Институт прикладной физики – впоследствии было построено в микрорайоне Щ.
Продолжение следует
Был молод я
  • mikat75

Академгородок, 1966. Пост 27. Вера Августовна Лотар-Шевченко. Приглашение в Академгородок

Начало главы см.: Посты 1 - 10, 11  -  2021, 22,   2324,  25   26.
Начало книги см. главы: Академгородок, 1959 (Посты 1 - 20),
1960 (Посты
1 - 12), 1961 (Посты 1 - 29), 1962 (Посты 1 - 19),
1963 (Посты
1 - 29), 1964 (Посты 1 - 42), 1965 (Посты 1 - 62).


вторая часть нашего плана

 

После того, как Вера Августовна Лотар-Шевченко с огромным успехом сыграла у нас на концерте, можно было приступать ко второй части моего плана. Мы распределили между собой функции. Лев Георгиевич Лавров должен был подобрать свободную двухкомнатную квартиру. Владимиру Ивановичу Немировскому поручалось попросить активного участника культурной жизни Академгородка, нашего доброго гения и мага в вопросах культуры академика Леонида Витальевича Канторовича выступить на заседании Президиума с предложением о приглашении Веры Августовны в Академгородок и выделении ей квартиры.

Мы также распределили другие роли – кто-то взял на себя разговор с Андреем Алексеевичем Ляпуновым о его выступлении на Президиуме СО АН, кто-то должен был поговорить с академиками Воеводским, Будкером, Соболевым, Марчуком. На каждого члена Президиума СО АН подбирался тот из наших активистов, кто был знаком с ним и мог спокойно и убедительно объяснить, почему нам в Академгородке нужна пианистка Лотар-Шевченко. Я взялся поговорить с академиками Андреем Михайловичем Будкером и Владиславом Владиславовичем Воеводским. К тому времени я их уже хорошо знал, и они мне, как люди, очень нравились.

Кроме того, вместе с Лавровым мы подготовили проект решения Президиума СО АН о выделении квартиры и проект письма от академика Лаврентьева к Вере Августовне с приглашением. Кроме того, я придумал ход, чтобы обойти нарушение законодательства, запрещавшего выделение жилья людям, не работавшим в СО АН, – я написал в справке для Президиума, что она принята на работу в ДК «Академия». Это было незаконно, – ДК тоже не мог принимать на работу иногородних жителей без прописки в Новосибирске, но для решения вопроса на Президиуме СО АН было важно, что она уже работает в Академгородке.

Лев Георгиевич подобрал из резерва Президиума СО АН свободную двухкомнатную квартиру в тихом месте, практически в лесу, на ул Терешковой в д.№4 на втором этаже.

 

Лев Георгиевич Лавров,

заместитель председателя СОАН по общим вопросам

 

Академик Канторович взялся представлять вопрос о выделении Вере Августовне квартиры на Президиуме СО АН.

Академик Будкер сказал, что он активно поддержит это предложение, хотя и оговорил, что с квартирами в СО АН туго, и каждая квартира – на вес золота.

Академик Воеводский просто сказал, что, конечно, он поддержит.

Академик Марчук сказал, что он не будет возражать.

Член-корр. Ляпунов не был членом Президиума, но сказал, что придет на заседание и выступит.

Наконец, подготовка была закончена, и мы с Лавровым еще раз обсудили, все ли сделано, чтобы получить нужный результат. Лев Георгиевич попросил кого-то из ученых секретарей Президиума включить этот вопрос в официальную повестку дня Президиума и передал бумаги.

 

заседание Президиума СО АН

 

И вот идет заседание Президиума. И Канторович, и Будкер, и Воеводский пришли и сидят за столом Президиума. Конечно, здесь и академик Марчук, и член-корреспондент Тимофей Федорович Горбачев и химики – академик Боресков и академик Николаев. Геолог академик Трофимук. Остальных не помню. Ляпунов и Лавров – на стульях рядом со мной, руководителями хозяйственных служб и сотрудниками аппарата Президиума (я всегда про себя называл это – стулья для челяди).

Лаврентьев, зачитывая очередной вопрос повестки дня, всегда поднимал очки на лоб и поднимал бумагу к глазам. Вот и сейчас он поднял очки на лоб и медленно прочитал: «О выделении квартиры пианистке ДК «Академия» Лотар-Шевченко Вере Августовне на семью из одного человека».

– Кто это Лотар-Шевченко? Нет, это что-то не то..., – сказал Михаил Алексеевич, откладывая бумагу в сторону.

 

Академик Михаил Алексеевич Лаврентьев,

председатель СОАН СССР

 

Оказалось, что фамилия Лотар-Шевченко Михаилу Алексеевичу совершенно незнакома. Он на концерты никогда не ходил. У него не было слуха. Никто и не пытался предложить ему билеты или просто пригласить на концерт. Это вызвало бы его глубокое непонимание, – и знали об этом не только мы.

Наступила критическая минута. Обычно в таких ситуациях все молчали, – никто не решался идти наперекор «деду», уже фактически высказавшему свое мнение.

И тут встает, мгновенно вспотевший и взлохмаченный, как маленький воробушек, академик Леонид Витальевич Канторович. Лицо его покрылось красными пятнами, вид – очень возбужденный. Голос срывается на фальцет:

 

Академик Леонид Витальевич Канторович,

лауреат Нобелевской премии

 

– Нет, это надо подписать, – выкрикивает он. Крик у него слабый. Голос тихий, даже тогда, когда он кричит. – Это очень важно. Она француженка и великая пианистка. Она десять лет отсидела в лагерях. Именно такие люди нужны в Академгородке. Она нужна ...

Михаил Алексеевич пытается его перебить.

– Леонид Витальевич!

– Не перебивайте меня, – парирует Канторович.

– Да Вы садитесь...

– Я не сяду, пока не скажу всего, что я думаю, и пока вы не примете положительного решения.

Все засмеялись, и напряжение слегка спало.

Леонид Витальевич говорил еще минуты три, а потом сказал:

– Ну вот. Теперь я все сказал и могу сесть.

А Лаврентьев, надеясь на поддержку членов Президиума, всегда очень консервативных, спросил:

– А что думают другие по этому поводу?

Встал академик Будкер.

Как я был рад в этот момент тому, что Андрей Михайлович, все понимающий, мудрый Будкер встал. Я знал, что для Лаврентьева его выступление будет неожиданным.

Академик Андрей Михайлович Будкер,

директор Института Ядерной физики

 

– Михаил Алексеевич, – сказал он, – вы знаете, что я всегда выступаю против разбазаривания квартир. Все мы знаем, что каждая – весьма ценна. В нашем институте сегодня десятки научных сотрудников высокой квалификации не имеют жилья или живут в коммунальных квартирах. Но этот случай особый.

Лаврентьев удивленно посмотрел на Будкера.

– Профсоюзный комитет правильно принял ее на работу в Дом Культуры, – продолжал Будкер. – Такой человек, как она, только добавит престижа Академгородку. Престижа и притягательности. После ее концерта хочется работать с утроенной энергией. Я за то, чтобы выделить ей квартиру.

На душе стало немного легче. Но как поведут себя остальные члены Президиума СОАН? Их поведение почти всегда непредсказуемо. И они привыкли поддерживать Лаврентьева. По крайней мере, не идти наперекор его мнению. А он уже высказался. Они знают, что это для них чревато неприятностями.

Поднимается, как всегда, несколько смущаясь, академик Воеводский. У него на лице добрая улыбка, и он понимает, что идет наперекор мнению Лаврентьева, которому многим обязан. Говорит он мягко и просительно:

– Михаил Алексеевич, многие были на ее концертах в Академгородке. Вы понимаете, она снова выступает после 10 лет лагерей. И играет замечательно.

 

Академик Владислав Владиславович Воеводский

 

И это выступление было для Лаврентьева неожиданным. Он понимал, что происходит что-то странное. Члены Президиума хотят дать квартиру какой-то пианистке. Такого раньше никогда не бывало. Обычно академики яростно сражались за каждую квартиру. Если бы речь шла о докторе наук, пусть даже кандидате, а тут ... пианистка.

И, наконец, рядом со мной встает член-корреспондент Ляпунов, к мнению которого Михаил Алексеевич относится с большим уважением:

– Да, Михаил Алексеевич. Это особый случай. Мы просто обязаны пригласить такого человека в Академгородок и дать ей жилье. Ее необходимо поддержать. Ученые всегда поддерживают таких людей. И она нужна нам всем. Я прошу Президиум решить этот вопрос положительно.

 

Член-корреспондент Алексей Андреевич Ляпунов

 

Лаврентьев закряхтел, как всегда он делал в трудных случаях, и начал смотреть другие бумаги, которые мы приложили к решению. Иногда произносил вслух какие-то написанные там фразы. Чаще невнятно бормотал. Просмотрел вырезку из «Комсомольской правды» со статьей Симы Соловейчика. Потом прочитал внимательно текст письма, где внизу стояла его фамилия. Приглашение должно было уйти от его имени. Мне показалось, что письмо ему понравилось. Не только я, – все напряженно глядели на него. Лаврентьев еще раз посмотрел на членов Президиума.

– Подписать? – неуверенно сказал он. Потом с надеждой посмотрел на Марчука и других членов Президиума. – Кто-нибудь возражает?

Он еще надеялся на это. Но никто не возражал. Марчук промолчал, как и обещал. Промолчали и другие члены Президиума.

– Вот видите! – снова вскрикнул Канторович, – все «за».

Опять все засмеялись. Улыбнулся и Лаврентьев:

– А что вы уже взяли ее на работу? – спросил он меня.

– Да, Михаил Алексеевич. Она уже работает в Доме Культуры. Но выступать будет от филармонии. С Новосибирской филармонией уже договорились.

– Какие Вы быстрые, – сказал он то ли одобрительно, то ли с осуждением, – я так и не понял.

 

А это я в те годы: Михаил Самуилович Качан,

председатель Объединенного комитета профсоюза СО АН

Тогда мне шел 32-й год.

 

– Хорошо, – сказал он, – раз так ..., – он пожевал губами, – мы подумаем.

Это было неожиданно. Я уже думал, что он сразу подпишет. Но Лаврентьев редко принимал решения сразу. Особенно те, которые ему не нравились. «Мы подумаем», - означало, что он посоветуется с Верой Евгеньевной, своей женой, которую мы все за-глаза звали «бабой Верой».

На следующий день я поговорил с Гурием Ивановичем Марчуком и попросил его напомнить Лаврентьеву о письме. Гурий Иванович похмыкал, но согласился.

 

Академик Гурий Иванович Марчук (в 1965 г. он был еще член-корреспондентом)

 

Я так и не знаю, говорил ли он с Лаврентьевым, но вскоре решение Президиума СО АН о выделении квартиры, и письмо с приглашением Вере Августовне Лотар-Шевченко были подписаны. Либо Вера Евгеньевна тоже с кем-то поговорила и сочла, что нельзя идти наперекор общественному мнению. Либо она вспомнила, что когда-то жила в Париже, и встретилась с Михаилом Алексеевичем именно там. И решила помочь, француженке...

Не знаю, как было на самом деле, но я вздохнул с облегчением.

Продолжение следует