Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

best

Бабий Яр 70 лет спустя

Оригинал взят у reibert в Бабий Яр 70 лет спустя
Этот пост является продолжением моего поста "Дорога в Бабий Яр 70 лет спустя". В тот день, 29 сентября 2011 года, то есть спустя ровно 70 лет после начала массовых расстрелов в Бабьем Яру, я не только прошел по маршруту от "угла Мельникова и Доктеривской" до Бабьего Яра, но и обошел сам Бабий Яр с целью запечатлеть все его памятники и исторические места.

Сначала я хотел назвать этот пост уже ставшей к нашему времени избитой фразой "Над Бабьим яром памятников нет", но потом передумал. В 1961 году, когда Евтушенко написал эти строки над Бабьим Яром действительно памятников не было, сейчас же, когда это место стало объектом политических споров и взаимных обвинений всех без исключения политических, национальных и религиозных сил, памятников в Бабьем Яру стало, я бы даже сказал, в избытке. Но не скатываясь до их уровня и не вступая в политические дискуссии, предлагаю просто обойти и посмотреть их всех, просто помня о том, что это место великой трагедии в новой истории Киева.


1. Виктор Некрасов, известный советский писатель, на стихийном митинге по увековечиванию памяти жертв Бабьего Яра возле ещё целой ограды старого еврейского кладбища (на месте которого сейчас стоит телецентр), 24 сентября 1966 года.


2. Через несколько недель после митинга, в октябре 1966 года, в Бабьем Яру будет установлен первый гранитный обелиск, который до наших дней не сохранился. На этом фото 1972 года тот самый обелиск.


3. "Памятник советским гражданам, расстрелянным в Бабьем Яру" (1), который был построен в 1976 году на месте памятного обелиска.

Collapse )
best

Выставка в Академгородке "Как всё начиналось"

Оригинал взят у mikat75 в Выставка в Академгородке "Как всё начиналось"
Неожиданно получил ссылку на фотографии выставки "Как всё начиналось". Стенды с фотографиями и краткими пояснениями установлены прямо на улице - видимо, на пр. Коптюга. Это сделано к 55-летию Академгородка.

Использованы цитаты из воспоминаний академика М.А. Лаврентьева, его заместителя Б.В. Белянина, руководителя клуба песни в кафе-клубе "Под интегралом" В. Меньшикова, Соскина из Института истории и моих. Только фамилия моя там слегка искажена - написали всюду М.С. Кочан. Но цитаты верные. Безусловно, я польщён.

И всё же должен заметить, что подбор материала не оптимален, как и подписи под ними. Академгородок - стал сразу крупным центром науки и культуры. Но науки там, на стендах вовсе нет, а культура сведена к кафе-клубу "Под интегралом" и Галичу. Создаётся одностороннее впечатление о начале Академгородка.

Да и с началом беда. Выбор площадки был в 1957 году, зимовал десант Лаврентьева в Золотой долине зимоу 1958-1959 гг., первый дом в верхней зоне появился в апреле 1959 года, а Галич бы только в 1968 году. 1968 год - совсем не начало, не правда ли?.

Между тем, духовная жизнь наша определялась не только одним "Интегралом". Он был одним из пиков горного кряжа культуры (простите за сранение), и таких пиков было несколько, но самым крупным из них был Дом культуры "Академия" во главе с Владимиром Ивановичем Немировским. И, говоря об Академгородке "культурном", нельзя не указать хотя бы Картинной галереи Дома ученых, Киноклуба "Сигма" и перезд в Академгородок пианистки Веры Лотар-Шевченко. Тогда для нас события, связанные с ними, были не менее значимы, чем дискуссии в Интеграле и несравненно более, чем выборы мисс Интеграл или подробно расписанная игровая структура органов управления клубом.

А "Праздник песни"  и выступление Александра Галича было кульминацией свободомыслия Академгородка и, к сожалению, поводом для удушения ростков свободы и подавления инициативы молодёжи.

Бал "неучей" под Новый, 1969 год имел значение для самолюбия руководства Кафе-клуба "Под интегралом" и его членов, - "Мы живы и вы нас не закрыли, мы самораспустились", - но для остальных жителей Академгородка - это событие отнюдь не эпохальное.

Жаль, что при формировании концепции этой выставки её организаторы и исполнители не обратились к ещё пока живым участникам этого самого начала.



Источник: http://fotki.yandex.ru/users/kradyz/album/346847/

И огромное спасибо тому, кто выложил на Yandex фотогрвфии этой выставки и сдел доступными для чтени подписи под ними.
best

Любовь Качан читает поэму Марины Цветаевой "Стенька Разин"

Марина Цветаева "Стенька Разин"


Listen or download Марина Цветаева Поэма Стенька for free on Prostopleer

Стенька Разин

1

Ветры спать ушли — с золотой зарей,
Ночь подходит — каменною горой,
И с своей княжною из жарких стран
Отдыхает бешеный атаман.

Молодые плечи в охапку сгреб,
Да заслушался, запрокинув лоб,
Как гремит над жарким его шатром -
Соловьиный гром.

22 апреля 1917

2

А над Волгой — ночь,
А над Волгой — сон.
Расстелили ковры узорные,
И возлег на них атаман с княжной
Персиянкою — Брови Черные.

И не видно звезд, и не слышно волн,
Только весла да темь кромешная!
И уносит в ночь атаманов челн
Персиянскую душу грешную.

И услышала
Ночь — такую речь:
- Аль не хочешь, что ль,
Потеснее лечь?
Ты меж наших баб -
Что жемчужинка!
Аль уж страшен так?
Я твой вечный раб,
Персияночка!
Полоняночка!

* * *

А она — брови насупила,
Брови длинные.
А она — очи потупила
Персиянские.
И из уст ее -
Только вздох один:
- Джаль-Эддин!

* * *

А над Волгой — заря румяная,
А над Волгой — рай.
И грохочет ватага пьяная:
- Атаман, вставай!

Належался с басурманскою собакою!
Вишь, глаза-то у красавицы наплаканы!

А она — что смерть,
Рот закушен в кровь. -
Так и ходит атаманова крутая бровь.

- Не поладила ты с нашею постелью,
Так поладь, собака, с нашею купелью!

В небе-то — ясно,
Тёмно — на дне.
Красный один
Башмачок на корме.

И стоит Степан — ровно грозный дуб,
Побелел Степан — аж до самых губ.
Закачался, зашатался. — Ох, томно!
Поддержите, нехристи, — в очах тёмно!

Вот и вся тебе персияночка,
Полоняночка.

25 апреля 1917

3. (СОН РАЗИНА)

И снится Разину — сон:
Словно плачется болотная цапля.
И снится Разину — звон:
Ровно капельки серебряные каплют.

И снится Разину дно:
Цветами — что плат ковровый.
И снится лицо одно -
Забытое, чернобровое.

Сидит, ровно Божья мать,
Да жемчуг на нитку нижет.
И хочет он ей сказать,
Да только губами движет…

Сдавило дыханье — аж
Стеклянный, в груди, осколок.
И ходит, как сонный страж,
Стеклянный — меж ними — полог.

* * *

Рулевой зарею правил
Вниз по Волге-реке.
Ты зачем меня оставил
Об одном башмачке?

Кто красавицу захочет
В башмачке одном?
Я приду к тебе, дружочек,
За другим башмачком!

И звенят-звенят, звенят-звенят запястья:
- Затонуло ты, Степаново счастье!

8 мая 1917
С сайта http://www.tsvetayeva.com/cycle_poems/stenka_razin.php

best
  • mikat75

Академгородок, 1967. Пост 16. Кафе-клуб "Под интегралом" в первой половине 1967 г.



Глава Академгородок, 1967: Пост 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15.



Начало книги см. главы:
Академгородок, 1959 (посты
1- 20),

Академгородок, 1960 (посты 1- 12),
Академгородок, 1961 (посты
1- 29),
Академгородок,
1962 (посты 1- 19),
Академгородок, 1963 (посты
1- 29),
Академгородок, 1964 (посты
1- 42),
Академгородок, 1965 (посты
1 - 62).
Академгородок, 1966 (посты 1 - 51).



Кафе-клуб «Под интегралом»

Безусловно, кафе-клуб «Под интегралом» оказался тогда на самом острие и общественного внимания и привлёк пристальное внимание партийных органов.

И на самом деле, его мини общество всё более политизировалось, причём процесс этот развивался довольно стремительно.

Интеграл в феврале провёл межклубную конференцию, посвящённую своему трёхлетию. Интеграл уже сумел добиться интеграции многих клубов Академгородка. Многие клубы получили возможность проводить свои заседания в «знаменателе» здания Интеграла. А их руководители становились «министрами» в правительстве Интеграла. Были выработаны и некие общие правила, совершенно не обременительные для клубов, ничем их не ущемляющие. Так что, все были довольны. Теперь Интеграл вышел на всесоюзную арену.
Интеграл-общий вид зала

           На фотографии Володи Давыдова общий вид зала кафе-клуба "Под интегралом" . Некоторые лица узнаваемы.    

Анатолий Бурштейн так пишет об этом:

«На торжества по случаю трехлетнего юбилея «Интеграла» прибыли представители клубов 25 городов, от Риги до Владивостока, После двухдневного семинара, угорев от общения и взаимопонимания, все поддались искушению обратиться в ЦК ВЛКСМ и идеологический отдел ЦК КПСС с нашими выводами и предложениями. Мы констатировали тогда безнадежное прозябание богатых профсоюзных клубов и повсеместный успех самодеятельных объединений по интересам. Мы настаивали на признании за ними права на полное внутреннее самоуправление, на осуждении мелочной опеки и репертуарного контроля со стороны приютивших их организаций».

Это было как раз то, что ОКП предоставил кафе-клубу «Под интегралом». Финансирование без мелочной опеки. Самоуправление без контроля сверху. Помощь без всяких условий. В самом интеграле тогда было много людей, уповающих на реформу комсомола сверху. Кое-что было известно (только из «вражеских голосов» или от учёных, посетивших Чехословакию) о клубном движении в Чехословакии. Замечу между строк, что это движение развилось еще в то время, когда первым секретарем ЦК компартии Чехословакии был Новотный. Дубчек сменил его на этом посту только в январе 1968 г. И «пражской весной назван впоследствии именно период правления Дубчека с января по август 1968 г.

Возвращаясь к тому, что сумела сделать еще в 1967 г. чехословацкая молодежь, повторю, что они явились примером для тех, кто стремился к переменам. Многие хотели сделать то же самое, что и чехословацкая молодежь, но только в рамках комсомола. Они хотели, чтобы в комсомоле можно было вслух выражать любые мысли, чтобы комсомол был свободен от влияния коммунистической партии. Примерно это и было фактически предложено в письме участников конференции:

«Кредит доверия к вышестоящим органам еще не был исчерпан в том далеком 1966 г. [и в первой половине 1967 г. тоже. МК] – пишет Анатолий Бурштейн, – еще не поздно было употребить его во благо. Лишь самые дальновидные не обольщались тогда насчет реакции на наши предложения. Ее попросту не последовало. Дело в том, что как раз в эту пору клубное движение в Чехословакии фактически вытеснило с политической сцены тамошний комсомол. Естественно, мы об этом знать не знали и намерений таких не имели».

Ну, положим, я знал. И, разумеется, не из газет и телевидения. Об этом там помалкивали. Подробностей не знал, но общая ситуация была мне известна. Думаю, что знали и многие молодые люди того времени. И, может быть, больше меня, поскольку не эти вопросы были содержанием моей деятельности. Слухи об актах свободомыслия в Чехословакии были распространены достаточно широко. Как, впрочем, чуть позже и о событиях в Польше.

А теперь о дальновидных. Да, были среди нас и дальновидные. К ним с некоторой натяжкой можно было отнести и меня (хоть это по нынешним временам меня и не красит), поскольку мои родители, члены партии с начала 30-х, заклинали меня никогда не говорить лишнего, не рассказывать политических анекдотов и, вообще, не высовываться. Я, признаться, хоть и прислушался к ним, но не очень строго следовал их советам: и высказывался порой, и политические анекдоты рассказывал и постоянно «высовывался». Но делал всё достаточно осмотрительно. Если и говорил чего лишнего, то предварительно внимательно смотрел, а кто меня слушает, если рассказывал политический анекдот, то только в компании друзей. Третью их заповедь я не выполнял никогда, за что и бывал нещадно бит, притом не один раз.

Были в Академгородке и люди, которые прошли сталинские лагеря и «шарашки». Профессор Юлий Борисович Румер хлебнул это сполна в своей жизни. И он не верил, что система со времён Сталина изменилась, призывая нас к осторожности. И он был прав: система запоминала всё, что мы делали. Запоминала, чтобы потом при подходящих условиях припомнить.

Интеграл же высовывался и подставлялся всё время. Вот, что пишет о дискуссиях в клубе А.И. Бурштейн. Я мог бы просто отослать читателя к его «Реквиему»    (http://www.ihst.ru/projects/sohist/memory/burstein.htm), но ради последовательности изложения всё же приведу здесь не очень обширную цитату из него (на 5 небольших абзацев):

«… Мы приглашали к барьеру известных экономистов и директоров крупнейших новосибирских заводов.

Теории Мальтуса противопоставлял свои взгляды социолог Переведенцев, усматривающий грозную опасность в падении рождаемости в СССР.

Сохранилась стенограмма дискуссии «О нравственном вакууме», которую вел академик А.Д. Александров. «Критерии оценки научной зрелости ученого», «К чему эмансипация?», «Каким быть законодательству?», «Как совладать с информацией?» — всего не перечесть.

Дискуссии превратились в живой социологический эксперимент на глазах у публики, дававший сиюминутный срез общественного мнения.

Выбор темы и двух-трех затравочных выступлений, задающих тон дискуссии, оставался за мной. Остальное было в руках ведущего, который обязан был выдерживать умеренный курс, даже если его сильно сносило влево. Он должен был умело вести полемику, возвращая ее к предмету спора и в рамки возможного. Но то, что считалось возможным «Под интегралом», почти не оставляло места для невозможного. А издали казалось, что его и вовсе нет».

Об одной из таких дискуссий – «О близнецах», – подробно рассказано в «Реквиеме». Дискуссия была проведена в клубе в связи с «грубой и невежественной травлей» (была инспирирована статья в газете «Известия») молодого биолога мэнээса Миши Голубовского (тогда у него ещё не было степеней и званий; впоследствии доктор биологических наук).
Golubovsky Michael 2011 июнь Санта-Клара фото-Галина Курляндчик
          На фото Галины Курляндчик Михаил Давидович Голубовский выступает в клубе Терра Нова в Санта Клара в июне 2011 г.

          Я советую моему читателю сразу прочесть об этом в "Реквиеме". История эта весьма поучительна. Она характеризует не только обстановку в клубе, но и позицию директора Института Цитологии и генетики, где работал Голубовский, и общую обстановку в Академгородке. По результатам дискуссии была подготовлена р
азвернутая публикацию в журнале «Радио и Телевидение», за статью в котором и травили Голубовского, «… с цитатами из стенограммы дискуссии». И далее: «В последние дни я был просто истерзан постоянными звонками академика Д.К. Беляева — борец за генетику бил отбой во все колокола». И уже в гранках эту статью «…отказались подписать все до единого выступавшие профессора и доктора наук, сами страдавшие и лишь случайно пережившие пору гонений на генетику. Свободомыслящие и даже бравирующие этим, все они тихо сдались, не выдержав нажима директора своего института [в те годы директор Института цитологии и генетики СО АН Дмитрий Константинович Беляев был член-корреспондентом, академиком он стал в 1972 году. МК]. По немудреной его логике выходило, что самое лучшее — это упрятать голову в науку и заниматься ею, пока дают, памятуя о худшем», – заключает А.И. Бурштейн. Можете не сомневаться, что в выкручивании рук упоминавшимся профессорам и докторам наук принимал участие второй секретарь райкома партии Р.Г. Яновский. Он впоследствии (1978) защитил докторскую диссертацию на тему «Формирование личности ученого в условиях социализма» и стал доктором философских наук.

За дискуссиями внимательно следили идеологические работники обкома и горкома, на них постоянно можно было видеть ученых-«общественников», преподавателей общественных дисциплин и секретарей Советского райкома КПСС Можина и Яновского. Иногда Яновский выступал и пытался направить обсуждение в приемлемые рамки. В курсе было и КГБ, поскольку среди постоянных посетителей этих мероприятий были и те, кто сотрудничал с КГБ – «стукачи». Впоследствии (в 2011 году) мне стало известно, что у них были полные записи дискуссий: как оказалось «стукачом» был министр радио Интеграла Ильин. Дискуссии постоянно обсуждались на заседаниях идеологических комиссий, где имелись записи выступлений всех участников.

А.И. Бурштейн прекрасно понимал, что нельзя выходить из приемлемых рамок, но сдержать пыл молодёжи было невозможно.

До поры, до времени власти мирились с этими дискуссиями, где проявлялось настоящее свободомыслие, а членам клуба казалось, что так будет всегда. Однако взрывчатый материал накапливался, и когда-то всё это должно было взорваться.

Можно с уверенностью сказать, что на кафе-клуб «Под интегралом было обращено серьёзное внимание «на самом верху», как на заразу, проникшую в страну из Чехословакии тогда, когда им было послано письмо в Идеологический отдел ЦК КПСС. Писать письма в Идеологический отдел ЦК с предложением реформ было всегда опасно. Разумеется, этот отдел запросил у Новосибирского обкома справку об Интеграле, и можно представить себе, что было написано в этой справке.

И вот, именно тогда, когда клуб привлек к себе внимание, именно с этого момента, когда В.В. Воеводского уже не было в живых (он скончался 20 февраля 1967 г. в возрасте 49 лет), а М.С. Качан был отстранён от руководства ОКП, когда людей, которые могли бы хоть чуть-чуть сдержать его бьющую через край активность. кабинет министров клуба посчитал, что ему дозволено больше, чем позволено. Очутившись в это ситуации, президент клуба А.И. Бурштейн не сумел справиться с шапкозакидательскими настроениями среди своих помощников. Всё, что так тщательно вуалировалось, оказалось на поверхности. Власти сменили свой взгляд на клуб, как на собрание подозрительных личностей, на иной взгляд: клуб стал собранием враждебных личностей. М теперь партийные власти уверовали в необходимость его ликвидации.

До апреля 1967 года это еще внешне не проявилось, поэтому особой тревоги и не вызывало. Интеграл пока, по крайней мере, внешне, функционировал нормально.

В марте Интеграл провел выборы мисс Интеграл. Это был опять праздник. Конкурсантки одна за другой выполняли сложные задания. Чтобы получить это звание, мало было иметь смазливое личико и красивые ноги, нужно было ещё и продемонстрировать ум и находчивость. Мисс интегралом стала Рита Гинзбург, сотрудница ЛЭМИ (лаборатории экономико-математических исследований).
1967 03 Рита Гинзбург мисс Интеграл
        Некоторые сегодня пишут, что выборы мисс Интеграл были проведены в 1967 году впервые. Это неверно. Первая мисс Интеграл – это … Гера Безносов. Он завоевал это звание, переодевшись в женский наряд ещё в 1965 г.

Всё, по сути, решилось после апрельской дискуссии «О социальной вялости интеллигенции», проведенной в клубе. О ней подробно написано в «Реквиеме» А.И. Бурштейна. И я согласен с его выводом, что этой акцией, кафе-клуб «Под интегралом» просто подставил себя под удар.

Кто бы и как не расценивал эту дискуссию впоследствии, она оказала огромное влияние на ее участников и вызвала в Академгородке большой резонанс. А, может быть, и не только в Академгородке.

Интеграл этой дискуссией занял место ведущего игрока в пробуждении интеллигенции от спячки. Веревка от колокола была в их руках. Они пытались раскачать колокол, чтобы вызвать колокольный звон, но раскачать колокол так, чтобы он коснулся языка, пока ещё было невозможно. А без колокольного звона, о каком пробуждении интеллигенции можно было говорить?

Деятельность Интеграла продолжалась, хотя участь его была решена. Теперь уже обсуждался вопрос о прекращении его деятельности. Сделать это собирались по-тихому.

В мае Интеграл организовал выступление театра МГУ "Наш дом". Гостями были Марк Розовский и Семен Фарада. На финансирование этих дорогостоящих гастролей у Дома Культуры денег нехватило. Возможно, это был первый случай, когда Интеграл получил дополнительное финансирование от Советского Райкома комсомола. У райкома от договоров «Факела» появились «бешеные» деньги, о которых он никогда и мечтать не мог, и он легко раздавал их направо и налево. Но финансирование гастролей театра НГУ было, на мой взгляд, правильным шагом.

А в июне началось наступление на Интеграл. Но это стало возможным после одного печального события.

Продолжение следует

30-летний
  • mikat75

Академгородок, 1967. Пост 15. Всё шло по инерции



Глава Академгородок, 1967: Пост 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14.



Начало книги см. главы:
Академгородок, 1959 (посты
1- 20),

Академгородок, 1960 (посты 1- 12),
Академгородок, 1961 (посты
1- 29),
Академгородок,
1962 (посты 1- 19),
Академгородок, 1963 (посты
1- 29),
Академгородок, 1964 (посты
1- 42),
Академгородок, 1965 (посты
1 - 62).
Академгородок, 1966 (посты 1 - 51).



какое-то время всё шло по инерции

 

Отряд не заметил потери бойца

И «Яблочко»-песню допел до конца.

Лишь по небу тихо сползла погодя

На бархат заката слезинка дождя...

 

Михаил Светлов «Гренада»

 

Внешне всё в Академгородке было, как и прежде. Общественная жизнь кипела и бурлила. Только я принимал в ней теперь минимальное участие. Однако вся система была настроена на устойчивую работу, поскольку каждый клуб, каждый кружок, каждый руководитель привыкли решать вопросы самостоятельно и действовать, опираясь на свой собственный коллектив. Это относилось и к таким крупным коллективам, как Дом культуры «Академия», объединенный с Домом учёных и даже к их структурным подразделениям, таким, как детский сектор ДК, киноклуб «Сигма», кафе-клуб «Под интегралом», картинная галерея, Детская музыкальная школа, детская художественная школа, клуб юных техников, станция юных натуралистов. Это относилось и к Управлению спортом, Дому физкультуры, водноспортивной базе, спортивным секциям – взрослым и детским.

У каждого был руководитель, действовавший в пределах своей компетенции. Они знали, что обращаться с просьбами в ОКП следует только тогда, когда возникли непредвиденные трудности и необходимо произвести какие-либо изменения или когда возникли новые идеи, реализовать которые они сами не могут.

У каждого был свой финансовый план и штатное расписание, обеспечивавшие деятельность. Конечно, всем и всегда хотелось большего, но, как известно, лучшее – враг хорошего. И иногда приходилось умерять аппетиты.

Коt-кто из них попытался прийти со своими вопросами к новому председателю ОКП Алексею Андреевичу Жирнову. Он их внимательно выслушивал, но ничего не решал. И Трофимович, новый первый заместитель председателя, тоже только выслушивал. И тоже не решал никакие вопросы. И своих идей у них не было. Но обычные вопросы шли своим чередом. Комиссии работали. Путевки выдавались. Месткомы институтов свои вопросы решали. Членские взносы собирались, отчисления от них профсоюзный счет пополняли. Зарплату освобожденным работникам исправно платили. Президиум заседал. Снова появились в повестке его дня вопросы социалистического соревнования коллективов институтов и снова всерьёз стали говорить о помощи профсоюзов администрации «в налаживании научной работы».

Как-то в Дом учёных в воскресенье зашел Гарик Платонов. Посидел рядом со мной. Послушал, как я разговариваю с людьми, как они делятся со мной своими горестями и радостями, как мечтаем мы вместе о чём-то, что хотелось бы сделать и как потом из идей начинает прорисовываться нечто реальное, что можно сделать уже сейчас. Посидел Гарик, дождался, пока все уйдут, и сказал мне тихо:

– Не нравится мне работать сейчас в ОКП. Стало как-то тихо и очень формально. И нет уже той толпы, которая всегда была раньше. И жалуются люди на то, что никакие реальные вопросы не решаются. И уже пошли разговоры, что с профсоюзом ничего серьёзного не решить. И вижу я как моё новое начальство, действительно, не решает вопросы, а уходит от их решения. Не решает даже то, что решить легко.

– А, может быть, они ещё просто не вошли в курс дела?

– Они и не войдут. Они просто избегают трудных вопросов. Уходят от их решения. А сколько пустых разговоров?

– Поговорить мне с Жирновым?

Гарик внимательно посмотрел на меня.

– Жирнов редко заходит в Объединенный комитет профсоюза. Он приходит на заседания Президиума ОКП и в часы приёма. Всем теперь заправляет Трофимович. А он человек старой закваски. Ему лишь бы было тихо и спокойно. Не советую тебе вмешиваться ни в какие дела. Осекут. Только нарвёшься на неприятности.

– Но ты-то в курсе всех вопросов! Мог бы и подсказать.

– Я пытался. Меня выслушивают, но делают по-своему. Да еще и говорят: «Ты больше этим не занимайся. Я этот вопрос беру на себя».  А, на самом деле, он берет вопрос на себя, чтобы спустить его на тормозах. Зато бумажек мы теперь пишем в десять раз больше, чем раньше. Такой профсоюз не по мне.

Я, как мог, успокоил его. Но у меня самого кошки скребли на душе. Быстрая потеря авторитета Объединённым комитетом профсоюза СОАН меня вовсе не радовала. Но что я мог сделать в этой ситуации?

Я понимал, что какое-то время всё будет идти по инерции, но маховик, который мы раскрутили, будет постепенно замедляться. Всё же я думал, что остановить его или, не дай бог, повернуть вспять будет сложно. Слишком много людей пробудилось к активной жизни за последние годы. Они не дадут разрушить созданное нами, не позволят снизить уровень общественной активности.

А вот культурная жизнь в Академгородке как будто пока шло нормально. Большой зал Дома учёных не пустовал. Клубы и кружки работали, как прежде.

Я вновь и вновь перебирал наиболее значимые события в Академгородке с начала этого года – работу клубов, театра-студии, лекционную деятельность, концерты, встречи с видными деятелями науки и искусства. Пока что не было никаких сбоев, никаких претензий ни с чьей стороны. Культурная республика СО АН жила своей, очень интересной жизнью. Но я знал, что не всё в нашем мире было спокойно. Велись какие-то подспудные разговоры о возмутительной деятельности Интеграла. О том, что в дискуссиях звучат антисоветские высказывания. О том, что там разрешено распивать спиртные напитки. Что в Интеграле чрезмерно свободные нравы. Что там культивируется «преклонение перед Западом». Что пора прикрывать «эту лавочку». Причем об этом говорили не только между собой. С такими речами выступали на партийных собраниях. Об этом писали письма-доносы в Советский райком КПСС, горком и Обком партии. В выступлениях и письмах требовали взять Интеграл под контроль, по крайней мере, поставить под контроль Райкому ВЛКСМ. Более ортодоксальные коммунисты требовали «прикрыть этот рассадник антисоветчины». Знаю я об этом не понаслышке. Некоторые, встречаясь со мной, высказывали своё возмущение «сборищами» в Интеграле. Я пытался объяснить каждому, кто приходил ко мне с этими вопросами, что никакого разврата там нет. Что на всех дискуссиях обязательно присутствуют преподаватели общественных дисциплин, что там часто бывают крупные ученые, и ни те, ни другие не имеют серьёзных претензий к деятельности Интеграла. Одним из аргументов, которые я приводил, было то, что молодёжь где-то должна иметь возможность открыто обсуждать наши недостатки, что критика их поможет нам всем их преодолеть, что и является залогом успешного развития нашего советского общества. Вряд ли мне удалось успокоить всех, с кем мне довелось тогда говорить. Очень может быть, что после разговоров со мной, они включали в свои подмётные письма и мою фамилию.

Так что, спокойствия в нашем городковском обществе отнюдь не было.

Продолжение следует

30-летний
  • mikat75

Академгородок, 1967. Пост 14. Масленица

Глава Академгородок, 1967: Пост 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13.



Начало книги см. главы:
Академгородок, 1959 (посты
1- 20),

Академгородок, 1960 (посты 1- 12),
Академгородок, 1961 (посты
1- 29),
Академгородок,
1962 (посты 1- 19),
Академгородок, 1963 (посты
1- 29),
Академгородок, 1964 (посты
1- 42),
Академгородок, 1965 (посты
1 - 62).
Академгородок, 1966 (посты 1 - 51).


моя общественная работа

 

Моя общественная работа еле теплилась. В Объединенный комитет профсоюза я больше не заходил. Там мне просто нечего было делать. Все дела текли мимо меня. Со мной никто не советовался и меня ни о чём не спрашивали. А сочувственных слов и даже взглядов я старался избегать. Особенно тошно было мне в первые дни. Я страдал от пустоты вокруг меня, привыкшего к тому, что я всегда и всем был нужен. Правда, совсем пустоты не было. Постоянно рядом со мной было 2-3 человека, с которыми мы обсуждали текущие дела, обдумывали, как лучше решить тот или иной вопрос. Но я-то за последние годы успел привыкнуть к толпе. Поэтому эти 2-3 человека и создавали у меня иллюзию пустоты, а точнее, – моей невостребованности.

И на заседание исполкома районного совета меня больше не приглашали, даже не удосужились сказать, что из его состава меня вывели. Но это я понимал, - там, на заседании нужен был действующий профсоюзный работник, наделённый правами. Кого они туда ввели вместо меня на очередной сессии райсовета, я не знаю. Но, по-моему, ни Жирнов, ни Трофимович не избирались депутатами, значит, и в исполком не могли избираться.

В качестве места своей общественной работы я облюбовал Дом учёных. Там я всегда мог находиться либо у Немировского, в его кабинете, либо у Макаренко, в комнатах, где он со Славой Родионовым готовили экспозиции картин и где хранились картины, подаренные нам Жигалко. Но обычно я, посетив их, уходил в любую свободную комнату, благо тогда дефицита в помещениях Дома учёных не было. Чаще всего я располагался в комнате заседаний Совета Дома учёных, куда приходил вечером или в выходной день с портфелем, в котором лежали разные бумаги. Там, в Доме учёных, я и встречался с людьми, работавшими в орбите культурной жизни Академгородка.

 

масленица

 

Владимир Иванович Немировский был занят последними приготовлениями к масленице. Там был создан целый штаб, было задействовано множество людей. Была общая программа, - общий сценарий, который включал в себя действие, происходившее на главной площадке – перед зданием ДК «Академия», и ряд других действ, подготовленных несколькими институтами. Был подготовлен и спектакль «Левша»

Подготовка требовала отдачи всех душевных и физических сил. Необходимо было построить и ледяной городок и ледяную горку, поставить киоски с традиционными блинами и напитками, договориться о катании в санях на тройках, украсить улицу Ильича, подготовить разного рода соревнования и поставить само действие так, чтобы оно развивалось стремительно, чтобы было весело, интересно, забавно. Чтобы люди не скучали, не уходили, а включались в общее веселье.

Юрий Кононенко с помощниками заканчивал готовить огромные декорации. Группа артистов подбирала костюмы и разучивала роли.

19 марта 1967 года первая масленица в Академгородке прошла на ура!

В спектакле «Левша», сыгранном на крыше ДК «Академия», участвовали артисты Театра-Студии Академгородка: Саша Хуторецкий (он исполнял роль Левши), Вадим Благовидов (роль англичанина) и Люся Климина (артистка массовки). Роль царя исполнял Юрий Кононенко, роль атамана Платова – Борис Половников, фотограф Сурен Переплётчиков, Александр Мамлин, Екатерина Показаньева, Ирина Павловская и др. участвовали в массовых сценах.
          Фотографии, которые я привожу ниже взяты мной с сайта Электронного фотоархива СО РАН, кде указано, что они из коллекции Александра Хуторецкого.
          Вот ночная репетиция спектакля Левша накануне масленицы. на снимке ДК "Академия":
1967.Ночная репетиция спектакля Левша. (Фото из коллекции А. Б. Хуторецкого)

Играет оркестр:
1967Празднование масленицы         

          А вот и спектакль. В роли царя Юрий Кононенко:

1967.Сцена из спектакля Левша. В центре в роли царя - Ю.И. Кононенко. (Фото из коллекции А. Б. Хуторецкого)

           На крыше здания ДК "Академия" А. Мамлин, Вадим Благовидов, Александр Хуторецкий и Борис Половников.
1967.Слева направо А. Мамлин, В. Благовидов, А. Хуторецкий, Б. Половников. (Фото из коллекции А. Б. Хуторецкого).

          Слева "царь" Юрий Кононенко, справа от него (с семечками) Ирина Павловская:
1967.Сцена из спектакля Левша. В центре в роли царя - Ю.И. Кононенко, справа от него с семечками - И. Павловская. (Фото из коллекции А. Б. Хуторецкого).     

          А на этоф фотографии справа от "царя" Юрия Кононенко стоит Левша (Александр Хуторецкий) в кепке. 
1967.Проводы масленицы. Сцена из спектакля Левша. В центре в роли царя - Ю.И. Кононенко, в роли Левши (справа в кепке) - А.Хуторецкий

          в роли атамана Платова Борис Половников (на переднем плане), сзади слева - Сурен Переплётчиков, а справа - Екатерина Показаньева.
    1967.На первом плане Б. Половников в роли атамана Платова, за ним на заднем плане - С. Переплетчиков, справа - Е. Показаньева. (Фото из коллекции А. Б. Хуторецкого).

          А здесь в центре Екатерина Показанева, а справа с семечками Ирина Павловская
1967.В центре - Е. Показаньева, справа от неё с семечками - И. Павловская. (Фото из коллекции А. Б. Хуторецкого).

          В общей сложности в ней приняли участие несколько тысяч человек.

Колонна автомашин с ряжеными прошла по Морскому проспекту с лозунгом "Все на масленицу!". Во главе колонны шло  "пиратское судно" института гидродинамики, его пушка нещадно палила, собирая всех на праздник.

Было много ряженых. Было понятно, что в подготовке участвовало много людей. И никто не мог усидеть дома. Киоски торговали блинами с икрой и квасом. По скользкой поверхности столба пытались влезть за призом мужчины. И некоторые сумели это сделать. На тройках катались под залихвастые мелодии. Звенели бубенцы. Катались с ледяной горки под визг и крики. Тут и там горели костры, через которые прыгали и мужчины, и женщины. «Сражались» стенка на стенку, ИМИТИРУЯ КУЛАЧНЫЕ БОИ. Терялись в ледяном лабиринте. А потом жгли чучело масленицы.

Это был скорее языческий праздник проводов зимы, чем христианский праздник Сырной седмицы, когда разрешается немного скоромного  перед великим постом. И наш праздник не носил тональности примирения с ближними и прощения обид, не был посвящён общению с родными и друзьями, не призывал к благотворению, как это рекомендовано в святцах. При подготовке масленицы мы думали об этом тоже, но решили, что совмещать два добрых дела не следует.

Наш праздник символизировал обновление. Освобождение от старого, которое сидело у нас в печёнках, и его сжигали его вместе с чучелом. Провожали зиму и радовались предстоящему теплу и солнцу. Люди хотели новизны и, сжигая старое, радовались, что ему на смену придет обновлённая жизнь, лучше прежней.

Такова была идея нашей масленицы, которую поняли многие. Поняли и приняли. Яновский, увидев меня в Доме ученых на следующий день, погрозил мне пальцем и спросил:

– Ну, и зачем вам надо было организовывать масленицу? Что вы этим хотели сказать?

– Так повеселиться нужно людям, подурачиться, – сказал я. – И потом это же просто проводы зимы.

Он пожевал эти слова:

– Повеселиться, … подурачиться, … проводы, … зима, … Ну-ну.

Но последствий никаких не было ни для кого. По крайней мере, до меня ничего не дошло. А на обсуждения за закрытыми дверями меня не приглашали. Тем не менее, я понял, что Яновский предполагает, что я всё ещё оказываю влияние на события в Академгородке. В данном случае он ошибался. Моё участие в подготовке масленицы было минимальным, хотя в обсуждениях его направленности я безусловно принимал участие. И моё слово тогда кое-что значило.

 

вечером после масленицы

 

Поздно вечером в дверь моей квартиры позвонили. Открыв дверь, я увидел Володю Немировского в тулупе, под которым были тяжелые железные цепи – вериги. В таком виде он появлялся и на крыше ДК «Академия», где шёл импровизированный спектакль. Володя был в подпитии, и ему хотелось пообщаться, а заодно и продолжить.

Я знал, что он был болен, лежал последние два дня в больнице, но сбежал оттуда на масленицу.

– Я договорился там, – сказал он, – надо только вернуться к ночи.

Водки мы с Любочкой ему не дали, посчитали, что ему хватит. А чаю попили и поговорили. Одного я его не отпустил. Мы вместе пошли в больничный городок. Шёл влажный мартовский снег, который крупными хлопьями оседал на лице и одежде. А на асфальте он размокал под ногами. Вериги Володя оставил у нас, так что шёл он легко, и мы довольно быстро дошли до корпуса, где я его и оставил. Было важно убедиться в этом, потому что он несколько раз порывался к кому-нибудь зайти. Когда он выпивал, душа у него становилась неугомонной.

Обратно меня подвёз водитель на мусорной машине. За дорогу он успел рассказать мне о масленице:

– Побольше бы таких праздников, – сказал он.

Я уже писал раньше о том, что масленица при советской власти ранее в стране не праздновалась – инициатива и абсолютно полная заслуга в рождении этого праздника в Академгородке – В.И. Немировского. Праздник был им инициирован, организован и проведен 19 марта 1967 года. В моей памяти масленица и имя Немировского с тех пор неразрывно связаны. Вспоминая Володю, я вижу перед глазами это праздничное зрелище – его триумф.

Многие русские художники изображали яркий и весёлый праздник масленицы. Приведу лишь некоторые картины:

Васнецов А.М. “Сжигание чучела”.
Васнецов АМ Сжигание чучела Масленицы

Грузинский П.Н. “Масленица”:
Грузинский ПН. 1889 Масленица

Маковский К.Е. “Народное гулянье во время Масленицы на Адмиралтейской площади в Петербурге”.
Маковский КЕ 1869 Народное гулянье во время Масленицы на Адмиралтейской площади в Петербурге

Сычков Ф.В. “Праздничная забава”.
Сычков ФВ Праздничная забава.

Суриков В.И. “Взятие снежного городка”.
Суриков ВИ 1891 Взятие снежного городка

На масленице побывал и художник Николай Демьянович Грицюк, приглашенный Немировским. Он создал картину «Первая масленица в Академгородке».
Грицюк НД. Первая масленица в Академгородке.

Эту картину художник подарил Владимиру Ивановичу Немировскому. Впоследствии Грицюк еще несколько раз выставлялся в Академгородке. После его пятой выставки вдова Немировского Римма Алексеевна подарила эту картину Выставочному залу Дома ученых. http://academgorodock.livejournal.com/77427.html

Ну, и в заключение приведу стихи поэта Ильи Олеговича Фонякова (с которым я когда-то, будучи студентом, играл в шахматы в турнире на первество ДСО "Труд" в Ленинграде) “Празднование масленицы в Академгородке под Новосибирском”. Об этих стихах мне напомнил А.Г. Раппопорт, поместивший их в своем блоге в «Живом журнале»  (http://stroler.livejournal.com/898771.html). В год 50-летия Академгородка (2007) Илья Фоняков читал стихи в Малом зале дома учёных, а затем они были помещены в газете «Наука в Сибири»:

 

Масленица в городке — Выступает И. Фоняков на 50-летии СОАН

Обособленном, научном!

Расстегаи на лотке

С прочим, штучным и не штучным

Харчем: сушки, пиво, квас

И блины — совсем не комом…

Это комсомол с месткомом

Все придумали для вас!

 

Разрядитесь, отдохните,

Изощренные умы,

Полюбите, оцените

Праздник проводов зимы,

Праздник с шумом, с чудесами,

Без докладов и цитат…

Тройки в лентах с бубенцами

Мимо Ядерной летят.

 

Перепутаны эпохи,

Всех столетий бродит люд,

С балалайкой скоморохи

Стих про физиков поют.

Рядом — клетка, в клетке — тетя!

Если ближе подойдете,

Можно будет рассмотреть:

Кроме тети, есть медведь.

 

Он откуплен в зоопарке,

Он в отчаянной запарке:

Шуба зимняя жарка…

А весна совсем близка,

И, вконец разгоряченный,

Взрослых дядек растолкав,

Юный будущий ученый

Тянет папу за рукав:

— Папочка, пойдем скорей, я хочу посмотреть, как лошадь будет есть сено!

 

В газете “Наука в Сибири” № 28-29 (2613-2614) от 26 июля 2007 г. стихотворение датировано 1965 г., но это неверно, потому что первая масленица в Академгородке была в 1967 году. Да и Илья Фоняков излишне нафантазировал: комсомол к масленице не имел никакого отношения. Но праздник Масленицы понравился молодёжи и, видимо, дал толчок студенческим знаменитым впоследствии карнавалам в НГУ.

Праздник масленицы проводился в Академгородке и впоследствии, так он полюбился всем. В 1970 г. этот праздник был запечатлен Рашидом Ахмеровым на широко известной фотографии:
Ахмеров РИ Фото.Масленица в Академгородке 1970

Продолжение следует

30-летний
  • mikat75

Академгородок, 1967. Пост 13. МОП



Глава Академгородок, 1967: Пост 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12.



Начало книги см. главы:
Академгородок, 1959 (посты
1- 20),

Академгородок, 1960 (посты 1- 12),
Академгородок, 1961 (посты
1- 29),
Академгородок,
1962 (посты 1- 19),
Академгородок, 1963 (посты
1- 29),
Академгородок, 1964 (посты
1- 42),
Академгородок, 1965 (посты
1 - 62).
Академгородок, 1966 (посты 1 - 51).


МОП

 

Минин, помахивая длинной указкой, появился передо мной и, улыбаясь, сказал:

– Бери билеты в Москву. Полетим в министерство.

ГКБП подчинялось Министерству оборонной промышленности, которое в некоторых документах можно было называть Миноборонпромом или даже МОПом.

– Будет показывать меня начальству, – подумал я.

– Буду показывать тебя начальству, – слово в слово повторил мои мысли Минин.

Когда, – спросил я.

– А вот в понедельник с утра и полетим. Самолёт уходит рано утром. К началу рабочего дня поспеем в министерство. Для входа в Министерство нужны паспорт и допуск к секретным работам. Ну, и командировочное удостоверение оформляй. Кстати, возьми удостоверение, на котором написано «Сибирское отделение Академии наук СССР, Государственное Конструкторское бюро приборов». В канцелярии знают.

И в ответ на мой недоумевающий взгляд пояснил:

– Тогда нас поселят в гостиницу Академии наук.

Утром в понедельник мы с Мининым вошли в здание на пл. Маяковского, где размещалось Министерство оборонной промышленности.

Площади Маяковского в 90-х вернули прежнее имя, и теперь она снова Триумфальная площадь. На площади я бывал и раньше. Смотрел на памятник любимому поэту.
            Пару раз вместе с Любочкой был на спектаклях театра «Современник», которое стояло посреди площади.
Театр Современник на пл.Маяковского1973
          Его снесли в 1974 году. На снимке на месте театра "Современник" груда мусора:
Груда мусора на месте театра Современник 1974
          Бывал и в кинотеатре «Москва». А за театром «Современник» возвышалась гостиница «Пекин» с рестораном.

Триумфальная площадь многократно перестраивалась: наверное, от прежнего облика ничего сегодня не осталось. Я не собираюсь писать её историю, – это можно узнать в интернете, – скажу только, что создатель отечественной киноиндустрии и видный деятель культуры Александр Алексеевич Ханжонков построил в её северной части большой дом, известный тогда, как дом Ханжонкова.
Dom_Hanjonkova
          Александр Алексеевич Ханжонков вернулся в СССР в 3-х, был арестован, но не осуждён, но ему долгое время было запрещено заниматься профессиональной деятельностью. Он умер в 1945 г. В Ялте, где в 2011 году был воздвигнут ему памятник:

Памятник Ханжонкову в Ялте (уст.2011)
          Памятник работы скульптора Церетели поставлен ему и в Макеевке, где он родился. А вот его портрет, взятый из Википедии.

  Ханжонков Алдр Алексеевич

В  доме Ханжонкова с 1913 года, когда он его перестроил, размещалась фабрика киноиндустрии, и был «электротеатр» (кинотеатр), который в разное время назывался по-разному: «Пегас», «Русь», «Горн», «Межрабпом» и, наконец, «Москва». А в 1956 году на месте кинотеатра было построено многоэтажное здание, которое включило в себя старое здание кинотеатра. Это и было Министерство оборонной промышленности, о котором до сих пор пишут как о здании, принадлежащем Совету министров. 
          История застройки южной части Триумфальной площади тоже интересна, ведь там располагается Концертный зал им. Чайковского, вначале строившийся, как театр Мейерхольда, театр Сатиры и и другие известные здания.

Когда я в 1967 году вошёл в бюро пропусков, располагавшееся в той части здания, которое выходило на площадь, я даже несколько удивился: не предполагал, что именно в этом здании расположено такое секретное министерство. Ни ограды, ни наружной охраны. Правда, и вывески не было.

Мы зашли в комнату, где сидели  четыре человека, каждый за отдельным столом. Это была комната кураторов научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ, выполняемых в институтах и Конструкторских бюро 6-го Главного управления министерства.

Карамзин, Абрамов, Быков, - представились они мне, пожимая руку и вглядываясь в меня. Четвёртого я не запомнил. Потом мы подсели к столу Абрамова, поскольку только он и был нашим куратором.

Марк Николаевич Абрамов был немногим старше меня. Плотный, невысокого роста, спокойный и рассудительный. Он всегда был вежлив и внимателен. Но высказывался прямо, говорил, что думает, ничего не утаивая. Он сразу мне показался очень надёжным человеком. И, действительно, с ним приятно было работать. Если он что-нибудь обещал, выполнял непременно, ничего не забывая. Умел вычленить в каждом вопросе главное, докладывал начальству любой вопрос коротко и толково. Составлял документы быстро и грамотно. Руководители главка его высоко ценили. И был всегда доброжелателен, даже когда выговаривал, а это бывало.

Из беседы с ним я понял, что Минин ему обо мне уже рассказывал, поскольку многие факты моей биографии он знал. Но я чувствовал, что он меня изучает, хотя и делал это ненавязчиво.

Потом Минин с ним говорил о делах. Не о науке и научных результатах, а о чисто формальных моментах: документах, сроках, контрагентов (соисполнителях наших работ), об отношении к нам руководителей главка и министерства и ещё о многом, что имело смысл нам знать или обсуждать это для того, чтобы принять какое-либо решение.

На столе у Абрамова лежал внутренний телефонный справочник, и я с его разрешения начал его листать. Он имел гриф «Для служебного пользования», и я спросил, можно ли нам получить его. Марк Николаевич кому-то позвонил, а потом сказал, в какую комнату я должен зайти, чтобы взять его.

Вечером в гостинице Академии наук, которую все называли «Якорь» по имени рыбного ресторана, занимавшего часть первого этажа, находившейся на углу ул. Горького (теперь снова Тверской) и Большой Грузинской ул., где мы устроились, я просмотрел справочник более внимательно. Так я узнал структуру министерства и главного управления, а также необходимые мне телефоны. Понял куда следует заходить, чтобы решить вопросы снабжения, строительства, финансирования, планирования и многое другое.

На следующий день я уже не сидел рядом с Абрамовым, а навещал один кабинет за другим, представлялся и интересовался, какие нам выделены фонды на оборудование, автомобили, комплектующие, материалы (большинство их тоже было фондируемым), записывал имена людей, которые этими вопросами занимались. Приглядывался к порядкам, которые здесь были установлены. На фондах «сидели» молодые женщины и мужчины, и у них всё было записано в толстых альбомах большого размера: на каждое наименование одна, а то и несколько страниц, где было указано, кому этот продукт выделен, в каком количестве и на какой квартал.

Я быстро понял, что нам ничего не выделено.

– Потому что Вы не подавали заявок, – говорили мне всюду.

– Мы и не могли их подавать, потому что были созданы только в декабре, – отвечал я. – А можно нам на что-нибудь рассчитывать из Вашего резерва, если мы подадим заявку сейчас. У нас аппетиты небольшие.

Некоторые говорили сразу, что можно, другие ссылались на то, что решают их начальники, но я понял, что кое-что в заначке у них есть.

Зашёл я и в планово-экономическое управление и поговорил с работником, который отвечал за выделение бюджетных средств и фонда заработной платы. Я понимал, что надо изучить систему выделения средств для того, чтобы грамотно подавать заявки. Грамотно – означало составить такую заявку, чтобы после её рассмотрения в министерстве нам выделили достаточно средств на жизнь.

Впоследствии, составляя заявку, я всегда включал в неё излишний запрос, причём так, чтобы его распознали в министерстве. Это означало «бросить кость». Эту «кость» в министерстве обнаруживали, квалифицировали, как излишество, выбрасывали и были очень довольны тем, что сэкономили на этом. Зато полностью оставались средства, необходимые нам для работы. Если бы мы этого не сделали, то обязательно бы урезали что-нибудь из того, что нам было необходимо. Урезание любых заявок было неотъемлемой частью работы министерства.

Вечером мы уже летели обратно. Тогда летали довольно шумные турбовинтовые самолёты ИЛ-18 и доставляли нас из Москвы до Новосибирска за 4 часа. 
ИЛ-18аjpg
          Летали и реактивные ТУ-104, продолжительность их полёта была меньше – 3.5 часа. 
ТУ-104
          Вряд ли вы найдёте на сегодняшних трассах ИЛ-18, а вот ТУ-104 только сейчас начали снимать с трасс.

Утром, наскоро заскочив домой и, не поспав, (в самолёте удалось заснуть всего на пару часов) я отправился на работу.

Продолжение следует

 

 

 

 

30-летний
  • mikat75

Академгородок, 1967. Пост 12. Вхожу в курс дела



Глава Академгородок, 1967: Пост 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11.



Начало книги см. главы:
Академгородок, 1959 (посты
1- 20),

Академгородок, 1960 (посты 1- 12),
Академгородок, 1961 (посты
1- 29),
Академгородок,
1962 (посты 1- 19),
Академгородок, 1963 (посты
1- 29),
Академгородок, 1964 (посты
1- 42),
Академгородок, 1965 (посты
1 - 62).
Академгородок, 1966 (посты 1 - 51).




Одни проблемы

 

Следующие несколько дней были отданы знакомству с людьми, текущими задачами Конструкторского бюро и перспективными целями, ради достижения которых оно создавалось.

Я выяснил из разговоров с Альпериным, что его целью было создание самостоятельного КБ, поскольку, находясь в составе «Сибсельмаша», им приходилось решать множество задач, связанных с заводом и его производством. Альперин же мечтал о новых разработках реактивных снарядов со специальными боеголовками, выполняющими различные функции, необходимые в современных войнах.

Правда для этого было необходимо, чтобы военные или военно-морские научно-исследовательские институты обосновали такую необходимость и определили их тактико-технические характеристики в ходе своей собственной научно-исследовательской работы и посмотрели, а что же делается у наших врагов в этой области.

Выполнив эту НИР, они могли инициировать открытие НИР у исполнителя за счёт средств бюджета министерства для проверки существующих гипотез и уточнения необходимых тактико-технических характеристик.

По результатам НИР открывалась опытно-конструкторская работа (ОКР), когда разрабатывался соответствующее изделие со строго заданными тактико-техническими характеристиками. После государственных испытаний разработка принималась на вооружение, определялся завод по производству таких снарядов с жёстким планом их производства. Параллельно с разработкой снарядов проектировалась и пусковая установка, но это была задача другого КБ, находившегося в подчинении другого Главного управления Министерства оборонной промышленности.

Один день я провёл в конструкторском отделе у Созинова. Реактивный снаряд пассивных помех уже изготавливался промышленностью, и было накоплено несколько тысяч их. Они лежали на складах ВМФ и ждали своего часа. Пусковые установки были спректированы, и время от времени на полигонах шли контрольные испытания снарядов и проверка их эффективности.

Я с большим интересом слушал пояснения Созинова и других конструкторов, которые подробно рассказывали мне об особенностях конструкции снаряда. Значительно меньше они могли рассказать мне о технологии его изготовления.

Другой день я провёл в конструкторском отделе Юровского. Здесь вели опытно-конструкторскую работу по созданию реактивного снаряда помех тепловым самонаводящимся головкам снарядов противника. Работа была в разгаре. Испытания проходили с переменным успехом. Было много отказов, т.е. что-то в ходе испытаний не срабатывало. То факел не зажигался, то парашют не раскрывался, то его стропы закручивались.

Снаряды для партий, которые надо было испытывать, заказывали на заводе «Сибсельмаш». Там смотрели на эти заказы, как га досадную помеху основному производству завода. Кроме того, было много мелких деталей, для изготовления которых у завода не было ни станков, ни квалифицированных рабочих.

Такие работы следовало бы проводить на своём опытном производстве, но у ГКБП его не было и в ближайшее время не предвиделось.

В этом отделе решались довольно трудные конструкторские задачи, и они явно не успевали сделать всё в установленные ОКР сроки.

Наконец, в третьем отделе у Беликова разрабатывались совсем не снаряды. Отдел заканчивал выполнение НИР на разработку двух изделий в интересах Военно-морского флота.. Они были зашифрованы под именами «Карась» и «Лещ». Это были тоже ложные цели, но не выстреливаемые из реактивных установок, а сбрасываемые с корабля. Они должны были дезориентировать противника, имитируя активность кораблей и подводных лодок на определённых направлениях морского театра военных действий. Поэтому их называли ещё имитаторами. Имитации подлежали физические характеристики кораблей и лодок – радиолокационные, тепловые и акустические.

«Карась» был меньшего размера, а «Лещ» большего. Оба они имели вид простых круглых контейнеров. Но начинка этих контейнеров была отнюдь не простой. Внутри было множество устройств, которые по сигналу начинали работать по заранее заданной программе. Имитационные свойства у более крупного «Леща» были существенно выше: он имитировал большее количество физических полей кораблей и подводных лодок.

НИР должна была заканчиваться согласованием тактико-технических характеристик изделий с заказчиком, который был одним из Институтов ВМФ. Кроме того, надо было готовиться к ОКР, которая должна была начаться в следующем году. Следовало, помимо, технических характеристик, определить продолжительность разработки и ее ежегодную стоимость.

Лев Викторович Беликов был весьма молодым человеком. Немногословным, но и не самоуверенным. Зато многословной была его жена, работавшая в другом отделе. С ней я познакомился позже. Она была доброй, а манера общения была дружеской.

– Мы ещё не можем определиться со сроками ОКР, – сказал мне Беликов. – Со стоимостью работ нам помогает плановый отдел, но мы ещё и этот вопрос не решили. Понимаем, что времени почти не осталось, – нужно срочно подавать все заявки. Но кое-что нам нужно ещё испытать, а где изготовить, не знаем. На «Сибсельмаш» не пойдёшь – не их профиль. Они категорически не хотят ничего изготавливать для нас. Пока мы были в составе завода, они с грехом пополам кое-что делали, а вот сейчас ни в какую.

Вот, примерно, такой печальный монолог я услышал из уст начальника отдела о трудностях, с которыми встретились конструкторы его отдела.

Затем я решил ознакомиться с лабораториями. Их было две, и вначале я пошёл к Елькинду.

Я никогда раньше не сталкивался с исследованиями в области сверхвысоких частот (СВЧ), и всё мне было в диковинку, даже терминология. Сигнал там канализуют. Причём не по проводам а по трубкам квадратного или круглого сечения. По длине волны излучение СВЧ-диапазона является промежуточным между световым излучением и обычными радиоволнами, поэтому оно обладает некоторыми свойствами и света, и радиоволн.

Короче, Аркадий Иосифович провёл со мной ликбез и показал некоторые СВЧ-приборы и устройства.

– Дипольные отражатели, которые мы используем сейчас в реактивных снарядах для создания противорадиолокационной защиты объектов, не являются единственным способом защиты, сказал он, рассказав о методах активной защиты, о диапазонах частот объектов и имитаторов и ещё о многом. Наша первая беседа была началом для более полного понимания мною проблем противорадиолокационной защиты.

Читатель, наверное, обратил внимание, что вначале я использовал термин радиолокационная защита, а потом стал употреблять термин противолокационная. Первый термин употребляется чаще, может быть, потому что его проще выговорить, но второй более точен.

Елькинду опытное производство было нужно в меньшей степени. Это объяснялось тем, что он мог попросить детали на прежнем месте работы, и ему не отказывали, поскольку он сохранил дружеские отношения с теми, кто там остался работать.

Байбулатова я навестил в его лаборатории в тот же день. Он был студентом-практикантом у Минина и ещё не окончил НГУ. Минин его звал просто Федя. Но эрудиция у него была отменная. Он и держал себя солидно, и говорил основательно. Медленно, спокойно, но просто о самых сложных вещах.

Он мне рассказал об инфракрасном (тепловом) диапазоне частот, о головках самонаведения по тепловому полю объекта и способах активной и пассивной защиты объектов. Он сказал, что сегодняшняя тепловая ложная цель, используемая в реактивном снаряде, который разрабатывается в конструкторском отделе Юровского, устарел, поскольку горящий факел позволяет осуществить селекцию ложной цели по факту её горения, т.е. излучения в видимой части спектра.

– Наша лаборатория создана для того, чтобы разработать новые ИК ложные цели, которые бы давали более точную имитацию теплового поля объекта, – сказал Филарет Хакимович.

И этой лаборатории опытное производство не являлось предметом первой необходимости, потому что они могли всё, что им требовалось, заказывать в мастерских Института гидродинамики, где Минин сохранял за собой помещения и сотрудников.

Я понял, что на сегодняшний день лаборатории живут и работают отдельно от конструкторских бюро. Хотя это уже не чисто академические лаборатории, потому что они нацелены на разработку конкретных устройств с конкретными свойствами. И для меня было осевидно, что их работа через определённое время закончится созданием нового поколения имитаторов физических полей тех объектов, которые будет необходимо защитить от поражения атакующими средствами.

Единственный вопрос, который поставили передо мной и Елькинд, и Байбулатов был следующим:

– Мы многое можем заказать заранее и ждать, пока заказанные нами приборы или материалы придут. Это относится к нашей работе, которую мы можем спланировать. Но многого мы сегодня не знаем. Тем более, не знаем, что нам понадобится завтра – какие материалы или приборы. Мы понимаем, что это несовместимо с плановой работой в стране, но если руководство ГКБП хочет получить от нас отдачу, сделайте всё, чтобы ускорить получение нами наших срочных заказов.

Я понял, что это уже отголоски каких-то разговоров с зам. директора по общим вопросам, поскольку он руководил снабженческим отделом. Я решил познакомиться с ним поближе. Меня пока с ним не познакомили.

Я пошёл к Минину и попросил его об этом. Он сразу позвал Сорокина, познакомил нас и представил меня ему как главного инженера.

– По всем вопросам, пожалуйста, обращайтесь не ко мне, а к Михаилу Самуиловичу, – сказал Минин.

Он явно почувствовал облегчение от этого. Видимо, Сорокин бегал к нему по всяким делам, о которых Минин знать не желал.

Теперь, получив информацию, я стал думать над возможным решением вопросов, имеющих жизненно важное значение для ГКБП.

Я выделил пока что следующие две задачи:

– создание опытного производства,

– создание отдела Главного технолога и поиск кадров в этот отдел.

Я понимал, что, на самом деле, задач значительно больше, но две из них требовали неотложного решения. И обе были связаны с конструкторскими отделами и разработкой изделий.

Второй вопрос имел два пути решения:

– с помощью Коробенко и его отдела кадров,

– звонки знакомым руководителям конструкторско-технологических бюро.

Я зашёл к Коробенко и положил ему на стол задание найти технологов и, если повезёт, кандидатуру на должность Главного технолога. Потом выписал телефоны руководителей конструкторско-технологических бюро СОАН.

Посидел, подумал, зашёл к Минину и попросил у него автомобиль для поездки на «Сибсельмаш». Легковой автомобиль у ГКБП был один, и тот нам давали из гаража СОАН в порядке любезности. хоть мы его и оплачивали.

Продолжение следует

30-летний
  • mikat75

Академгородок, 1967. Пост 10. Поступаю на работу в ГКБП





Глава Академгородок, 1967: Пост 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9.



Начало книги см. главы:
Академгородок, 1959 (посты
1- 20),

Академгородок, 1960 (посты 1- 12),
Академгородок, 1961 (посты
1- 29),
Академгородок,
1962 (посты 1- 19),
Академгородок, 1963 (посты
1- 29),
Академгородок, 1964 (посты
1- 42),
Академгородок, 1965 (посты
1 - 62).
Академгородок, 1966 (посты 1 - 51).

Разговор с Мининым и Альпериным

 

Утром я позвонил по номеру телефона, который мне дал Лавров. Сначала трубку взяла какая-то женщина (очевидно, секретарь, - подумал я), я представился и попросил позвать Владилена Фёдоровича Минина. Через минуту я услышал его голос.

– Владик, – сказал я, – я ушёл из Объединённого комитета профсоюза и ищу, куда пойти работать. Хотелось бы поговорить с тобой об этом.

– Приходи, – коротко сказал Минин. – У нас пропускная система. Принеси с собой паспорт.

– Что, можно прямо сейчас?

– Можно. Приходи.

Там была не просто пропускная, а режимная система. Когда я поднялся по лестнице на 4-й этаж, оказалось, что коридор был отгорожен, и у входа стоял вахтер. Он куда-то позвонил, и ко мне вышел Пётр Васильевич Коробенко, которого я хорошо знал по институту Гидродинамики, – он был там начальником 1-го отдела. Он разулыбался, увидев меня и, взяв под руку, сказал вахтёру:

– Михаил Самуилович со мной.

Пока мы шли по коридору, он сказал:

– Я теперь работаю здесь заместителем начальника ГКБП по режиму и кадрам.

Он весь излучал самодовольство и важность.

В самом конце коридора был кабинет Минина. Когда мы с Коробенко вошли, там, кроме Минина сидел за столом незнакомый мне человек. Мы с Мининым пожали друг другу руки, а человек, сидевший за столом, встал и представился:

– Альперин Лев Борисович.

Я так же коротко ответил:

– Качан Михаил Самуилович.

– Вы можете пока идти, – сказал Минин Коробенко, а мне указал на стул и пригласил садиться.

Мы сели, и Минин сказал:

Лев Борисович – заместитель начальника ГКБП и Главный конструктор. Так что тебя привело к нам?

Минин В.Ф.– Ищу работу по душе, – сказал я. – Сейчас я м.н.с. в Институте теплофизики, но я хочу что-нибудь поживее, там, где можно проявить организаторские навыки. Аганбегян пригласил меня заведующим отделом информационной экономики, и я обдумываю его предложение. Но это не совсем то, что мне хочется. Ваше бюро новое. Видимо, растущее. Я хотел бы знать, можете ли вы мне что-нибудь предложить.

Минин начал издалека. Он сказал, что на заводе «Сибсельмаш» ранее было конструкторское бюро, которое возглавлял Альперин.

– На базе этого КБ и моей лаборатории в Институте гидродинамики и было создано ГКБП, которое подчиняется министерству, но научное руководство обеспечивается Михаилом Алексеевичем. Сказав это, Минин посмотрел на меня и добавил:

– Приказ Министра вышел в декабре, и сегодня в марте нас уже 30 человек. Конструкторы объединены в конструкторские отделы. Нами заново созданы две научно-исследовательские лаборатории.

На фотографии Владилен фёдорович Минин

Здесь Минин сказал, что созданы далеко не все лаборатории. Совершенно нет технологических, и когда они будут созданы, я смогу параллельно вести научную работу.

–Основных служб ещё пока нет. Нет главного инженера и главного технолога. Эти службы необходимо создавать с нуля. Есть только кадровая и режимная службы, – ими руководит Коробенко. Есть и зам. начальника по хозяйственным вопросам.

– Владик, – сказал я, – я почти 4 года учился на инженера-технолога на механико-машиностроительном факультете Ленинградского политехнического института, а потом перешёл на физико-механический, который и окончил как специалист по прочности. У меня есть опыт экспериментатора, который я приобрёл в Институтах гидродинамики и теплофизики. А то, что у меня есть хозяйственная хватка, я убедился, работая в профсоюзном комитете. Эта же работа дала мне обширные связи.

Я намеренно не говорил, кем бы я хотел стать в ГКБП, но это было понятно обоим моим собеседникам. У меня не было желания занять должность заместителя начальника по хозяйственным вопросам. Я хотел быть главным инженером. Но вот, предложат ли они мне эту должность?

Альперин стал рассказывать о трудностях, которые у них возникают. Он говорил очень пространно, одновременно собрав пальцы правой руки щепотью и делая ей для придания убедительности своим словам лёгкие вращательные движения.

Он назвал три трудности, которые оказались для них непреодолимыми. Одна была связана с ремонтом какой-то комнаты, другая с поиском автокрана, третья с прохождением какого-то документа в горисполкоме.

– Интересно, а почему он не говорит о трудностях при проектировании? – подумал я. – Как они могут обходиться без технологов?

Когда он закончил, я попросил разрешения поговорить по телефону. Позвонил сначала главному инженеру Управления эксплуатации СОАН Шалфееву, потом начальнику автобазы СОАН Климину, потом в канцелярию Горисполкома. На все три звонка у меня ушло около 10 минут. Все три вопроса были успешно разрешены.

Я видел, что и на Альперина, и на Минина мои действия произвели большое впечатление, – они многозначительно переглянулись.

– Умеете ли Вы читать чертежи? – спросил меня Альперин.

– Ага. Вот это уже вопросы по-существу.

– Умею, – коротко ответил я.

– А определять технологичность детали и изделия?

– Это труднее, но умею. Я и сам работал на различных металлорежущих станках на практике. Я же учился на технолога-машиностроителя.

Опять Альперин переглянулся с Мининым.

– Михаил Самуилович, – сказал Альперин. Мы могли бы предложить Вам должность Главного инженера, но у нас пока в штатном расписании такой должности нет. В ближайшее время она будет введена, я уверен. Поэтому мы пока можем предложить Вам должность заместителя Главного инженера. Фактически же вы будете пользоваться всеми правами Главного инженера.

– Я посмотрел на Минина.

Да-да, не сомневайся. Я обещаю.

Вызвали Коробенко, и он пришёл с анкетой. Альперин ушёл, а Минин ещё раз объяснил мне, что у них режимное предприятие, поэтому мне будет оформлен допуск на работу с секретными материалами.

Я заполнил анкету, которая была значительно обширнее, чем в Институте гидродинамики, и написал автобиографию. Всё это заняло с полчаса. С режимом секретности я был знаком и раньше, ведь в Институте гидродинамики я тоже имел дело с секретными документами.

Снова пришёл Минин. Он ходил, постукивая по полу длинной деревянной указкой, ну в точности, как дед.

– Перенял его привычку, – подумал я. Меня это не раздражало.

Удивительно, но я как-то сразу принял решение согласиться именно на эту работу. А про зарплату я не спросил. Я и раньше никогда не спрашивал.

– Приходи завтра, будем издавать приказ о твоём назначении. Он вопросительно посмотрел на Коробенко.

– Я уже позвонил, – поспешно сказал он. У него с допуском всё будет в порядке.

– Я бы хотел переводом, сказал я.

– Напиши письмо в Институт теплофизики с просьбой об увольнении с переводом к нам в ГКБП, – сказал Минин Коробенко.

С этим письмом я поехал в Институт теплофизики. Зашёл в свою группу и попрощался, ничего не объясняя. В отделе кадров быстро оформили приказ и сказали зайти завтра с утра. Директор Института должен был приказ подписать.

Придя домой, я долго раздумывал.

– Правильно ли я делаю? Отказываюсь от работы в Институте теплофизики. Отказываюсь принять предложение Аганбегяна. Иду в непонятно какое КБ, которому без году неделя. Заниматься непонятно чем. Вообще ухожу из Академии наук в отраслевое КБ. А как же мои мечты? А как же мечты соей мамы видеть меня учёным? Я так резко меняю свой путь! Есть ли в этом необходимость? И почему я это делаю? Меня ниоткуда не гонят.

Я пытался разобраться в себе. Чего же я на самом деле хочу? С удивлением обнаружил, что всего. И научной работы, и работы с Аганбегяном, и организовывать работу нового отраслевого КБ, но больше всего – вернуться к своей работе в МКП.

К сожалению, последнее было исключено навсегда. Правда, на Пленуме меня выбрали заведующим культурно-массовым отделом, я оставался еще депутатом районного Совета и даже членом Исполком этого Совета, членом Президиума обкома профсоюза, членом пленума Областного Совета профсоюзов, но я-то понимал, что роль моя во всех профсоюзных и прочих делах будет ничтожной, – меня быстро поснимают со всех должностей, где можно это сделать, а к делам просто не подпустят.

– Возможно у Аганбегяна – солиднее и перспективнее. Возможно, у Кутателадзе мы бы получили результаты мирового значения, и я бы быстрее защитил диссертацию. Но разве в этом дело. Мне у Минина, я чувствую, будет интереснее. Здесь развитие отраслевого КБ из маленькой группы людей. Здесь впереди большая организаторская работа. А вести параллельно научную работу, я надеюсь, сумею, – думал я.

Любочка на все это сказала: «Решай сам».

Ей казалось, что самым главным было перестать заниматься профсоюзной работой. В остальном она верила в меня и полностью мне доверяла.

Утром я снова был в Институте Теплофизики и получил Трудовую книжку. Открыв её, я увидел, что её уже проштамповали.

В ГКБП тем же утром я расписался, что ознакомлен с приказом о приёме меня на работу. Правда я удивился, что в приказе стояло принять и.о. зам. главного инженера. Я вопросительно посмотрел на Коробенко.

– Не беспокойся, это ненадолго, – сказал он.

Я пожал плечами. Было немного неприятно, но выяснять у Минина, почему меня приняли исполняющим обязанности, т.е. временно, я не стал.

Продолжение следует

 

30-летний
  • mikat75

Академгородок, 1967. Пост 9. Что дальше?




Глава Академгородок, 1967: Пост 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8.



Начало книги см. главы:
Академгородок, 1959 (посты
1- 20),

Академгородок, 1960 (посты 1- 12),
Академгородок, 1961 (посты
1- 29),
Академгородок,
1962 (посты 1- 19),
Академгородок, 1963 (посты
1- 29),
Академгородок, 1964 (посты
1- 42),
Академгородок, 1965 (посты
1 - 62).
Академгородок, 1966 (посты 1 - 51).





Пустота и предложения

 

Утром я остался дома один. Любочка ушла на работу в Институт катализа. Иринка – в школу. Можно было пойти в Институт Теплофизики. Даже нужно было. Теперь, когда я уже не был председателем Объединённого комитета профсоюза, я  должен был лишиться и свободного расписания. Я оставался всего лишь младшим научным сотрудником с окладом 105 руб. в месяц. Но желания идти в институт я не испытывал.

Поджарил яичницу. Размолол кофе и приготовил его в джезве. Взял книжку и начал читать, но понял, что голова не воспринимает смысла того, что я пробежал глазами. Мысли были где-то далеко. Я почти физически ощущал пустоту вокруг меня. Обычно дела у меня стояли в очереди. Заканчивая одно, я разу принимался за другое, успев при этом ещё и переговорить с несколькими людьми и проглядеть несколько бумаг. А тут ни одного человека, ни одной бумаги, ни одного дела.

Нет, мне, конечно, было чем заняться. Можно пойти в институт и погрузиться в обдумывание последних экспериментальных данных, их осмысливания. Понять, что делать дальше, какой эксперимент проводить. Как получить не только качественный результат, но и количественные данные. Подумать над интерпретацией результата. Начать готовить статью в Доклады Академии наук, о чем мне на прошлой неделе сказал Кутателадзе.

– И что успокоиться этим? После бурной жизни последних лет уйти в тихую заводь? Перебиться как-нибудь на 105 р. Через пару лет защититься. Потом готовить докторскую всё так же тихо и спокойно. Забыть, что ты способен ворочать крупными делами?

Меня к этому совершенно не тянуло. Мне хотелось, чтобы работы было невпроворот. Хотелось, чтобы вокруг постоянно было много народа. Хотелось принимать трудные решения и искать выход в безвыходной ситуации.

– Хорошенькое дело, – искать! Где искать и как?

Мысли снова переключились на профсоюзную работу. За мной остался культурно-массовый отдел. Там работают самостоятельные люди. Сегодня, да и завтра я им не нужен. Идти туда с непрошенными советами, – только мешать им работать. А вот если у них возникнут серьёзные, трудные вопросы, что, кроме совета, я им могу дать? Вчера у меня в руках были серьёзные финансовые возможности, авторитет руководителя. Я мог напрямую ставить и решать вопросы перед кем угодно. Сегодня у меня есть начальство – новый председатель ОКП. Я могу ставить вопросы только перед ним, а решать вообще ничего не могу. И со своими вопросами они придут не ко мне, а к Жирнову.

– Ладно, посмотрим, как пойдёт. Это пока не срочно.

Раздался телефонный звонок.

– Михаил Самуилович? Это Аганбегян.

– Здравствуйте Абел Гезевич.

– Вы располагаете временем, зайти ко мне?

Чего-чего. А времени у меня было сколько угодно.

– Сегодня часика в четыре Вы смогли бы зайти ко мне в Институт?

– Конечно.

– Тогда жду Вас. До встречи.

Я положил трубку. Интересно, зачем? Такой человек, как Аганбегян, зря не позовёт.

В четыре часа дня я был у него. Ждать в приёмной не пришлось. Меня сразу провели в кабинет директора. Аганбегян усадил меня в кресло и сам сел в другое рядом.

Разговор начался сразу по-существу.

– Мне сказали, что Вы освободились от работы в профсоюзе. Так?

Я подумал, что он поделикатничал. Я не освободился. Меня, по сути, освободили. Но не стал настаивать на этом моменте. Ведь я не жаловаться сюда пришёл. Поэтому я просто кивнул головой.

И ещё одна мысль мелькнула у меня в голове:

– Он знает об этом от Можина. Из первых рук. Можин ведь из этого института.

– Мы расширяем сферу деятельности Института экономики, – сказал он. – В частности на область информации. Сегодня необходимы исследованиями в области информационной экономики.

Как я понял из дальнейшей беседы, Аганбегян понимал под этой наукой исследования хозяйственной деятельности человека при использовании им электронных вычислительных машин, как в сфере производства, так и при распределении и потреблении им общественных благ.

Я предлагаю Вам должность зав. отделом, руководителя научного направления в этой области.

Мне кажется, в то время этим никто не занимался, по крайней мере, в СССР, и я был бы пионером в этой области науки.

– Но у меня нет экономического образования и с информационными потоками и законами их течения я тоже не знаком.

– Это может быть плюсом, а не минусом. Старые знания здесь никому не нужны. Здесь важны мозги и свежий взгляд.

Сегодня я понимаю, что он предлагал мне путь в большую науку. Предлагал область науки, где в то время ещё ничего не было сделано. Где, собственно, и науки-то ещё никакой не было. В последующие годы она бурно развивалась, и сегодня является одной из определяющей деятельности человека в нашем мире.

– Спасибо за предложение, Абел Гезевич. Разрешите мне подумать.

Я вышел из здания Института и решил зайти к Лаврову, благо далеко идти было не надо.

Лев Георгиевич Лавров был на месте. Он был участлив, но ни у него, ни у меня желания вспоминать уже свершившийся мой уход не было.

– Чем Вы собираетесь заняться? –  спросил он.

Я ему рассказал, что я, во-первых, младший научный сотрудник Института теплофизики, а во-вторых, только что получил предложение от Аганбегяна. 

Знаете ли Вы, что в декабре вышло Постановление Совета Министров СССР о создании отраслевых институтов и конструкторских бюро двойного подчинения вокруг Академгородка?

Я знал. Они создавались министерствами и ведомствами для использования научных достижений учёных СОАН. Они и должны были осуществлять научное руководство разработками этих НИИ и КБ.

– Так вот, – продолжал Лавров, – одно из них находится на 4-м этаже этого здания. Начальником этого КБ назначен Владилен Фёдорович Минин из Института Гидродинамики, ты его должен знать.

– Я его хорошо знаю.

– А научный руководитель у них Михаил Алексеевич Лаврентьев. Почему бы тебе не поговорить с Мининым. Их КБ быстро расширяется, и им нужны кадры.

Мне показалось это интересным, хотя я совершенно не представлял себе, чем я могу у них заняться.

Лавров дал мне телефон Минина.

– Они часто обращаются ко мне по всяким вопросам, – сказал он, – и я вижу их полную беспомощность во всех хозяйственных делах. Но мне говорили, что у них интересная тематика и большое будущее.

Я ушёл от Лаврова, раздумывая над этим КБ, которое он назвал ГКБП – Государственным конструкторским бюро приборов.

– Каких приборов, – думал я. – Я знал по Институту гидродинамики, что лаборатория Минина занимается какой-то секретной тематикой и сотрудничает с заводом «Сибсельмаш». Но это было всё, что я знал. Минин никогда не выступал на институтских семинарах.

– Но, может быть, семинары, на которых он выступал, были засекречены, поэтому я ничего о них и не знал, подумал я.

Придя домой, я сначала хотел позвонить Минину домой, но потом передумал и решил позвонить ему завтра на работу.

Продолжение следует