?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: литература

Марина Цветаева "Поэма горы"


Listen or download Марина Цветаева Поэма Горы for free on Prostopleer

Поэма Горы

Liebster, Dich wundert
die Rede? Alle Scheidenden
reden wie Trunkene und
nehmen gerne sich festlich…
Holderlin1

ПОСВЯЩЕНИЕ

Вздрогнешь — и горы с плеч,
И душа — горе’.
Дай мне о го’ре спеть:
О моей горе’.

Черной ни днесь, ни впредь
Не заткну дыры.
Дай мне о го’ре спеть
На верху горы.

I

Та гора была, как грудь
Рекрута, снарядом сваленного.
Та гора хотела губ
Девственных, обряда свадебного

Требовала та гора.
— Океан в ушную раковину
Вдруг-ворвавшимся ура!
Та гора гнала и ратовала.

Та гора была, как гром.
Зря с титанами заигрываем!
Той горы последний дом
Помнишь — на исходе пригорода?

Та гора была — миры!
Бог за мир взымает дорого!
Горе началось с горы.
Та гора была над городом.

II

Не Парнас, не Синай —
Просто голый казарменный
Холм. — Равняйся! Стреляй!
Отчего же глазам моим
(Раз октябрь, а не май)
Та гора была — рай?

III

Как на ладони поданный
Рай — не берись, коль жгуч!
Гора бросалась по’д ноги
Колдобинами круч.

Как бы титана лапами
Кустарников и хвой,
Гора хватала за’ полы,
Приказывала: стой!

О, далеко не азбучный
Рай — сквознякам сквозняк!
Гора валила навзничь нас,
Притягивала: ляг!

Оторопев под натиском,
— Как? Не понять и днесь!
Гора, как сводня — святости
Указывала: здесь…

IV

Персефоны зерно гранатовое!
Как забыть тебя в стужах зим?
Помню губы, двойною раковиной
Приоткрывшиеся моим.

Персефона, зерном загубленная!
Губ упорствующий багрец,
И ресницы твои — зазубринами,
И звезды золотой зубец…

V

Не обман — страсть, и не вымысел,
И не лжет,— только не дли!
О, когда бы в сей мир явились мы
Простолю’динами любви!

О, когда б, здраво и по’просту:
Просто — холм, просто — бугор…
(Говорят, тягою к пропасти
Измеряют уровень гор.)

В ворохах вереска бурого,
В островах страждущих хвой…
(Высота бреда над уровнем
Жизни)
— На’ же меня! Твой…

Но семьи тихие милости,
Но птенцов лепет — увы!
Оттого что в сей мир явились мы –
Небожителями любви!

VI

Гора горевала (а горы глиной
Горькой горюют в часы разлук),
Гора горевала о голубиной
Нежности наших безвестны .

Гора горевала о наше дружбе:
Губ — непреложнейшее родство!
Гора говорила, что коемужды
Сбудется — по слезам его.

Еще говорила гора, что табор —
Жизнь, что весь век по сердцам базарь!
Еще горевала гора: хотя бы
С дитятком — отпустил Агарь!

Еще говорила, что это — демон
Крутит, что замысла нет в игре.
Гора говорила, мы были немы,
Предоставляли судить горе.

VII

Гора горевала, что только грустью
Станет — что’ ныне и кровь и зной.
Гора говорила, что не отпустит
Нас, не допустит тебя с другой.

Гора горевала, что только дымом
Станет — что’ ныне: и мир, и Рим.
Гора говорила, что быть с другими
Нам (не завидую тем другим!).

Гора горевала о страшном грузе
Клятвы, которую поздно клясть.
Гора говорила, что стар тот узел
Гордиев — долг и страсть.

Гора горевала о нашем горе —
Завтра! Не сразу! Когда над лбом —
Уж не memento2, а просто — море!
Завтра, когда поймем.

Звук… Ну как будто бы кто-то просто
Ну… плачет вблизи?
Гора горевала о том, что врозь нам
Вниз, по такой грязи —

В жизнь, про которую знаем все’ мы
Сброд — рынок — барак.
Еще говорила, что все поэмы
Гор — пишутся — так.

VIII

Та гора была, как горб
Атласа, титана стонущего.
Той горою будет горд
Город, где с утра и до’ ночи мы

Жизнь свою — как карту бьем!
Страстные, не быть упорствуем.
Наравне с медвежьим рвом
И двенадцатью апостолами —

Чтите мой угрюмый грот.
(Грот — была, и волны впрыгивали!)
Той игры последний ход
Помнишь — на исходе пригорода?

Та гора была — миры!
Боги мстят своим подобиям!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Горе началось с горы.
Та гора на мне — надгробием.

IX

Минут годы, и вот означенный
Камень, плоским смененный, снят3.
Нашу гору застроят дачами,—
Палисадниками стеснят.

Говорят, на таких окраинах
Воздух чище и легче жить.
И пойдут лоскуты выкраивать,
Перекладинами рябить.

Перевалы мои выструнивать,
Все овраги мои вверх дном!
Ибо надо ведь — хоть кому-нибудь
Дома — в счастье, и счастья в дом!

Счастья — в доме! Любви без вымыслов!
Без вытягивания жил!
Надо женщиной быть — и вынести!
(Было-было, когда ходил,

Счастье— в доме!) Любви, не скрашенной
Ни разлукою, ни ножом.
На развалинах счастья нашего
Город встанет — мужей и жен.

И на том же блаженном воздухе
— Пока можешь еще — греши! —
Будут лавочники на отдыхе
Пережевывать барыши,

Этажи и ходы надумывать —
Чтобы каждая нитка — в дом!
Ибо надо ведь — хоть кому-нибудь
Крыши с аистовым гнездом!

X

Но под тяжестью тех фундаментов
Не забудет гора — игры.
Есть беспутные, нет беспамятных:
Горы времени — у горы!

По упорствующим расселинам
Дачник, поздно хватясь, поймет:
Не пригорок, поросший семьями, —
Кратер, пущенный в оборот!

Виноградниками Везувия
Не сковать! Великана льном
Не связать! Одного безумия
Уст — достаточно, чтобы львом

Виноградники заворочались,
Лаву ненависти струя.
Будут девками ваши дочери
И поэтами — сыновья!

Дочь, ребенка расти внебрачного!
Сын, цыганкам себя страви!
Да не будет вам места злачного,
Телеса, на моей крови!

Тве’рже камня краеугольного,
Клятвой смертника на одре:
— Да не будет вам счастья дольнего,
Муравьи, на моей горе!

В час неведомый, в срок негаданный
Опозна’ете всей семьей
Непомерную и громадную
Гору заповеди седьмой!

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Есть пробелы в памяти, бельма
На глазах: семь покрывал…
Я не помню тебя — отдельно.
Вместо че’рт — белый провал.

Без примет. Белым пробелом —
Весь. (Душа, в ранах сплошных,
Рана — сплошь.) Частности мелом
Отмечать — дело портных.

Небосвод — цельным основан.
Океан — скопище брызг?!
Без примет. Верно — особый —
Весь. Любовь — связь, а не сыск.

Вороной, русой ли масти —
Пусть сосед скажет: он зряч.
Разве страсть — делит на части?
Часовщик я, или врач?

Ты — как круг, полный и цельный:
Цельный вихрь, полный столбняк.
Я не помню тебя отдельно
От любви. Равенства знак.

(В ворохах сонного пуха:
Водопад, пены холмы —
Новизной, странной для слуха,
Вместо: я — тронное: мы…)

Но зато, в нищей и тесной
Жизни — «жизнь, как она есть» —
Я не вижу тебя совместно
Ни с одной:
— Памяти месть.

1 января — 1 февраля 1924 г.
Прага. Гора.
Декабрь 1939. Голицыно, Дом писателей

1 О любимый! Тебя удивляет эта речь? Все расстающиеся говорят как пьяные и любят торжественность. Гёльдерлин. (Перевод М. Цветаевой.)
2 Memento mori (лат.) — помни о смерти.
3 Т.е. вместо этого камня (горы на мне) будет плоский (плита) (примеч. М. Цветаевой)

С сайта http://www.tsvetayeva.com/big_poems/po_poema_gory.php

Ирина Снегова "Жив-здоров. Неглядишь на другую..."


Listen or download Любовь Качан Ирина Снегова for free on Prostopleer

Жив-здоров. Не глядишь на другую.
Вот и всё. Остальное стерплю.
Не грустишь? Но и я не тоскую.
Разлюбил? Но и я не люблю.

Просто мне, чтоб по белому свету
Подыматься дорогой крутой,
Нужно верить, что дышишь ты где-то,
Жив-здоров... И не любишь другой.

С сайта http://www.clubochek.ru/articles.php?id=342
Сильва Капутикян "Смеюсь восторженно и громко"


Listen or download Любовь Качан Сильва Капутикян for free on Prostopleer

Я не помню, в чьём переводе Любовь Качан читала стихи Сильвы Капутикян. Ниже приведён перевод с армянского Булата Окуджавы.

Смеюсь несдержанно и бойко,
Чтоб ты не видел, как мне горько.
Смеюсь, и больше ничего.
Смеюсь, чтоб ты за смехом этим
Не распознал и не заметил
Тревоги сердца моего.
Я легкомысленной девчонкой
Шучу, шепчу себе о чём-то
И что-то вздорное пою.
Чтоб слёз моих не мог ты видеть,
Чтоб невзначай тебе не выдать
Любовь мою!..

С сайта http://pritchiru.ru/stixilub6.php
Продолжение книги "Мой Академгородок" и главы Академгородок, 1966.
Начало главы см.: Посты 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12.
Начало книги см. главы: Академгородок, 1959 (Посты 1 - 20),
1960 (Посты
1 - 12), 1961 (Посты 1 - 29), 1962 (Посты 1 - 19),
1963 (Посты 1 - 29), 1964 (Посты 1 - 42), 1965 (Посты 1 - 62).




                                                                  Лазарь Маркович Лисицкий


          Имя Эль Лисицкого мало кому что-то говорило в те времена в СССР. Его работы лежали в запасниках Третьяковской галереи и не выставлялись. О нем не писали. Но художники и коллекционеры его знали и ценили весьма высоко. По крайней мере, когда директор Картинной галереи Михаил Янович Макаренко впервые заговорил о возможности организовать выставку его работ в Картинной галерее Дома ученых, никто в Совете картинной галерее не выразил никаких сомнений, кроме одного, а найдется ли достаточное количество его работ. Макаренко на этот вопрос ответил утвердительно, хотя тут же посетовал, что вдова художника отдала в 1960 году почти все работы, оставшиеся после смерти художника, в Третьяковскую галерею, а архив в ЦГАЛИ.
 
Фотография Эль Лисицкого
 
          И Макаренко, и Председатель Совета Картинной галереи Лев Маркович Розенфельд, каждый по-отдельности, достаточно подробно рассказали мне об Эль Лисицком. Он был ярким представителем авангарда, близким к Малевичу, по крайней мере, в том, что касалось супрематизма, который они исповедовали, хоть и по-разному.
Оба – и Макаренко, и Розенфельд – подчеркивали, что Лисицкий работал в Витебске сначала с Шагалом, а потом с Малевичем. Затем некоторое время он жил в Европе, и там с тех пор хорошо известен. В СССР он не преследовался, хотя и не поднимался на щит, как официальный художник. Тем не менее, он преподавал во ВХУТЕМАСе, писал статьи об искусстве и книги, иллюстрировал книги и конструировал обложки, делал политические плакаты, оформлял выставки, проектировал здания, причем так, как до него не иллюстрировал, не делал, не оформлял и не проектировал никто. И сейчас он для многих мэтр, яркий представитель русского авангарда и теоретик искусства.
          Михаил Янович рассказал мне, что вдова художника София Христиановна живет с войны в Новосибирске, куда она, как немка, была сослана. Сказал, что она с радостью согласилась дать на выставку всё, чем располагает.
          Я поддержал предложение Макаренко, – выставка Эль Лисицкого была включена в план, и Макаренко стал ее готовить.
 
          Имя выдающегося художника, архитектора, графика, дизайнера – Лазарь (Элиазар) Маркович (Мордухович) Лисицкий, а Эль Лисицкий – его псевдоним с 1922 года. Он родился в Смоленской губернии в небольшом местечке Починок в 1990 году. Семья была обеспеченной, и он получил хорошее образование.
          Свои первые шаги в искусстве мальчик сделал в 1903 году в школе рисования и живописи витебского художника Юделя (Иегуды, Юрия) Моисеевича (Мовшевича) Пэна в Витебске. Через эту школу прошел и Марк Шагал, и ряд других известных художников.

                                                  Юный Лисицкий


Портрет Пэна (1905)



 
      Портрет Марка       Шагала   работы Пэна (1914)
 
   




            «В 1905 году Лисицкий и один из его школьных товарищей «издали» революционный альманах, целиком заполненный их произведениями. Издано было два машинописных экземпляра, иллюстрированных Лисицким. Впоследствии Лисицкий называл этот альманах своей первой работой по художественному оформлению книги».[Харджиев Н.И. Эль Лисицкий – конструктор книги].  
          C 1909 по 1914 г. Лисицкий учился на факультете архитектуры в Высшей технической школе в Дармштадте (Германия). А одно лето он посвятил музеям Италии, где  изучал старинные фрески и мозаики и сделал множество зарисовок,  пройдя пешком по ее дорогам сотни километров.
          Перед 1-й Мировой войной Лисицкий вернулся в Россию и повторно сдал экзамены в Рижском Политехническом институте, который из-за войны временно перебазировался в Москву. В этом институте Лисицкий и получил диплом инженера-архитектора, после чего в течение 2-х лет, в 1915-1916 гг., работал в Москве в мастерской архитектора Великовского.

          Вначале Лисицкий обращается к графике. И здесь он создал замечательные образцы тончайшей «каллиграфической» орнаментации, сливающейся с арабесками букв на иврите: «Пражская легенда в стихах» М. Бродерзона, изданная в Москве весной 1917 года для издательства Шамир в количестве 110 экземпляров.


         
















          Часть тиража (20 экз.), раскрашенная от руки художником, имитирует старинные свитки, которые развертывались в ленту и хранились в деревянных футлярах.



          В это же время Марк Шагал привлекает Лисицкого к экспедициям «по черте оседлости», которыми руководил С.Ан-ский. Они были организованы в 1912-1915 гг. Еврейским историко-этнографическим обществом, и в них приняли участие  молодые еврейские художники Й.-Б.Рыбак, С.Юдовин, Д.Фридлендер и др. Своей задачей они считали возрождение народного еврейского искусства.
          Они делали копии синагогальных росписей, надгробных рельефов, изучали художественные особенности еврейского ритуального и декоративно-прикладного искусства. При этом они стремились объединить художественные открытия авангарда и формальные принципы еврейского народного искусства, и в этом они видели попытку создания "нового еврейского стиля". Лисицкий изучает и описывает старинные синагоги, иллюстрирует книги еврейских авторов и работает столь плодотворно, что становится, наряду с Шагалом, крупнейшим еврейским художником того времени.
 
Могилевская синагога в Школище, описанная Лисицким.

Фрагмент росписи могилевской синагоги. Рисунок Лисицкого. Дерево познания с гнездом 


Лисицкий. Большая витебская синагога. Линогравюра, раскрашенная от руки (1917).


          Революцию Лисицкий принял с воодушевлением и, работая в Наркомпросе, даже оформил первое знамя ВЦИКа (Всероссийский государственный исполнительный комитет – высший орган Российской советской федеративной социалистической республики – РСФСР), с которым руководители Советского государства вышли 1 мая 1918 года на Красную площадь.
 
                                                                               Иллюстрация детской книги
 
          Лисицкий воспринял революцию как толчок к возрождению еврейского национального искусства. В 1919 году Лисицкий переезжает в Киев, где участвует в деятельности Лиги Культуры «Култур-лиги» – авангардного художественного и литературного объединения, ставившего своей целью создание нового еврейского национального искусства.



Марка, выпущенная в Германии в 2003 году ,
посвященная работе Лисицкого в Култур-лиге









          Лисицкий иллюстрирует детскую книгу Хад Гадья («Одна козочка»), старинную еврейскую сказку. 

          По случайному совпадению, в тот же день, когда я начал писать о выставке Эль Лисицкого, в блоге ghirone и в сообществе kid_book_museum в Живом журнале был размещен материал об оформленной Эль Лисицким детской книжки на идиш «Единственная козочка», Витебск/Берлин, 1919: http://ghirone.livejournal.com/19379.html и http://kid-book-museum.livejournal.com/169225.html.

          В 2004 году в Лос-Анджелесе вышло факсимильное издание этой книги с иллюстрациями Лисицкого.
 
Иллюстрации к книге «Единственная козочка».

Титульная сторона обложки 
Иллюстрация 1.















Иллюстрация 2.







Иллюстрация 3
.

Иллюстрация 4.









































 Иллюстрация 5











































Иллюстрация 6.












































Иллюстрация 7.














































Иллюстрация 8





Иллюстрация 9..










































Иллюстрация 10.












































Задняя сторона обложки


















































          А в 2005 году тиражом в 100 экз. в серии “Возвращение книги“ был переиздан в Москве вариант книжки 1917 года. Переизданная книга отразила все этапы работы художника над ней — копию рукодельного рисованного “московского“ издания из собрания Государственной Третьяковской галереи, репродукции подготовительных эскизов к книге, исполненных зимой 1919 года гуашью и хранящихся в собрании Художественного музея Тель-Авива, а также факсимильную копию самой книги, выпущенной в том же году в Киеве издательством Культур-Лиги http://www.bookhunters.ru/catalog/kozochka/).
 
Обложка и иллюстрациии Московского издания книги.






























































































 
                                                                                                                                                           Продолжение следует


Продолжение книги "Мой Академгородок" и главы Академгородок, 1966.
Начало главы см.: Посты 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8,   9.
Начало книги см. главы: Академгородок, 1959 (Посты 1 - 20), 1960 (Посты 1 - 12),
                                                                     1961 (Посты 1 - 29), 1962 (Посты 1 - 19),
                                                                     1963 (Посты 1 - 29), 1964 (Посты 1 - 42), 1965 (Посты 1 - 62).

ЦК КПСС готовится к суду
 
          В журнале «История инакомыслия» опубликованы документы ЦК КПСС, которые раньше были секретными.
Среди них Записка в ЦК КПСС от 23 декабря 1965 года Председателя КГБ В.Е. Семичастного и Генерального прокурора СССР Р.А. Руденко. К ней приложена справка, представленная тремя заведующими отделами ЦК КПСС – Культуры, Пропаганды и агитации и Административных органов – В. Шауро, а. Яковлева и Н. Савинкина. По этим двум документам была принята резолюция Секретариата ЦК КПСС: «Согласиться с предложениями <….> о проведении открытого судебного процесса».
          Поскольку изображение смазано, можно посмотреть эти документы на сайте http://hro.org/files/Daniel-Yulyt.PDF.
          Интересным моментом в этих документах является создание Пресс-группы для подготовки материалов к печати и согласование порядка освещения работы судебного процесса в печати и по радио.


 
В секретариате московской писательской организации
 
          Я уже писал, что писательская организация быстро исключила Даниэля и Синявского из членов союза. В решении секретариата правления было написано:
          17 февраля с. г. на очередном заседании секретариата правления Московского отделения Союза писателей РСФСР был рассмотрен вопрос об антисоветской деятельности Синявского А. Д., члена Союза писателей с 1960 года.
          При рассмотрении этого вопроса было выяснено, что в 1960 году Синявский подал заявление с просьбой принять его в Союз писателей СССР и в нем собственноручно указал, что литературного псевдонима не имеет, в то время когда за границей был уже опубликован целый ряд его «сочинений» под псевдонимом Абрам Терц. Он скрыл это также и в собственноручно написанной им при вступлении в Союз автобиографии.
          Обращаясь за рекомендациями, необходимыми для приема в Союз писателей, Синявский скрыл от тех писателей, которые его рекомендовали, что, представляя на их отзыв свои критические и литературоведческие статьи, опубликованные им в Советском Союзе, он одновременно выступал в зарубежной антисоветской печати под псевдонимом Абрам Терц.
Подавая заявление о приеме в Союз писателей СССР, Синявский знал тот пункт Устава об обязанностях и правах членов Союза писателей СССР, который гласит, что его членами «могут быть литераторы, активно участвующие своим творчеством в строительстве коммунистического общества».
          Подав заявление в творческую организацию и тем самым добровольно приняв на себя все обязательства, налагаемые ее Уставом, Синявский продолжал и в дальнейшем, втайне от Союза писателей, публикацию за границей под псевдонимом Абрам Терц своих произведений, не только не совместимых с участием в строительстве коммунистического общества, но прямо направленных на то, чтобы попытаться подорвать веру в саму возможность построения этого общества.
          Таким образом установлено, что Синявский, преступно обманув рекомендовавших его лиц, добровольно вступил в творческую организацию, какой является Союз писателей СССР, заведомо не разделяя ни ее целей, ни ее Устава, а затем в течение пяти лет, незаконно пользуясь всеми правами члена Союза, продолжал обманывать Союз писателей в отношении подлинного характера своей деятельности и, видимо, длил бы этот обман и дальше, если бы следственные и судебные органы не поставили его перед необходимостью признания в том, что он и Абрам Терц, выступающий с клеветническими писаниями, направленными против советского общества, – одно и то же лицо.
          Секретариат правления Московского отделения Союза писателей РСФСР единодушно осудил двурушнические действия Синявского А. Д., выразившиеся в том, что он на протяжении ряда лет писал и отправлял за границу для публикации в антисоветской печати пасквили, порочащие наш строй, наш народ, наши идеалы.
          Секретариат правления Московской организации Союза писателей РСФСР единогласно постановил исключить Синявского А. Д. из членов Союза писателей СССР как двурушника и клеветника, поставившего свое перо на службу кругов, враждебных Советскому Союзу.
 
Письмо 62-х литераторов в защиту Даниэля и Синявского
 
          После суда борьба за освобождение Синявского и Даниэля продолжалась.
          Среди многих материалов, ныне опубликованных в печати или интернете, можно найти письма против Даниэля и Синявского и за них. Против – публиковали охотно, а вот письма в их защиту публиковали только тогда, когда их уже нельзя было не напечатать.
          Прежде всего, следует сказать о письме 62. Его подписали люди с такими именами, что не опубликовать его было нельзя. Оно и было опубликовано в Литературной газете 19 ноября 1966 года. Об освобождении Синявского и Даниэля ходатайствовали («письмо 63-х»): А. Н. Анастасьев, А. А. Аникст, Л. А. Аннинский, П. Г. Антокольский, Б. А. Ахмадулина, С. Э. Бабенышева, В. Д. Берестов, К. П. Богатырёв, З. Б. Богуславская, Ю. Б. Борев, В. Н. Войнович, Ю. О. Домбровский, Е. Я. Дорош, А. В. Жигулин, А. Г. Зак, Л. А. Зонина, Л. Г. Зорин, Н. М. Зоркая, Т. В. Иванова, Л. Р. Кабо, В. А. Каверин, Ц. И. Кин, Л. З. Копелев, В. Н. Корнилов, И. Н. Крупник, И. К. Кузнецов, Ю. Д. Левитанский, Л. А. Левицкий, С. Л. Лунгин, Л. З. Лунгина, С. П. Маркиш, В. З. Масс, О. Н. Михайлов, Ю. П. Мориц, Ю. М. Нагибин, И. И. Нусинов, В. Ф. Огнев, Б. Ш. Окуджава, Р. Д. Орлова, Л. С. Осповат, Н. В. Панченко, М. А. Поповский, Л. Е. Пинский, С. Б. Рассадин, Н. В. Реформатская, В. М. Россельс, Д. С. Самойлов, Б. М. Сарнов, Ф. Г. Светов, А. Я. Сергеев, Р. С. Сеф, Л. И. Славин, И. Н. Соловьёва, А. А. Тарковский, А. М. Турков, И. Ю. Тынянова, Г. С. Фиш, К. И. Чуковский, Л. К. Чуковская, В. Т. Шаламов, М. Ф. Шатров, В. Б. Шкловский, И. Г. Эренбург.
          А вот само письмо:
В Президиум XXIII съезда КПСС
В Президиум Верховного Совета СССР
В Президиум Верховного Совета РСФСР
          Уважаемые товарищи!
          Мы, группа писателей Москвы, обращаемся к вам с просьбой разрешить нам взять на поруки недавно осужденных писателей Андрея Синявского и Юлия Даниэля. Мы считаем, что это было бы мудрым и гуманным актом.
          Хотя мы не одобряем тех средств, к которым прибегали эти писатели, публикуя свои произведения за границей, мы не можем согласиться с тем, что в их действиях присутствовал антисоветский умысел, доказательства которого были бы необходимы для столь тяжкого наказания. Этот злой умысел не был доказан в ходе процесса А. Синявского и Ю. Даниэля.
Между тем осуждение писателей за сатирические произведения – чрезвычайно опасный прецедент, способный затормозить процесс развития советской культуры. Ни науки, ни искусство не могут существовать без возможности высказывать парадоксальные идеи, создавать гиперболические образы. Сложная обстановка, в которой мы живем, требует расширения (а не сужения) свободы интеллектуального и художественного эксперимента. С этой точки зрения процесс над Синявским и Даниэлем причинил уже сейчас больший вред, чем все ошибки Синявского и Даниэля.
          Синявский и Даниэль – люди талантливые, и им должна быть предоставлена возможность исправить совершенные ими политические просчеты и бестактности. Будучи взяты на поруки, Синявский и Даниэль скорее бы осознали ошибки, которые допустили, и в контакте с советской общественностью сумели бы создать новые произведения, художественная и идейная ценность которых искупит вред, причиненный их промахами.
          По всем этим причинам просим выпустить Андрея Синявского и Юлия Даниэля на поруки.
          Этого требуют интересы нашей страны. Этого требуют интересы мира. Этого требуют интересы мирового коммунистического движения.
 
          Среди тех, кто был против – секретариат Союза писателей СССР. В ответной статьесекретариата, статью подписали — К. А. Федин, Н. С. Тихонов, К. М. Симонов, К. В. Воронков, В. А. Смирнов, Л. С. Соболев, С. В. Михалков, А. А. Сурков.
 
Выступление Михаила Шолохова на съезде КПСС
 
          Самым громким было, пожалуй выступление на ХХIII съезде КПСС (в начале апреля 1966 года) новоиспеченного нобелевского лауреата (он получил нобелевскую премию в 1965 году) писателя Шолохова. Приведу его в той части, которая касается дела Даниеля и Синявского.
 
          И сегодня с прежней актуальностью звучит для художников всего мира вопрос Максима Горького: «С кем вы, мастера культуры?» Подавляющее большинство советских писателей и прогрессивных писателей других стран ясно на этот вопрос отвечает своими произведениями.
          О роли художника в общественной жизни мне приходилось беседовать с писателями, с корреспондентами газет и журналов на больших представительных собраниях не раз. В частности, это заняло немалое место в моей речи в Стокгольмской ратуше во время нобелевских торжеств прошлого года. Аудитория там значительно отличалась от сегодняшней. (Оживление в зале). И форма изложения моих мыслей была соответственно несколько иной. Форма! Не содержание. (Бурные продолжительные аплодисменты).
          Где бы, на каком бы языке ни выступали коммунисты, мы говорим как коммунисты. Кому-то это может прийтись не по вкусу, но с этим уже привыкли считаться. Более того, именно это и уважают всюду. (Бурные аплодисменты). Где бы ни выступал советский человек, он должен выступать как советский патриот. Место писателя в общественной жизни мы, советские литераторы, определяем как коммунисты, как сыновья нашей великой Родины, как граждане страны, строящей коммунистическое общество, как выразители революционно-гуманистических взглядов партии, народа, советского человека. (Бурные аплодисменты).
          Совсем другая картина получается, когда объявляется некий сочинитель, который у нас пишет об одном, а за рубежом издает совершенно иное. Пользуется он одним и тем же русским языком, но для того, чтобы в одном случае замаскироваться, а в другом – осквернить этот язык бешеной злобой, ненавистью ко всему советскому, ко всему, что нам дорого, что для нас свято.
          Я принадлежу к тем писателям, которые, как и все советские люди, гордятся, что они малая частица народа великого и благородного. (Бурные, продолжительные аплодисменты). Гордятся тем, что они являются сынами могучей и прекрасной Родины. Она создала нас, дала нам все, что могла, безмерно много дала. Мы обязаны ей всем. Мы называем нашу советскую Родину матерью. Все мы – члены одной огромной семьи. Как же можем мы реагировать на поведение предателей, покусившихся на самое дорогое для нас? С горечью констатирует русская народная мудрость: «В семье не без урода», Но ведь уродство уродству рознь. Думаю, что любому понятно: ничего нет более кощунственного и омерзительного, чем оболгать свою мать, гнусно оскорбить ее, поднять на нее руку! (Бурные, продолжительные аплодисменты).
          Мне стыдно не за тех, кто оболгал Родину и облил грязью все самое светлое для нас. Они аморальны. Мне стыдно за тех, кто пытался и пытается брать их под защиту, чем бы эта защита ни мотивировалась. (Продолжительные аплодисменты).
          Вдвойне стыдно за тех, кто предлагает свои услуги и обращается с просьбой отдать им на поруки осужденных отщепенцев. (Бурные аплодисменты).
          Слишком дорогой ценой досталось всем нам то, что мы завоевали, слишком дорога нам Советская власть, чтобы мы позволили безнаказанно клеветать на нее и порочить ее. (Бурные аплодисменты).
Иные, прикрываясь словами о гуманизме, стенают о суровости приговора. Здесь я вижу делегатов от парторганизаций родной Советской Армии. Как бы они поступили, если бы в каком-либо из их подразделений появились предатели?! Им-то, нашим воинам, хорошо известно, что гуманизм – это отнюдь не слюнтяйство. (Продолжительные аплодисменты).
          И еще я думаю об одном. Попадись эти молодчики с черной совестью в памятные двадцатые годы, когда судили, не опираясь на строго разграниченные статьи Уголовного кодекса, а «руководствуясь революционным правосознанием» (аплодисменты), ох, не ту меру наказания получили бы эти оборотни! (Аплодисменты). А тут, видите ли, еще рассуждают о «суровости» приговора.
          Мне хотелось бы сказать и буржуазным защитникам пасквилянтов: не беспокойтесь за сохранность у нас критики. Критику мы поддерживаем и развиваем, она остро звучит и на нынешнем съезде. Но клевета – не критика, а грязь из лужи – не краски с палитры художника! (Продолжительные аплодисменты).
Продолжение следует

Продолжение книги "Мой Академгородок" и главы Академгородок, 1966.

Начало главы см.: Посты 123.

Начало книги см. главы: Академгородок, 1959 (Посты 1 - 20), 1960 (Посты 1 - 12), 1961 (Посты 1 - 29), 1962 (Посты 1 - 19), 1963 (Посты 1 - 29), 1964 (Посты 1 - 42), 1965 (Посты 1 - 62).

перевёртыши

          В газете «Известия», которую я выписывал и всю прочитывал (она мне нравилась больше других со времен, когда ее редактором был Аджубей) 13 января появилась статья одного из секретарей Московского отделения Союза писателей Дмитрия Еремина «Перевертыши».

Еремин ДмИв-320

          Это было первое официальное сообщение об арестованных еще в сентябре 1965 года писателях Андрее Синявском и Юлии Даниэле. В те времена газеты выражали не мнение журналистов, а официальную точку зрения. Было ясно, что Еремину поручили написать статью о них, чтобы тем самым дать сигнал к газетной травле писателей, как это было двумя годами раньше перед судом над Иосифом Бродским.
          Статья была хамская, злая, но, как мне показалось, бездоказательная. Еремину явно дали почитать что-то из опубликованного Даниэлем и Синявским за рубежом, чтобы он мог написать свой пасквиль. Но не было там ничего преступного и антисоветского. Поэтому эти заявления Еремина не подкреплены фактическим материалом.
          Не хочется приводить ее здесь, воспроизводить всю гадость, которая там была написана, но каждый может самостоятельно прочесть ее (например, на сайте http://lib.rus.ec/b/98209/read) и  понять, каким «высоким» стилем она написана.

          А 22 января в «Литературной газете», которую мы тоже выписывали и читали, появилась вторая заказная статья «Наследники Смердякова», которую написала литературовед Зоя Кедрина (ее можно прочесть на том же сайте), коллега Андрея Синявского по Институту Мировой литературы им. Горького АН СССР (ИМЛИ).

          Вслед за этими статьями появились отклики читателей и специалистов. Никто из них не читал произведений Даниэля и Синявского, но каждый, во-первых, считал долгом отмежеваться от них, а, во-вторых, пнуть избиваемых писателей побольнее.
Для примера приведу некоторые из них, опубликованные в газете «Известия» уже 18 января под общим заголовком "Клеветники-перевертыши".

          Сулейман Рустам, народный поэт Азербайджана Баку пишет:
Вот уже сорок четыре года я работаю в поэтическом цехе моей страны. Я горжусь нашей литературой, горжусь тем, что советские писатели, посвятившие свое творчество служению светлым идеалам коммунизма, верные делу ленинской партии, народу, создали столько замечательных произведений, достойных эпохи великого созидания.
         Все эти годы наши враги за рубежом злобно клеветали на советский строй, на советских людей, обливали грязью советскую культуру. Порой и у нас находились люди, которые подпевали врагам. Но о таких отвратительных клеветниках, как те, о которых рассказали "Известия" в статье "Перевертыши", мне еще не приходилось слышать. Я не мог спокойно читать эту статью. Два потерявших всякую совесть бесчестных авантюриста выдавали себя за советских литераторов, а на деле своими грязными измышлениями в зарубежной прессе по-холопски служили врагам социализма. Их преступные деяния не могут не вызвать гнева у советских писателей, отображающих в своих произведениях дружбу наших людей, занятых созидательным трудом в братской семье народов. Двуличные лицемеры разоблачены. Общественность Азербайджана, наши писатели клеймят их позором и презрением.
         Зарубежные покровители Синявского и Даниэля пытаются выдать перевертышей за представителей советской интеллигенции. Тщетны эти попытки. Между подлинной советской интеллигенцией, глубоко преданной своему народу, родной Коммунистической партии, и этими отщепенцами — глубочайшая пропасть. Называть их интеллигентами — значит оскорблять советскую интеллигенцию.
         За границей у советского народа много друзей. Я уверен, что они вместе с нами возмущены измышлениями грязных пасквилянтов. Ибо друзья понимают внутреннюю сущность, моральное убожество этих людей. Только таких и могут вербовать враги прогресса.
         Наша дорога светла и солнечна. Мы умеем, идя по этой дороге, вырывать с корнем сорняки, выросшие в цветнике великой дружбы народов. Перья, умеющие выдавать черное за белое, а белое за черное, должны быть сломаны. Место двух предателей — на скамье подсудимых.

          А вот отклик З.Гулбиса «Их удел – презрение» агронома Межотненской селекционной станции Бауского района Латвийской ССР
         Что может быть дороже Родины? Она нужна человеку, как солнце, как воздух, как чистый родник, наполняющий грудь живительной силой, едва прикоснешься к нему губами...
         Было время, когда я могла потерять ее — мою Родину. Много лет уже прошло с той поры, но я и сейчас нет-нет да и возвращаюсь памятью к тем страшным дням, когда Латвия стонала под игом фашистских оккупантов. Сколько тогда я видела слез, сколько натерпелась ужасов! Помню, как однажды на дороге, ведущей в Бауску, гитлеровские солдаты гнали толпу людей, с котомками за плечами, с узелками в руках. За подолы материнских платьев держались испуганные ребятишки.
         В страхе я кинулась в лес. Там уже оказались такие же, как я, местные жители - женщины, дети, старики, прятавшиеся в страхе, что их угонят в рабство, разлучат с отчим домом. Мы готовы были принять любые лишения, лишь бы миновала нас горькая чаша, лишь бы нам удалось остаться здесь, на израненной и поруганной, но милой сердцу латвийской земле. Именно в те страшные дни я особенно глубоко поняла: самое дорогое, что есть у человека — это Родина! <..>
         Надо думать, что советское правосудие воздаст преступникам по заслугам. Но самым тяжким наказанием для них явится презрение, гнев советских людей, чей светлый день не в силах омрачить никакие синявские и даниэли!

          Ну и еще один, коллективный из Воронежа. Его написали главный дирижер музыкального театра, народный артист РСФСР А. Людмилин, писатель, член КПСС с 1920 года М. Подобедов и  главный режиссер Театра им. Кольцова, заслуженный деятель искусств РСФСР П.Монастырский. Он опубликован под подзаголовком «Таких не прощают»:
         С гневом прочитали мы в "Известиях" о пошлых, омерзительных писаниях А.Синявского и Ю.Даниэля. Они лакейски сочиняли "сенсационные" книжонки и статейки на потребу буржуазным пропагандистам. Действительно, только чувство брезгливости вызывают грязные опусы этих нравственных уродов — специалистов по "темным проблемам" жизни, пытавшихся осквернить все наше родное, святое, советское.
         Злобная клевета на наш общественный строй, государство преследует одну-единственную цель: выслужиться перед врагами Родины, нанеся удар из-за угла, из подворотни. Антисоветские сочинения Синявского и Даниэля — внутренних эмигрантов, а еще прямее говоря, отщепенцев и изменников — вызывают законный гнев всего нашего советского общества
Они должны быть сурово наказаны. Этого требуют интересы и идеалы нашего народа, принципы социалистического гуманизма.

          Как видите, они не читали ничего из того, что опубликовали Даниэль и Синявский, но, основываясь на статьях Еремина и Кедриной пишут о «злобной клевете» на советский строй, требуют «воздать преступникам по заслугам».
         Писали осуждающие отклики разные люди. Одни просто подписывали то, что им давали подписать журналисты, не вдумываясь в то, что они совершают подлость в отношении невинных людей. Другие делали это сознательно, безоговорочно веря любому газетному слову. Третьи прекрасно понимали, что пишут. Но им необходимо было выслужиться в глазах сильных мира сего, сделать карьеру. И ради этого они готовы были пойти на любую подлость.


Встали на защиту

          Но были и другие люди. Люди, которые встали на их защиту. И вот два письма, которые сегодня известны, я и приведу здесь.
          Первое письмо, написанное двумя членами Союза писателей СССР Лидией Чуковской и Владимиром Корниловым 23 января 1966 года. Оно адресовано в редакцию газеты «Известия», а копия его была переслана Президиуму Верховного Совета СССР. Конечно, «Известия» этого письма не опубликовали, а Президиум не дал ему ходу. Только в 1976 году оно было впервые опубликовано в Нью-Йорке в книге Чуковской Л.К. Открытое слово.

         Уважаемый товарищ редактор!
         В номере 10 Вашей газеты от 13 января 1966 года помещена статья Дм.Еремина "Перевертыши".
         Молча пройти мимо этой статьи мы не можем.
         Приведя несколько цитат из произведений, напечатанных за границей, Дм.Еремин осыпает бранью предполагаемых авторов.
         В первой половине статьи он именует А.Синявского и Ю.Даниэля отщепенцами, подонками и хулиганами, затем, уже ближе к концу, "орудием подогревания психологической войны против Советского Союза" и в конце — "подручными тех, кто шурует в топке международной напряженности", кто "хочет холодную войну превратить в горячую".
         Статья принесла свои плоды. В номере 14 от 18 января 1966 г . помещены читательские отклики - три письма, в которых фамилии Даниэля и Синявского пишутся уже с маленькой буквы. Авторы писем безусловно, уже без всяких цитат и малейших попыток аргументации, уже без постепенных переходов от беспринципности к хулиганству, от войны психологической к настоящей войне, — прямо и решительно именуют А.Синявского и Ю.Даниэля предателями и изменниками
         За это вреднейшее смешение понятий, за эту подмену и рост обвинений в умах читателей - всецело отвечает Дм. Еремин.
         Один из нас никогда и в глаза не видывал ни Ю.Даниэля, ни А.Синявского; другой отдаленно знаком с Ю.Даниэлем.  Человеческий облик обоих вообще нам неведом, а литературные работы известны слишком недостаточно для определенного суждения. Нам неизвестно, например, из какого контекста почерпнуты цитаты, приводимые Дм. Ереминым, выражают ли они идеи авторов или мысли персонажей. Таким образом мы (как, впрочем, все читатели "Известий") не располагаем материалом, позволяющим нам соглашаться или спорить со статьей Дм. Еремина по существу.
         Но она глубоко возмутила нас. Духом, тоном, стилем. Используя выражение Герцена, о статье этой можно сказать, что "здесь чернила слишком близки к крови, слова к свинцу". От авторского словаря и системы мышления разит тем словарем и тем ходом умозаключений, каким отличались газетные статьи в наиболее острые периоды сталинских кровавых облав на людей: годы 37-38, 48-53. Та же грубость выражений, та же опасная игра словами и понятиями.
         И самую статью Дм. Еремина и ее напечатание в "Известиях" — газете, которая еще так недавно призывала соблюдать законность, - мы считаем вреднейшей ошибкой.
         Прежде всего статья Дм .Еремина безнравственна. Наносить публичные оскорбления людям, которые в данную минуту находятся в тюрьме и лишены возможности ответить, - неблагородно, низко. Это, во-первых. А во-вторых, напечатание статьи Дм. Еремина противоречит смыслу нашего законодательства. В 1964 году, в номере 287 тех же "Известий", была опубликована статья А.Ф. Горкина. Председатель Верховного суда СССР настойчиво предлагал газетам воздерживаться от опубликования высказываний, "в которых до рассмотрения дела в суде уже признается виновность тех или иных лиц". А.Ф.Горкин квалифицировал подобные высказывания как попытки давить на суд.
         Статья Дм. Еремина - это и есть, на наш взгляд, попытка противозаконного воздействия на суд и на общественное мнение накануне процесса. Ведь суда еще не было, голоса прокурора, свидетелей, защитников и самих обвиняемых еще не прозвучали, а читатели, с легкой руки Дм. Еремина, уже гневно клеймят подсудимых, принимая их за осужденных... Клики ненависти и грубая брань - та ли это атмосфера, в которой должны работать беспристрастные судьи?
         Кто дал право "Известиям", накануне судебного разбирательства, устами авторов писем называть подсудимых изменниками и предателями, то есть практически подменять собою судей и выносить приговор до суда, выдавая за доказанное то, что как раз и подлежит доказательству?
         Мы протестуем против статьи Дм. Еремина как против замаскированного беззакония.

          И второе письмо – тоже члена союза писателей, литературного критика Ирины Роднянской, которое она отправила 1 февраля 1966 г. в Президиум Верховного Совета СССР, а копию «Литературной газете»:
         В «Известиях» и «Литературной газете» недавно были опубликованы статьи Д. Еремина и З. Кедриной о причинах привлечения к судебной ответственности А. Синявского и Ю. Даниэля. Разумеется, сам факт печатной информации о предварительных результатах следствия можно только приветствовать (хотя предпочтительно было бы получить такую информацию из официальных, полномочных источников). Однако в обеих статьях звучат ноты, которые побудили меня обратиться в столь высокую инстанцию, чтобы выразить свое недоумение и серьезную тревогу.
         Я не буду останавливаться на тоне, которым написана статья Д. Еремина. Замечу только, что набор ругательств («бездонное болото мерзости», «грязные помои клеветы», «брызжут ядом» и т.п.) вряд ли годится в качестве оружия для самой непримиримой полемики и в качестве средства для самого безоговорочного осуждения – и не может не унизить того, кто выражает свои чувства подобным образом. Кроме того, явственное стилистическое совпадение этих формулировок с формулировками, принятыми в печати в годы незаконных репрессий, вызывает естественное отталкивание и настороженность. Но это вопрос в основном этический.
         Я же хочу обратить Ваше внимание на другое – на попытку авторов обеих статей до начала судебного процесса и вместо лиц и органов, ведущих этот процесс, составить собственное, «самодеятельное», так сказать, обвинительное заключение, обнародовать его и, тем самым, вольно или невольно, оказать давление на ход судебного разбирательства.
         В самом деле, Д. Еремин формулирует свои обвинения весьма конкретно и четко: провокационный призыв к террору, преступления против советской власти, поступление на службу к оголтелым, самым разнузданным врагам коммунизма, пособничество поджигателям войны. З. Кедрина утверждает, что не претендует на юридическое определение вины Синявского и Даниэля, – и через несколько абзацев дает, по существу, такое определение, произнося слова: «антисоветская пропаганда», «иллюстрация к фашистской программе кровавых войн и спровоцированных путчей». Суду предстоит установить, есть ли в действиях подсудимых состав преступления против советской власти и ее законов; но авторы статей игнорируют эту работу, предстоящую судьям, прокурору, защитнику, свидетелям – всем участникам сложной, юридически обоснованной процедуры; они полагают, должно быть, что такие «тонкости» ни к чему, им все ясно наперед. Мне кажется, это откровенное неуважение к суду, к важности стоящей перед ним задачи – неуважение, граничащее с нигилистическим убеждением, что судебная процедура – не более, чем пустая формальность. Меня поражает факт публикации таких статей ответственнейшими органами центральной печати без каких-либо редакционных оговорок и комментариев.
         Хочется подчеркнуть еще одно обстоятельство. Даже человеку, юридически неграмотному, ясно, что уголовному преследованию может подвергаться не факт публикации каких-либо сочинений за рубежом (здесь действует суд общественного мнения), а антигосударственный, противозаконный характер этих сочинений. Значит, самый тонкий, серьезный и решающий пункт следственно-судебного процесса – это вопрос о квалификации подследственных материалов. Поэтому особенно недопустимо оказывать давление на работников суда в этом вопросе, от решения которого в ту или иную сторону фактически зависит ход процесса и судьба подсудимых. Ведь суд располагает возможностью прибегнуть к услугам любых экспертов, которых он сам изберет.
         Между тем, статьи Д. Еремина и З. Кедриной стремятся создать впечатление, что такого вопроса вообще не существует. Между сочинениями, относящимися к области литературного вымысла (каково бы ни было идейно-художественное качество этого вымысла), и определенными провокационно-пропагандистскими призывами, лозунгами, программами авторы статей ставят знак равенства с такой легкостью, как будто это нечто само собой разумеющееся. Так, З. Кедрина всю совокупность литературных приемов Абрама Терца (среди которых она называет такие специфические, присущие беллетристике, как фантастика, многослойная ирония, пародийная стилизация и литературные реминисценции из известных писателей), не задумываясь, определяет как камуфляж, за которым скрываются два-три тезиса антисоветской пропаганды. В качестве аргументации З. Кедрина пользуется приемом, Недопустимым даже в литературно-критической полемике обычного характера, когда речь идет не о судебном приговоре, а о литературной репутации, – она отождествляет точку зрения автора с речами и поступками персонажей. Она так и пишет: «Терц неотделим от той мерзости, в какой пребывают его персонажи».  Тот же прием использует Д. Еремин в отношении Аржака: «Автор устами своего «героя» обращается к читателю с таким призывом…» Кроме того, З. Кедрина для подкрепления своей точки зрения приводит высказывания эмигрантского литератора Б. Филиппова – свидетеля несомненно тенденциозного. Ведь нам известно, что даже «Продолжение легенды» А. Кузнецова было издано во Франции с предисловием, напоминающим филипповское.
         Всем еще памятны те времена, когда люди подвергались репрессиям за «переверзевщину» или «вейсманизм-морганизм», когда те или иные взгляды, высказанные в литературных, научных, философских сочинениях, безоговорочно квалифицировались как антисоветские политические маски, которые следует сорвать. И в интересах советской законности и советской общественности – проявить особенное, быть может, даже подчеркнутое внимание к тому, чтобы всякая возможность подобных прецедентов была исключена из нашей жизни навсегда.
         Я не знакома с литераторами, находящимися под следствием, не читала их сочинений (за исключением публиковавшихся в советской печати статей А. Синявского) и, разумеется, не берусь судить о характере и степени их вины. Но я не могу не выразить решительного несогласия с безответственными и бестактными попытками вмешаться в нормальный ход судебного процесса и психологически дезориентировать тех, кому доверено его вести.
         1 февраля 1966 г. С уважением, И. Роднянская.

          Между тем, писатели сидели в тюрьме, готовился судебный процесс, шло следствие, и оно запросило отзывы на произведения подследственных. Один из отзывов предоставил Лев Копелев.
         Письмо в юридическую консультацию № 1 Первомайского района г.Москвы
         В ответ на Ваш запрос от 1 февраля 1966 года (№1-25) об отзыве на произведения Ю.Даниэля, который, как Вы указываете, нужен "в связи с рассмотрением уголовного дела", считаю необходимым сообщить нижеследующее:
         1. Я прочел повесть "Говорит Москва" и рассказы "Руки" и "Человек из МИНАПа" Н.Аржака. В статье Д.Еремина, опубликованной в "Известиях", и статье З.Кедриной, опубликованной в "Литературной газете", говорится, что Н.Аржак - псевдоним Ю.Даниэля.
         Подробный разбор этих произведений вызвал бы разные толкования и оценки, вызвал бы также и резкую критику идейно-художественных недостатков. Такой разбор может быть только профессиональным литературно-художественным исследованием, которое необходимо предполагает спор, сопоставление разных точек зрения, исключает любые безапелляционные вердикты.
         Но в Вашем запросе речь идет об "уголовном деле". Судя по упомянутым выше статьям, это дело о государственном преступлении. Поэтому целесообразно прежде всего ответить на вопрос, дают ли прочтенные мною повесть и рассказы материал для такого обвинения. На этот вопрос я могу ответить только отрицательно.
         Естественно, возникает другой вопрос: что же могло дать повод для возникновения уголовного дела и для тех резких политических обвинений, которые еще до суда прозвучали со страниц газет.
         2. Мне представляется, что это объяснимо прежде всего самой природой того литературного жанра, в котором написаны повесть и второй рассказ. Это жанр фантастического гротеска, сравнительно редкий и непривычный в нашей литературе последних десятилетий и потому вызывающий подчас резко отрицательное отношение читателей, воспитанных в традициях реалистического повествования, основанного на достоверном изображении жизни.
         Н. Аржак, по моему мнению, — тем более объективному, что мне лично не нравятся некоторые существенные особенности его произведений, - одаренный и квалифицированный беллетрист. Повесть "Говорит Москва" — это гротескно-фантастическая притча. Ее фабула откровенно условна, нарочито фантастически абсурдна. Время действия отнесено к 1960 году, что уже само по себе исключает претензию на достоверность. Внешние черты нашего быта пародийно смещены. Но общий вывод, так сказать, основной пафос повести отнюдь не антигосударственный, да и вообще не политический, а моралистический. Смысл его, по-моему, таков: каждый человек ответственен, даже виновен, если рядом с ним покушаются на жизнь другого человека. Можно спорить с абстрактно-метафизическими и пацифистскими нравственными принципами, воплощенными в этой повести, можно спорить с иными сомнительными в идейно-художественном отношении особенностями его сатирического гротеска. Однако я убежден, что нельзя предъявлять автору политические обвинения, ссылаясь на этот нарочито гротескный, абсурдный сюжет. И тем более нельзя возлагать на автора ответственность за мысли и речи его персонажей, как это делают авторы статей в "Известиях" и в "Литературной газете". Это недопустимо при анализе любого литературного произведения и особенно - гротескного. Между тем Д.Еремин квалифицирует даже как "провокационный призыв к террору" то место, которое в действительности имеет прямо противоположный смысл. Военные воспоминания героя, возникающие почти как бред, вызывают у него ужас и отвращение ко всякому убийству: "Я больше не хочу никого убивать. Не хо-чу!"
         Общее мировосприятие лирического героя достаточно внятно выражено в ряде мест - в его воспоминаниях об отце, комиссаре гражданской войны, и особенно в заключительных абзацах. Моралистическое обобщение: "Ты должен сам за себя отвечать, и этим — ты в ответе за других" — явственно сочетается с утверждением любви к родной стране.
         Рассказ "Человек из МИНАПа" тоже написан в манере фантастического гротеска. Литературно он более слаб, несколько пошловат, но никак не может быть поводом для политических и уголовных обвинений.
         3. Возможность таких обвинений, как уже указывалось выше, связана с особенностями жанра. Гегель считал одним из признаков гротеска "безмерность преувеличения". В первом издании Советской Литературной Энциклопедии сказано: "О гротеске в собственном смысле слова можно говорить лишь там, где смещение планов и нарушение естественного изображения носит характер литературного приема, отнюдь не воспроизводящего полного мировосприятия автора" (Т. 3. С. 24). Во втором издании Литературной Энциклопедии гротеск характеризуется как один из "видов типизации (преимущественно сатирической), при которой деформируются реальные жизненные соотношения правдоподобия, уступая место карикатуре, фантастике, резкому совмещению контрастов" (Т. 2. С. 401).
         В недавно изданной книге выдающегося советского литературоведа М.Бахтина отмечается: "В гротеске... то, что было для нас своим, родным и близким, внезапно становится чужим и враждебным. Именно наш мир превращается вдруг в чужой" (Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. М., 1965. с. 55).
         Конкретные примеры жанра - многие новеллы Э.Т.А.Гофмана и Э.По, повесть Н.В.Гоголя "Нос", значительная часть прозы М.Щедрина, "Двойник" и "Крокодил..." Ф.Достоевского, некоторые рассказы Лескова, Ремизова и др. В советской литературе средства сатирического и фантастического гротеска широко использовали В.Маяковский, Вс.Иванов, И.Ильф и Е.Петров, И.Эренбург, Е.Шварц и др. В зарубежной литературе 20-го века — Я.Гашек, К.Чапек, Б.Брехт и др.
         Гротескно-фантастическая проза произведений Н.Аржака находится в русле традиций этого жанра.
         4. Как уже отмечалось выше, характерные особенности гротеска затрудняют его восприятие и даже вызывают антипатию, вполне естественную у читателей, воспитанных в иных литературных традициях. Но это никак не может обосновать уголовного преследования по политическим обвинениям.
         Многолетний опыт советской литературы свидетельствует о том, что политические обвинения, выдвигавшиеся против самых разных авторов в пылу литературной полемики, как правило, впоследствии оказывались несостоятельными.  Достаточно вспомнить, что даже такие произведения, ставшие ныне нашей классикой, как пьесы и многие стихи Маяковского, "Тихий Дон" Шолохова, "Вор" Леонова, романы и фельетоны Ильфа и Петрова, назывались "антипартийными", "мелкобуржуазными и даже "клеветническими". Стихи Есенина, ранние романы Эренбурга были изъяты из библиотек в результате еще более суровых обвинений.
         Разумеется, я не намерен ставить в один ряд с названными выше книгами те произведения, на которые делается этот отзыв. Но тем не менее исторический опыт необходимо учитывать и в данном деле.
         5. В истории нашей литературы есть и иные примеры, гораздо более близкие к данному случаю. Роман Е.Замятина "Мы" и роман Б.Пильняка "Красное дерево" были опубликованы за границей в конце 20-х годов. Оба эти произведения наша критика тогда расценила как резко враждебные основным принципам советского строя. Однако, несмотря на то, что в ту пору наша страна находилась в неизмеримо более трудном положении, чем теперь, окруженная со всех сторон врагами, эти литераторы не были привлечены к судебной ответственности. Е.Замятину в 1931 году была предоставлена по его просьбе возможность уехать в Англию, Б.Пильняк был репрессирован в 1938 году по другому поводу и посмертно реабилитирован.
         6. Все сказанное выше побуждает меня с полным сознанием всей меры гражданской и партийной ответственности, повинуясь только моей совести коммуниста, гражданина, советского литератора заявить, что при всех недостатках рассмотренных мною произведений я не вижу в них никаких оснований для судебного преследования по уголовному делу.
5/6 февраля 1966 года
         Л.З. Копелев,
         Член Союза писателей, кандидат филологических наук.

          А еще раньше, 27 ноября 1965 г., Л.З.Копелев направил в секретариат ЦК КПСС, в идеологическую комиссию при ЦК КПСС и в президиум правления Союза писателей СССР открытое письмо в защиту А.Д.Синявского, в котором, в частности, писал:  "...представляется необходимым возможно скорее освободить Синявского, а материалы этого дела передать в Институт мировой литературы, где он работает, и в Союз писателей, членом которого он состоит".
Продолжение следует

Profile

Дом ученых, панно Сокола
academgorodock
Новосибирский Академгородок

Latest Month

May 2014
S M T W T F S
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com