Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

30-летний
  • mikat75

Академгородок, 1967. Пост 9. Что дальше?




Глава Академгородок, 1967: Пост 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8.



Начало книги см. главы:
Академгородок, 1959 (посты
1- 20),

Академгородок, 1960 (посты 1- 12),
Академгородок, 1961 (посты
1- 29),
Академгородок,
1962 (посты 1- 19),
Академгородок, 1963 (посты
1- 29),
Академгородок, 1964 (посты
1- 42),
Академгородок, 1965 (посты
1 - 62).
Академгородок, 1966 (посты 1 - 51).





Пустота и предложения

 

Утром я остался дома один. Любочка ушла на работу в Институт катализа. Иринка – в школу. Можно было пойти в Институт Теплофизики. Даже нужно было. Теперь, когда я уже не был председателем Объединённого комитета профсоюза, я  должен был лишиться и свободного расписания. Я оставался всего лишь младшим научным сотрудником с окладом 105 руб. в месяц. Но желания идти в институт я не испытывал.

Поджарил яичницу. Размолол кофе и приготовил его в джезве. Взял книжку и начал читать, но понял, что голова не воспринимает смысла того, что я пробежал глазами. Мысли были где-то далеко. Я почти физически ощущал пустоту вокруг меня. Обычно дела у меня стояли в очереди. Заканчивая одно, я разу принимался за другое, успев при этом ещё и переговорить с несколькими людьми и проглядеть несколько бумаг. А тут ни одного человека, ни одной бумаги, ни одного дела.

Нет, мне, конечно, было чем заняться. Можно пойти в институт и погрузиться в обдумывание последних экспериментальных данных, их осмысливания. Понять, что делать дальше, какой эксперимент проводить. Как получить не только качественный результат, но и количественные данные. Подумать над интерпретацией результата. Начать готовить статью в Доклады Академии наук, о чем мне на прошлой неделе сказал Кутателадзе.

– И что успокоиться этим? После бурной жизни последних лет уйти в тихую заводь? Перебиться как-нибудь на 105 р. Через пару лет защититься. Потом готовить докторскую всё так же тихо и спокойно. Забыть, что ты способен ворочать крупными делами?

Меня к этому совершенно не тянуло. Мне хотелось, чтобы работы было невпроворот. Хотелось, чтобы вокруг постоянно было много народа. Хотелось принимать трудные решения и искать выход в безвыходной ситуации.

– Хорошенькое дело, – искать! Где искать и как?

Мысли снова переключились на профсоюзную работу. За мной остался культурно-массовый отдел. Там работают самостоятельные люди. Сегодня, да и завтра я им не нужен. Идти туда с непрошенными советами, – только мешать им работать. А вот если у них возникнут серьёзные, трудные вопросы, что, кроме совета, я им могу дать? Вчера у меня в руках были серьёзные финансовые возможности, авторитет руководителя. Я мог напрямую ставить и решать вопросы перед кем угодно. Сегодня у меня есть начальство – новый председатель ОКП. Я могу ставить вопросы только перед ним, а решать вообще ничего не могу. И со своими вопросами они придут не ко мне, а к Жирнову.

– Ладно, посмотрим, как пойдёт. Это пока не срочно.

Раздался телефонный звонок.

– Михаил Самуилович? Это Аганбегян.

– Здравствуйте Абел Гезевич.

– Вы располагаете временем, зайти ко мне?

Чего-чего. А времени у меня было сколько угодно.

– Сегодня часика в четыре Вы смогли бы зайти ко мне в Институт?

– Конечно.

– Тогда жду Вас. До встречи.

Я положил трубку. Интересно, зачем? Такой человек, как Аганбегян, зря не позовёт.

В четыре часа дня я был у него. Ждать в приёмной не пришлось. Меня сразу провели в кабинет директора. Аганбегян усадил меня в кресло и сам сел в другое рядом.

Разговор начался сразу по-существу.

– Мне сказали, что Вы освободились от работы в профсоюзе. Так?

Я подумал, что он поделикатничал. Я не освободился. Меня, по сути, освободили. Но не стал настаивать на этом моменте. Ведь я не жаловаться сюда пришёл. Поэтому я просто кивнул головой.

И ещё одна мысль мелькнула у меня в голове:

– Он знает об этом от Можина. Из первых рук. Можин ведь из этого института.

– Мы расширяем сферу деятельности Института экономики, – сказал он. – В частности на область информации. Сегодня необходимы исследованиями в области информационной экономики.

Как я понял из дальнейшей беседы, Аганбегян понимал под этой наукой исследования хозяйственной деятельности человека при использовании им электронных вычислительных машин, как в сфере производства, так и при распределении и потреблении им общественных благ.

Я предлагаю Вам должность зав. отделом, руководителя научного направления в этой области.

Мне кажется, в то время этим никто не занимался, по крайней мере, в СССР, и я был бы пионером в этой области науки.

– Но у меня нет экономического образования и с информационными потоками и законами их течения я тоже не знаком.

– Это может быть плюсом, а не минусом. Старые знания здесь никому не нужны. Здесь важны мозги и свежий взгляд.

Сегодня я понимаю, что он предлагал мне путь в большую науку. Предлагал область науки, где в то время ещё ничего не было сделано. Где, собственно, и науки-то ещё никакой не было. В последующие годы она бурно развивалась, и сегодня является одной из определяющей деятельности человека в нашем мире.

– Спасибо за предложение, Абел Гезевич. Разрешите мне подумать.

Я вышел из здания Института и решил зайти к Лаврову, благо далеко идти было не надо.

Лев Георгиевич Лавров был на месте. Он был участлив, но ни у него, ни у меня желания вспоминать уже свершившийся мой уход не было.

– Чем Вы собираетесь заняться? –  спросил он.

Я ему рассказал, что я, во-первых, младший научный сотрудник Института теплофизики, а во-вторых, только что получил предложение от Аганбегяна. 

Знаете ли Вы, что в декабре вышло Постановление Совета Министров СССР о создании отраслевых институтов и конструкторских бюро двойного подчинения вокруг Академгородка?

Я знал. Они создавались министерствами и ведомствами для использования научных достижений учёных СОАН. Они и должны были осуществлять научное руководство разработками этих НИИ и КБ.

– Так вот, – продолжал Лавров, – одно из них находится на 4-м этаже этого здания. Начальником этого КБ назначен Владилен Фёдорович Минин из Института Гидродинамики, ты его должен знать.

– Я его хорошо знаю.

– А научный руководитель у них Михаил Алексеевич Лаврентьев. Почему бы тебе не поговорить с Мининым. Их КБ быстро расширяется, и им нужны кадры.

Мне показалось это интересным, хотя я совершенно не представлял себе, чем я могу у них заняться.

Лавров дал мне телефон Минина.

– Они часто обращаются ко мне по всяким вопросам, – сказал он, – и я вижу их полную беспомощность во всех хозяйственных делах. Но мне говорили, что у них интересная тематика и большое будущее.

Я ушёл от Лаврова, раздумывая над этим КБ, которое он назвал ГКБП – Государственным конструкторским бюро приборов.

– Каких приборов, – думал я. – Я знал по Институту гидродинамики, что лаборатория Минина занимается какой-то секретной тематикой и сотрудничает с заводом «Сибсельмаш». Но это было всё, что я знал. Минин никогда не выступал на институтских семинарах.

– Но, может быть, семинары, на которых он выступал, были засекречены, поэтому я ничего о них и не знал, подумал я.

Придя домой, я сначала хотел позвонить Минину домой, но потом передумал и решил позвонить ему завтра на работу.

Продолжение следует

30-летний
  • mikat75

Академгородок, 1967. Пост 8. Партгруппа и пленум ОКП принимают решения




Глава Академгородок, 1967: Пост 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7.



Начало книги см. главы:
Академгородок, 1959 (посты
1- 20),

Академгородок, 1960 (посты 1- 12),
Академгородок, 1961 (посты
1- 29),
Академгородок,
1962 (посты 1- 19),
Академгородок, 1963 (посты
1- 29),
Академгородок, 1964 (посты
1- 42),
Академгородок, 1965 (посты
1 - 62).
Академгородок, 1966 (посты 1 - 51).


Моя голгофа

 

                             И, неся крест Свой, Он вышел на место,
                   называемое   Лобное,   по-еврейски   Голгофа; 

                   там распяли…

(Иоан. 19:17-18)

 

Я просидел остаток дня дома. В объединённый комитет не пошёл. Кроме Гарика, никто не звонил. Ему я рассказал, о том, как проходило заседание бюро райкома и о принятых решениях. Только предупредил, что меня в райкоме просили не распространяться.

Настроение было поганое. Когда Любочка пришла с работы, я ей рассказал, как всё было. Она почему-то обрадовалась:

– Теперь перестанешь заниматься общественными делами, – займёшься своими. А то тебя дома никогда нет. Да и пора уже остепениться (имелось в виду, конечно, получение учёной степени). Её отношение к моей работе в объединённом комитете профсоюза было мне известно и раньше. Так что для меня это не стало неожиданностью.

В конце дня позвонили из райкома. Сказали, что партгруппа соберётся завтра в райкоме. В 2 часа дня.

Потом позвонил Купчинский из обкома профсоюза и сказал, что пленум будет завтра же в 5 часов дня в малом зале Дома учёных.

Почти сразу же позвонил Гарик:

– Тебе звонили?

– Да.

И насчёт партгруппы и насчёт пленума?

– Да.

Помолчали.

– И ничего сделать нельзя?

– Невозможно. Всё уже «сделано».

Опять помолчали.

– Все равно будет буза. Народ настроен решительно. Будут тебя отстаивать.

Гарик никак не мог успокоиться и верил в чудо.

Я же знал, что чуду взяться неоткуда:

– Не будет бузы. Она никому не на пользу. Только во вред. Жизнь не кончается. Может быть, ещё не всё так плохо.… Вряд ли будет крутой поворот в работе ОКП.

И опять я ошибался.

Я пришёл точно к указанному времени, чтобы не ждать и ни с кем не разговаривать. Все посмотрели на меня, нестройно поприветствовали. Они смотрели на меня внимательно, даже испытующе. Я не знал, были ли они информированы. Если и нет, то чувствовали, что что-то не так.

Может быть, за редким исключением, все были единомышленниками. Я увидел Гарика Платонова, Володю Немировского, Алексея Андреевича Жирнова, Льва Георгиевича Лаврова, Виктора Яковлевича Каргальцева, Нину Владимировну Чепурную, Николая Николаевича Яненко…

Все они были членами пленума и, естественно, входили в партгруппу.

– Можно побороться, – подумал  я, – Один Каргальцев полка стоит. Но все равно, это игра в одни ворота. Ничего не получится, а нервы помотают многим. Нет уж, буду придерживаться принятой линии.

Можин, Яновский, Караваев, заведующие отделами райкома, инструкторы – все зашли к открытию заседания, практически одновременно со мной. И Купчинский с ними. На меня он практически не смотрел и даже не поздоровался.

Можин начал.

Нам предстоит обсудить кадровый вопрос,–  сказал он. – Кого избрать председателем. В прошлом составе ОКП, как и в позапрошлом, председателем был Михаил Самуилович Качан. Он работал хорошо, у нас к нему претензий нет.

Он оглядел присутствующих, потом посмотрел на меня и сказал:

– Михаил Самуилович, Вы хотели что-то сказать.

Я, конечно, не хотел ничего говорить и, по-моему, даже что-то пробурчал себе под нос. Продолжая сидеть, я взглянул на Можина и заметил, что он вообще всё время смотрит только на  меня. Видя, что я продолжаю сидеть и молчу, он слегка занервничал и сказал с нажимом:

– Пожалуйста, Михаил Самуилович. Вам слово.

Обычно в этом случае кто-то вставал и предлагал кандидатуру председателя. И я услышал голоса:

– Мы хотим Качана.

– Предлагаем Качана.

– Качан – лучшая кандидатура…

Больше никто никого не предлагал. А я сидел и молчал.

Нехотя я встал. Помолчал. Я умел «держать паузу». У меня возникло сильное желание «подразнить гусей». Хотя бы чуть-чуть, пока я не сказал те слова, которые необратимо всё поменяют.

– Да что тут говорить, – сказал я и снова замолчал. Ещё одна пауза.

Какая стояла звонкая тишина. Все смотрели на меня. Я был не просто председателем ОКП, я был неформальным лидером. Моё слово давно уже было веским и даже решающим. У меня был огромный авторитет. И не у отдельных людей, а повсеместный. И в Академгородке не было человека, который не знал бы меня в лицо, да и я знал большинство. Скольким мы помогли с получением жилья, с местами в детские сады и ясли. Сотни детишек занимались в КЮТе, на станции юных натуралистов, в детской музыкальной и детской художественной школах в подростковых и юношеских клубах, театральных и музыкальных коллективах, в спортивных секциях. Скольким людям мы помогли с путёвками на лечение в санатории. Сколько раз восстанавливали справедливость при разборе «трудовых споров» или при рассмотрении сложных вопросов охраны труда. Мы не спорили попусту, – мы работали «не на честь, а на совесть».

Мы поощряли создание дискуссионных клубов. Поощряли и помогали деньгами. Прикрывали их от непрошеного вмешательства своим авторитетом.

Мы создали комфортные условия жизни в нашем Академгородке. О жителях Академгородка стали говорить, как о чутких зрителях и слушателях, а об Академгородке – как об оазисе высокой культуры.  Мы сделали так, что в Академгородке стало интересно жить.

Академик Лаврентьев создал научную республику СОАН, мы культурную республику СОАН. Без нас, без появления полноценной культурной жизни научная республика быстро бы захирела.

Теперь я сам своими руками отдавал всё, чего мы достигли в другие руки. Кто-то этого захотел и сделал это с помощью райкома КПСС. Это был нечистый приём, я это понимал, но сделать ничего не мог. Я проиграл, и этот момент был уже практически послесловием.

Пауза и так очень затянулась. Все напряжённо ждали, что я скажу.

– Я приехал в Академгородок 8 лет назад и жил в только что построенном первом жилом доме в его общежитии. Но прежде, чем в полную силу заниматься научными исследованиями, надо было создать всем, кто стал жить здесь, в Академгородке, рядом с моей семьёй, нормальные условия жизни. Не хуже, чем в столицах. И я занялся общественной работой, созданием условий всестороннего развития детей, нормальных условий быта, полноценной культурной жизни. Мы это делали вместе. И то, что у нас сегодня есть, это наша общая заслуга. К сожалению, за эти семь лет я мало чего добился в личном плане, в частности, не защитил даже кандидатской диссертации. Прошу Вас, отпустите меня. Я согласен остаться членом президиума ОКП и руководить культурно-массовым отделом. Но, пожалуй, уже не должен быть председателем. Оставаясь им, я, вероятно, уже не сделаю ничего серьёзного в науке, а ведь мне уже 32 года.

Сказал и сел, ни на кого не глядя.

– Ну, вот и всё. Рубикон я перешёл. Всё остальное – без меня. Но почему такое молчание? Молчат члены пленума. Молчат секретари райкома.

– Ах, да, – подумал я, – я же никого не предложил.

Я снова встал. Я предлагаю рекомендовать к избранию председателем объединённого комитета профсоюза Алексея Андреевича Жирнова, доктора технических наук, заведующего отделом Института теплофизики.

Вот теперь уже было совсем всё. Дальше я помню всё неотчётливо.  Кто-то что-то говорил. Кто-то кому-то возражал. У меня в голове стоял звон. Я сыграл роль, которую мне райком написал. Сделал всё, что они просили.

Можин сказал, что райком КПСС поддерживает «выдвинутую Качаном кандидатуру Жирнова».

Иногда я поглядывал на людей. Видел, как ворочался и мучился Каргальцев. Как тревожно смотрела на всех Чепурная. Как опускал глаза вниз Лавров. Как постоянно наливался краснотой Гарик Платонов. Вот, запомнил на всю жизнь.

Кто-то всё же проголосовал за меня, но за Жирнова было много больше голосов. Райкому нельзя было перечить. Вот и проголосовали так, как он хотел.

Сначала я не хотел идти на заседание пленума. Можин как будто угадал моё намерение и, взяв слово, предложил. Давайте попросим Михаила Самуиловича предложить пленуму кандидатуру Алексея Андреевича Жирнова. Аплодисментов не было, но никто и не возразил.

В 5 часов в малом зале Дома учёных состоялся второй акт действия. Здесь я сначала предложил кандидатуру Жирнова и объяснил, почему я его рекомендую. Сообщил, что выступаю от имени партгруппы пленума.

Вот теперь мне пришлось объяснить, почему я беру самоотвод. Я сказал практически то же самое, что и на партгруппе.

Снова крики: «Мы пошли за Вами! Мы хотим, чтобы Вы оставались председателем. Здесь уже серьёзно вмешались Можин и Яновский. Они понимали, что за меня может проголосовать большинство. Поэтому они чего только ни говорили. И что нужно уважать моё мнение. И что я талантливый учёный, и нужно меня отпустить. И нужно дать мне возможность защититься. Я даже услышал, как Яновский сказал: «Не сможет человек работать председателем ОКП без рекомендации райкома КПСС».

И снова раздались возмущённые крики. Беспартийная часть пленума вела себя не столь дисциплинированно. Наряду с возгласами: «Предлагаем кандидатуру Качана!», я услышал и крики в мой адрес:

– Предатель!

– Вы нас предали!

Их было много похожих, но я услышал один:

– Это предательство!

Он хлестнул меня, как бич. Моей израненной душе только его и недоставало, чтобы усилить её боль, растоптать, добить.

– Я снова встал. Обвёл глазами лица, почувствовал на себе их взгляды, как будто, они обладали материальной силой и давили на меня. Я стоял под напором этой энергии и чувствовал, что она захлёстывает меня, проникает во внутрь. И тут ко мне в голову пришла мысль:

– Они обвиняют меня в том, что я сдался, не выдержал. Что я оставил их, а сам сбежал с передовой фронта, что, как оказалось, мне на них наплевать. Что я переметнулся на другую сторону. Они верили мне и в меня, а я …

– Нет, я не предатель, – подумал я. Мне было бы легче дать открытый бой. Впрочем, подумал я, – если бы я не согласился уйти добровольно, меня бы и до пленума не допустили. Но вот, сейчас я здесь, на пленуме. И я могу сказать, что я готов быть избранным. И что будет тогда? Даже если изберут, работать профсоюзному комитету не дадут. Бросаться в атаку против партийных органов бесполезно. Только хуже будет. И мне, и нашему делу.  

Но если я скажу «Выбирайте!», меня точно изберут, – понял я. В тот же момент я почувствовал, как энергия, которая только что давила на меня и опрокидывала, стала подпитывать меня, придавая новые силы.

Я стоял перед ними, и крики стихли. Все по-прежнему смотрели на меня. А я на них. А краем глаза увидел испуганные лица Можина, Яновского, ещё кого-то…

– Никто никого не предавал, – очень тихо, при гробовом молчании зала сказал я. – Это обстоятельства неодолимой силы.

Я повернулся, пошёл к дверям, вышел из зала … Как добрался до дома, не помню.

***

Жирнова избрали, и он попросил дать ему время на формирование Президиума и комиссий. Сделать это ему посоветовал я на заседании партгруппы пленума. Я передал ему из рук в руки наши рекомендации и при этом сказал, что он волен менять всё, что угодно и как угодно, но руководители отделов и комиссий – очень опытные, внимательные и даже самоотверженные люди, и, я уверен, он не ошибётся, если сохранит этот список. О своей просьбе дать мне возможность руководить культурно-массовым отделом я не говорил, потому что Жирнов слышал, что мне бы хотелось делать в новом составе ОКП.

Через два дня пленум снова собрался, на этот раз без меня (я просто его проигнорировал), и утвердил почти всё, что мной предлагалось. И меня заочно избрали руководителем культурно-массового отдела. Правда, не членом президиума. Наверное, это было правильно, – я бы, скорее всего, мешал работать новому председателю. И не тем, что перебивал бы его и предлагал свои решения, – этого бы я не допустил, а тем, что все бы ждали, а что я скажу по любому вопросу, и это мешало бы работать.

Но главное изменение, которое было произведено, – это то, что Гарик стал вторым заместителем председателя, а первым заместителем был избран Анатолий Герасимович Трофимович, инженер Института геологии и геофизики. Он был в составе пленума, но его кандидатуры на должность первого заместителя председателя в нашем списке не было. Мы собирались рекомендовать его просто заместителем председателя. Мне показалось, что его выдвинули на ключевой пост в ОКП по просьбе академика Трофимука, которого 12 марта благополучно избрали депутатом Верховного совета РСФСР.

Меня вскоре вывели из состава райисполкома и ввели туда Трофимовича. Из того, что ввели Трофимовича, а не Жирнова, я сделал вывод, что Жирнов будет руководить Объединённым комитетом номинально. Основное время он будет уделять работе в Институте. А повседневную работу будет делать Трофимович. Так и было.

А Академгородок продолжал жить своей жизнью, и вначале ничего в Академгородке не изменилось…
          Люди немного поговорили, посожалели, но продолжали делать своё дело. Только становилось это делать всё труднее и труднее. А потом кто-то посчитал, что кое-что раньше делалось не так, как нужно. И кое-что из того, что было сделано, прекратило своё существование. Настроение людей  начало снижаться, а тех, кто пытался ещё что-то сделать, быстро поставили на место.

И вот уже через год произошли события, которые изменили облик Академгородка до неузнаваемости.  Всё закончилось показательным разгромом, после чего надолго наступило затишье.

Продолжение следует

30-летний
  • mikat75

Академгородок, 1967. Пост 7. Позиции сданы



Глава Академгородок, 1967: Пост 1, 2, 3, 4, 5, 6.



Начало книги см. главы:
Академгородок, 1959 (посты
1- 20),

Академгородок, 1960 (посты 1- 12),
Академгородок, 1961 (посты
1- 29),
Академгородок,
1962 (посты 1- 19),
Академгородок, 1963 (посты
1- 29),
Академгородок, 1964 (посты
1- 42),
Академгородок, 1965 (посты
1 - 62).
Академгородок, 1966 (посты 1 - 51).



Второе заседание бюро райкома

 

И вот я 9 марта в 10 часов утра снова пришёл в райком. Я улыбался и держал себя очень уверенно. Я выработал линию поведения, которая, вообще-то говоря, была мне несвойственна. Я всегда был деловит и серьёзен. Сегодня я, сохраняя первое, попытался надеть на себя маску беспечного, но самоуверенного деятеля.

Внутри меня всё звенело, но внешне это заметно не было.

После первых же слов я понял, что моё поведение несколько озадачило членов бюро. Они собрались в том же составе, что и два дня назад.

Владимир Потапович Можин, посмотрев внимательно на меня, задал вопрос, который было легко спрогнозировать:

– Ну что, Михаил Самуилович, подумали? Что Вы нам скажете сегодня?

– Конечно, подумал, Владимир Потапович! Ваше предложение было для меня таким неожиданным. Подумал, посоветовался. Я бы хотел остаться председателем ОКП, если пленум предложит мою кандидатуру и выберет.

Я смотрел на них, широко улыбаясь, и моя улыбка была такой лучезарной, а слова были произнесены столь уверенно, что они смутились.

– Почему бы мне не поработать ещё пару лет, если академик Лаврентьев не выказывал мне своего недовольства, а профсоюзная конференция никаких критических замечаний не высказала. Напротив, у нашего комитета профсоюза много достижений, не правда ли? Да Вы же, Владимир Потапович, были на конференции и всё видели сами.

Наступила тишина. Я видел, что каждый мучительно взвешивает мои слова, думая при этом:

– А вдруг он разговаривал с Лаврентьевым, и тот изменил своё решение? Он ведёт себя слишком уверенно. Почему бы это?

Я уже не раз писал, что Сибирское отделение АН представляло собой двор, а придворными были чиновники. Сюзерен двора, каковым являлся академик Лаврентьев мог решить, а мог и передумать. Как говорят, «хозяин – барин». Может и решить, а может и отменить своё решение.

Мне было очень любопытно наблюдать за тем, как они боятся попасть впросак. Они явно не знали, что делать. А я не пытался им помочь, разъяснив свою позицию. Сидел и улыбался.

– Я что изменилось с прошлой беседы? – неуверенно спросил Можин.

– Два дня – большой срок, – сказал я, напуская ещё большего тумана. – Так ли уж нужно, чтобы я покинул пост председателя профсоюзного комитета? Я стал опытнее. У меня много идей и есть силы для их реализации. По-моему, моя кандидатура весьма неплоха.

Я продолжал улыбаться. Яновский поднялся и вышел в приёмную.

– Пошёл звонить, подумал я. – Интересно, кому: Лаврентьеву или Горячеву прямо он не позвонит. Скорее всего, Антонову… Скоро моя игра закончится.

В отсутствие Яновского мне задавали незначащие вопросы, – тянули время. Минут через пять Яновский зашёл. Вид у него был торжествующий, а тон – злорадный:

– Михаил Самуилович, Вы прекрасно знаете, что абсолютно ничего не изменилось. Своим поведением Вы только усугубляете ситуацию.

Я смотрел не на него, а на Марчука. Его лицо из озабоченного стало негодующим.

– Флюгер, – подумал я. Ждал, куда ветер подует.

Я увидел, как растерянное лицо Можина стало твёрдым.

– Этот на самом деле растерялся. Подумал, что Лаврентьев изменил решение.

У Белянина до этого на лице отражался только интерес. Теперь оно выразило разочарование.

– Он думал, что я сотворил чудо, – подумал я. Он, как человек, не против меня.

Чуда не было.

– Ну что, поиграл в кошки-мышки. Все равно кошка схватила мышку, – подумал я.

Больше у меня не было неожиданных ходов. Теперь надо сначала послушать.

И я приготовился выслушать. Они должны были вылить на меня всю свою желчь. Отомстить за то, что я застал их врасплох. Заставил поволноваться. Выказать свою слабость.

И они это сделали. Говорили трое: Марчук, Можин и Яновский. Белянин молчал. Караваев сидел и, как в рот воды набрал.

Я слушал с совершенно безмятежным видом. Им особо нечего было сказать. Никаких резких эпитетов я не заслуживал. Единственным моим прегрешением было то, что я не соглашаюсь добровольно уйти с поста председателя профсоюзного комитета, поскольку не понимаю, почему.

Я им так и сказал:

– Я немедленно соглашусь в Вашим предложением, если Вы мне скажете, почему я должен уйти. 

Сказал и улыбнулся, как можно искреннее. Я проконтролировал себя: улыбка не должна была быть злорадной или натянуто-фальшивой.

Поскольку истинную причину они сказать не могли, начались фантазии. Теперь мы вернулись к тому, с чего начался наш разговор 7 марта.

Марчук снова говорил, какой я талантливый учёный и что, если в свои 32 года я упущу время, то никогда ничего в науке уже не сделаю.

Можин просил меня поверить в то, что мой уход необходим, потому что нужна ротация кадров и потому что райком партии, «обобщая опыт масс, знает, что делает. И когда райком рекомендует уйти, надо сделать так, как требует партия».

Белянин опять просто сказал, что у меня нет альтернативы: прислушаться к рекомендации райкома или не прислушаться. Выход один: прислушаться. Сохранить свой авторитет и поддержку райкома.

Снова самым неприятным было выступление Яновского. Он опять скатился к угрозам.

– Мы хотели сделать, как лучше, – сказал он. – Мы хотели, чтобы всё было по-хорошему. Мы Вам только добра желали. Не вынуждайте нас строго Вас наказать за непослушание.

– Почему бы Вам не сказать истинную причину Ваших требований, – спросил я.

На этот раз ответил Белянин:

– Сказали бы, если б могли…

– Вот как! – отметил я про себя. – Неодолимая сила препятствует моему избранию председателем. Её даже и раскрыть нельзя. И это говорит Белянин, который прошёл огонь и воду, и медные трубы. Был начальником Сибниа, лауреатом двух государственных премий. Он говорит более откровенно. Хочет, чтобы я понял и принял правильное решение. Он не желает мне зла, я чувствую это.

Я и раньше понимал, а теперь окончательно убедился, что партия проиграна. Впрочем, разве это похоже на шахматы? В шахматах с двух сторон игра ума, а здесь – «неодолимая сила». Они просто смахнули с шахматной доски все фигуры и объявили мне мат. Ещё почему-то цацкаются со мной. Уговаривают. Правда, с угрозами, но всё же уговаривают. Видимо, не хотят скандала на пленуме.

А если я всё же откажусь. Попробую собрать пленум, а там, либо изберут, либо не изберут…

– Давайте соберём пленум, – сказал я, – и посмотрим, что скажут люди. А я обещаю молчать.

– Нет, Михаил Самуилович, мы сначала соберём партгруппу пленума. И уже от имени партгруппы будем предлагать кандидатуру председателя.

– Вот оно что! Пленум они не дадут созвать. А на партгруппе они проведут своё решение, пользуясь тем, что в Уставе партии есть такое понятие, как «демократический централизм. А в этом понятии есть такое положение: «Строгая партийная дисциплина». Причем подчинение вышестоящему партийному органу. Они скажут, что есть решение бюро райкома и «извольте подчиняться ему». И им подчинятся, они в этом уверены. Неподчинившихся просто исключают из партии, – это все знают. Если я пойду на противостояние с райкомом, я просто подставлю людей. Я на это пойти не могу. Надо смирить свои амбиции.

Теперь мне нужно было создать впечатление, что я понемногу поддаюсь. Такой сценарий я выбрал дома. Я не мог стоять насмерть. Я бы покинул этот кабинет без партбилета. У меня бы не было никогда никакой работы. Я бы стал нулём. К этому ли я стремился? Нет, я хотел ещё раз подняться и распрямить плечи. А для этого надо было сохранить лицо и не ссориться с райкомом.

– Но я даже не могу представить себе заседание пленума, на котором они меня не выберут. Если Вы предложите другую кандидатуру, пленум предложит мою, – и выберут меня.

– Это уже будет наша работа, – сказал Можин. Примите нашу рекомендацию, а остальное уже за нами.

– Но зачем мне принимать вашу рекомендацию, если большинство пленума будет голосовать за мою кандидатуру? Нельзя же навязывать пленуму неавторитетного человека.

– Найдём человека с авторитетом.

– Если бы я знал, что не буду председателем профсоюзного комитета, я бы и в пленум не избирался, – сказал я.

– Ничего страшного, – сказал Можин, – наоборот, хорошо. Будете помогать новому председателю. У него же не будет опыта работы.

– Тогда надо войти в состав президиума, – сказал я.

– Пожалуйста, избирайтесь. Мы не возражаем. Мы говорим только о должности председателя.

Когда я обдумывал ситуацию дома, я прикидывал, где бы я мог быть наиболее полезен. Я решил, что надо, оставить за собой руководство культурно-массовым отделом. А заведующие отделами были в ОКП членами президиума.

– Это хорошо, что они не возражают. – подумал я. Именно здесь были самые уязвимые места, которые я считал ключевыми. И здесь надо было многое доделать. Я думал, что мне это удастся. Потом-то я понял, что я ошибался. Моё мнение впоследствии просто отвергалось, а решения принимались другими людьми и совсем не такие, какие бы принял я.

Но пока что, я думал, что мне удастся сохранить влияние на культурную жизнь Академгородка. Что с моим мнением будут считаться. Немировский без моей поддержки будет совершенно беззащитен.

– Хорошо, – сказал я, – по этому вопросу есть ясность.

Теперь надо было немного коснуться своей будущей работы.

– Я не уверен, что останусь работать в Институте теплофизики младшим научным сотрудником, – сказал я.

У меня, младшего научного сотрудника Института зарплата была очень маленькая – всего 105 руб. в месяц. У Любочки и того меньше. Прожить на неё нашей семье будет очень трудно. Мы сразу лишались 110 руб. в месяц, – полставки председателя ОКП, которые я пролучал.

– Вы можете подобрать себе другую работу, а мы Вам поможем.

Я внимательно посмотрел на Можина. Я знал, что если мне надо будет уйти в другое место, меня так просто не возьмут из-за 5-го пункта в паспорте. Он понял мой взгляд.

– Не сомневайтесь, – поможем.

Больше мне не о чем было беспокоиться. И о себе говорить больше не хотелось. Только вот, кто же будет новым председателем профсоюзного комитета?

Вы кого-нибудь наметили вместо меня? – спросил я.

И тут оказалось, что у них нет никакой кандидатуры, – в такой спешке они всё это делали.

А Вам есть, кого предложить? – спросил меня Можин.

Я обвёл глазами сидящих за столом. Понял, что это их до сих пор мало интересовало. Не один, так другой. Лучше или хуже, – какая разница. Главное было – освободиться от меня.

– Может быть, это удача, – подумал я. – Сейчас я предложу человека, с которым у меня не будет разногласий. Который практически не будет вмешиваться в работу культурно-массового, а, может быть, и детского отделов. По крайней мере, культурно-массового сектора детского отдела и детских школ – музыкальной и художественной.  

У меня сразу мелькнула мысль, что таким человеком может быть Алексей Андреевич Жирнов. И на профсоюзной работе он проявил себя с лучшей стороны. И имя его было известно, поскольку он, с моей подачи, руководил в последнее время центральной жилищной комиссией. Она была совместной с Президиумом СОАН, и там приходилось лавировать: с одной стороны соблюдать правила, записанные в уставе профсоюза, с другой – не вызвать нареканий со стороны академиков, членов этой комиссии от Президиума СОАН. Жирнов был на виду, хорошо знал академика Лаврентьева и его замов. Он был точен, обстоятелен, хорошо говорил, был принципиален. К тому же он был моим другом. Будучи моим начальником сначала в Институте Гидродинамики, а потом в Институте теплофизики, Жирнов относился ко мне безукоризненно.

– Не подбрасываю ли я ему свинью, – мелькнула и такая мысль, всё-таки эта работа требовала большого времени, чем в Центральной жилищной комиссии, но я эту мысль сразу отбросил, ведь речь шла о вещах, которые я считал наиважнейшими.

Немного помолчав, я сказал:

– Пожалуй, я могу назвать одно имя.

Всё это время все молча смотрели на меня, видя, что я раздумываю и собираюсь назвать имя человека.

– Доктор технических наук Алексей Андреевич Жирнов, зав. отделом Института теплофизики.

– Он член партии? – спросил Можин.

Я кивнул головой.

Оказалось, как я и думал, его все знали. Послышались слова одобрения, и буквально через минуту Можин сказал:

– Мы с ним поговорим.

Я-то понимал, что им ещё надо согласовать кандидатуру Жирнова с Лаврентьевым и партийными инстанциями. Но кандидатура им показалась на 100% проходной.

Вот так я сдал свои позиции. Сдал спокойно и без скандала. И внешне достойно. Только с тех пор в душе у меня открылась незаживающая рана. Рана, которая кровоточит и сегодня.

– Михаил Самуилович, – обратился ко мне Можин, – мы Вас попросим на заседании партгруппы взять самоотвод и предложить кандидатуру на должность Председателя ОКП.

– Жирнова?

– Возможно, и Жирнова.

– Но я с ним не говорил.

– Мы поговорим с ним сами.

Самоотвод возьму. Кандидатуру Жирнова предложу. Но не обещаю, если вы, вместо Жирнова, предложите кого-либо другого.

Фактически я на всё согласился. А что мне было делать.

Ушёл я с бюро райкома, чувствуя себя избитым, хотя внешне это вряд ли было заметно.

Но это ещё было не всё. Впереди была череда унижений. Я начал восхождение на мою голгофу, и мне ещё предстояло его продолжить.

Продолжение следует

 

Был молод я
  • mikat75

Академгородок, 1966. Пост 46. Бабий Яр (03). Память и политика

Начало главы см.: Посты 1-10, 11-20, 21-30, 31-40, 41, 42, 43, 44, 45.
Начало книги см. главы: Академгородок, 1959 (1-20), 1960 (1-12), 1961 (1-29), 1962 (1-19), 1963 (1-29), 1964 (1-42), 1965 (1 -62).



«Бабий Яр» читают и критикуют

«Бабий Яр» читали миллионы людей. И, разумеется, общественное мнение разделилось. Как рассказывает в письме Кузнецов, «…позвонил какой-то дурак, не назвавший себя, и заявил: «Вы, Кузнецов, возвеличиваете евреев, вы сами скрытый еврей!»

Стандартная ситуация для России. Даже мёртвых евреев ничего не стоит облить грязью.

В чем возвеличивать? В смерти? И искреннее убеждение мракобеса – если ты, писатель, – не антисемит, значит, – скрытый еврей!

Но и «интернациональная» позиция Кузнецова в романе-документе, опубликованном в журнале «Юность», была многими замечена. На что автор, живущий в СССР и вынужденный отвечать иносказательно, чтобы его, не дай бог, не заподозрили в симпатии евреям, отвечает:

«Я ничего не делю и ничего не решаю. Я просто рассказываю в своей книге объективные факты, историческую правду, которая для меня важнее любых установившихся мнений. Я рассказываю, КАК БЫЛО. Моя книга – это документ, за каждое слово которого я готов поручиться под присягой в самом прямом юридическом смысле».

Нынешние «ревизионисты» Холокоста, которых я называю «отрицателями», не верят писателю Анатолию Кузнецову, считая его евреем и сионистом.

«Уроженец Киева Толя Кузнецов евреем, действительно, не был – ни по маме, украинке Марии Фёдоровне Семерик, ни по русскому папе, Василию Герасимовичу Кузнецову, из курских крестьян, – пишет Феликс Рохлин в очерке: «Два юбилея  – Анатолий Кузнецов - 80 лет и Эвен шо-Шан - 100 лет». – Лишь помрачённый ненавистью мозг советского поэта С. Куняева мог измыслить, будто «на самом деле» он не Кузнецов, а… Герчик! <…>

Прочитав объявление, будущий автор «Яра» сперва подумал «словами деда, даже с его интонацией и злобой: «А! Ну и что? Вот пусть и едут в свою Палестину!» Но Бог судил этим детям родиться и жить именно вблизи того самого места, куда должны были явиться завтра, 29 сентября 1941 года все киевские евреи пришли на Куренёвку, возле Бабьего Яра. И уже утром мальчик увидел, как они идут сюда:

«Меня потрясло, как много на свете больных и несчастных людей. <…> Здоровых мужчин мобилизовали в армию, остались одни инвалиды. Кто мог эвакуироваться, у кого были деньги, кто мог уехать с предприятием или использовать блат, те уезжали. <…> А осталась в городе самая настоящая шолом-алейхемовская беднота, и вот она выползла на улицы. «Да зачем же это?- подумал я, сразу начисто забыв свой вчерашний антисемитизм». Вернувшись домой, Толя застал своего антисемита деда Семерика в ужасе: «А ты знаешь, – сказал он потрясённо, – ведь их не вывозят. Их стреляют» («Бабий Яр», глава  «Приказ»).

Гофштейн - Copy

первый митинг в Бабьем Яре после освобождения Киева

Член Еврейского Антифашистского Комитета (ЕАК) еврейский поэт Давид Гофштейн, возвратившийся в Киев из эвакуации, пытался осенью 1944 года организовать митинг в Бабьем Яре, приуроченный к 3-й годовщине массовых расстрелов евреев.

Партийные органы освобождённого Киева решительно пресекли эту “вредную” инициативу поэта.

16 сентября 1948 года Гофштейн был арестован и 12 августа 1952 года расстрелян вместе с другими членами ЕАК.


антисемитская советская доктрина

Военнослужащий-еврей вернулся домой с войны. Он не досчитался многих родных и друзей, которые сгинули в Бабьем Яре. У некоторых там остались лежать родители. У других – жена и дети. У него кровоточило сердце…

И вот, с чем он столкнулся.

«…Когда я вернулся с войны домой, то мне было страшно, когда приходилось нередко слышать – «Жалко, что вас всех Гитлер не дорезал».

Вы не можете представить моё потрясение, когда я, безрукий инвалид, с орденами на гимнастёрке, шёл по улице и пьяная рвань, бросалась на меня с криками – «Жидовская морда, где ордена купил?!».

Один раз еду в автобусе, и такая же пьяная шваль, с ножом кинулась на меня и орала – «Убью, жидяра!». И все вокруг видели, что я — инвалид войны, и орденские планки на груди, но весь автобус молчал … Никто не заступился. После этого случая, я окончательно понял, что в системе координат «свой - чужой», я видимо нахожусь на «чужом» поле… Больно об этом говорить…

Нас в школе, в классе, было четыре близких товарища: Лазарь Санкин, Миша Розенберг, Семён Фридман и я. С войны живым посчастливилось вернуться только мне одному. Так за что мои друзья погибли? Чтобы, после войны, каждая сволочь нам кричала – «жиды»... (http://ieshua.org/vtoraya-mirovaya-vojna-otnoshenie-v-sovetskix-vojskax-k-soldatam-evreyam.htm).

Аркадий Ваксберг в книге «Сталин против евреев», вышедшей в Нью-Йорке в 1995 г., рассказал примечательную историю.

Софья Куперман, семья которой была уничтожена фашистами во время оккупации Киева, вернувшись после войны в Киев, узнала, что ее квартира занята другими людьми. Она обошла все инстанции, но результатов не добилась. Не понимая, почему ей не возвращают квартиру, Софья Куперман пробилась на прием к первому секретарю райкома партии. Пока секретарь читал ее длинное заявление, она, волнуясь, рассказывала ему, что все ее родственники замучены фашистами. Секретарь внезапно вспыхнул, отбросил в сторону заявление и выпалил:

«Кто вас снабжает вражеской дезинформацией про мнимые мучения евреев? Поищите лучше ваших замученных родственников где-нибудь в Ташкенте. Сменили фамилии и живут припеваючи. Вы сами-то где прятались? Наверно, не в партизанских землянках. Отъелись в тылу, а теперь еще квартиру требуете. Я передам ваше заявление в Госбезопасность, там разберутся».

Секретарь райкома не сам придумал сказку о вражеской дезинформации и о том, что евреи отсиживались в Ташкенте. На самом деле, это была официальная точка зрения. Если хотите, концептуальные положения советской антисемитской доктрины, разработанной в 1943 году ЦК ВКП(б).

Вот ее основные положения:

– преследование фашистами евреев было лишь незначительной частью преследований советских людей, поэтому подчёркивание «мнимого мученичества» евреев является антисоветской националистической пропагандой;

– евреи во время войны в большинстве своём жили в Ташкенте и других безопасных местах, когда русские, украинцы и другие народы проливали свою кровь на полях сражений;

– отсидевшись в тылу, они теперь выступают с националистическими требованиями, ссылаясь при этом на своё «мнимое мученичество»;

– эти требования следует рассматривать, как подрывные и враждебные социалистическому интернациональному государству.

Н.С. Хрущёв: “Евреи в прошлом совершили много грехов против украинского народа”

В книге Михаила Мицеля «Евреи Украины в 1943-53 гг.: очерки документированной истории» приведены факты травли украинских евреев Никитой Хрущёвым, который стал после освобождения Украины от немцев Первым секретарём украинской компартии. Трагедия украинских евреев, трагедия Бабьего Яра потрясла мир, потрясла всех нормальных людей, но отнюдь не руководителя украинских коммунистов. Более того, он всячески препятствовал возвращению эвакуированных и оставшихся в живых евреев на свою родину. Подобную «интернациональную» позицию Хрущев мотивировал следующими словами:

«Евреи в прошлом совершили немало грехов против украинского народа. Народ ненавидит их за это. На нашей Украине нам не нужны евреи. И я думаю, для украинских евреев, которые пережили попытки Гитлера истребить их, было бы лучше не возвращаться сюда. Здесь Украина! И мы не заинтересованы в том, чтобы украинский народ толковал возвращение советской власти как возвращение евреев».

О каких же грехах говорит Хрущёв? Да и как можно говорить о грехах народа? Факты свидетельствуют, что националистическая пропаганда и в этот раз сделала свое грязное дело. Украинский национализм сначала выдал своих евреев фашистским палачам, а затем коммунистический режим устами своего вождя отрекся от них – и от погибших, и от оставшихся в живых. Здесь коммунисты сомкнулись с национал-социализмом. Это иначе как мракобесием не назовёшь. Партийному руководству Украины мало было уничтожения евреев, – они решили, что все должны забыть не только факт их уничтожения, но и сам факт тысячелетнего существования евреев на этой земле...

Польский журналист Леон Ленеман в книге "Трагедия евреев в СССР", изданной во Франции, приводит такой факт.

“В аппарате Хрущёва в Киеве после изгнания фашистов работала Роза Ходес - польская коммунистка, которая активно действовала в период оккупации в подполье (по документам она украинка Мария Хмельницкая). После очередной проверки и заполнения анкет выяснилась национальность Хмельницкой и её тотчас же уволили.

Роза пробилась на приём к Хрущёву. Пожаловалась на несправедливость. Первый секретарь ЦК КП(б)У и председатель Совнаркома Украины ей так разъяснил причину увольнения:

«Для украинских евреев, которые пережили попытки истребить их, было бы лучше не возвращаться сюда. Лучше они поехали бы в Биробиджан. Ведь мы на Украине. И мы не заинтересованы в том, чтобы украинский народ толковал возвращение советской власти как возвращение евреев».

Вот это и была основа хрущёвской политики по отношению к евреям”.

          Как Вы думаете, о каком украинском народе говорил "наш дорогой Никита Сергеевич"? на каких позициях стоял лидер украинского народа? Какие идеалы защищал этот пламенный большевик? Видите, он знал, что многие люди на Украине (у меня рука не поднимается написать "украинский народ") заражены бациллой антисемитизма. Они полностью приняли немецкий пропагандистский лозунг, связывавший евреев и большевиков в единый режим советской власти. И вместо интернациональной позиции совеская власть стояла на позиции потакания антисемитизму, фактически шла на поводу у антисемитов,  притесняла евреев, всячески препятствовала их возрождению из эвакуации, возвращению фашистскими пособниками награбленного, возврата квартир, захваченных ими. 

Бывший заключённый Сырецкого концлагеря Давыдов В.Ю. 11.XI.43 г. лично докладывал Никите Сергеевичу Хрущёву о немецких зверствах и показывал ему все места, где совершались немецкие преступления.

Так что, всё знал Никита Сергеевич Хрущёв. Всё видел своими глазами! И, несмотря на  это, проводил политику замалчивания преступлений в Бабьем Яре. Препятствовал возвращению оставшихся в живых евреев на Украину. Способствовал разжиганию антисемитизма. Он был верным последователем Сталина.

        На фотографии Н.С. Хрущёв со Сталиным
Хрущев и Сталин

И вот что говорил Хрущёв на одном из заседаний правительства республики:

"Евреям Украины, которые спаслись от попыток уничтожить их, лучше всего оставаться там, где они сейчас живут. Они тут нам не нужны. И так забот хватает. Возвращаются из эвакуации, начинаются сражения за квартиры, где уже живут другие люди, за отнятые вещи. Все это усложняет обстановку, и без того сложную".

Продолжение следует

Был молод я
  • mikat75

Академгородок, 1966. Пост 45. Бабий Яр (02). Прорыв стены молчания

Начало главы см.: Посты 1-10, 11-20, 21-30, 31-40, 41, 42, 43, 44.
Начало книги см. главы: Академгородок, 1959 (1-20), 1960 (1-12), 1961 (1-29), 1962 (1-19), 1963 (1-29), 1964 (1-42), 1965 (1 -62).



первая попытка прорвать стену молчания

К слову скNekrasovазать, первым, кто рассказал о попытке забыть Бабий Яр, вычеркнуть его из памяти людей, был другой киевлянин Виктор Некрасов (ставший знаменитым после того, как он написал роман «В окопах Сталинграда»). В 1959 году он опубликовал в «Литературной газете» яркую статью об уничтожении оврага, о стремлении уничтожить память о погибших, об отсутствии памятников в Бабьем Яре.

«Кому это могло прийти в голову — засыпать овраг и на месте величайшей трагедии резвиться и играть в футбол? Нет, этого допустить нельзя! Когда человек умирает, его хоронят, и на могиле ставят памятник. Неужели этой дани уважения не заслужили 195 тысяч киевлян, зверски расстрелянных в Бабьем Яру, на Сырце, Дарнице, в Кирилловской больнице, в Лавре, на Лукьяновском кладбище!»

Именно с подачи Виктора Некрасова Анатолий Кузнецов привел в Бабий Яр в 1961 году Евгения Евтушенко, тотчас написавшего и опубликовавшего ставшую сразу знаменитой поэму «Бабий Яр».

«Над Бабьим Яром памятников нет…»

По моим ощущениям, именно Виктор Некрасов и Евгений Евтушенко вдохновили Анатолия Кузнецова на его подвиг – создание бессмертной книги памяти «Бабий Яр».

роман-документ «Бабий Яр» – прорыв стены молчания

Роман «Бабий Яр» стоит в творчестве Анатолия Кузнецова особняком. Это роман-документ. Роман свидетеля злодеяний. И не простого свидетеля. Он еще эти злодеяния понял, прочувствовал и осмыслил.

Впервые я прочитал «Бабий Яр» в журнале «Юность», не зная, конечно, ни о том, что его сильно сократили и сильно «причесали». Но и в таком виде «Бабий Яр» произвёл шок. Я знал о злодеяниях нацистов, об истреблении евреев на оккупированных ими территориях, я знал еще с войны, что в Бабьем Яре немцы расстреляли десятки тысяч евреев, знал о геноциде еврейского населения Украины, Белоруссии и всех стран, которые немцы оккупировали. Но такой ПРАВДЫ я не читал. Это было честное и поэтому страшное свидетельство очевидца. И, с ужасом читая строки романа о хладнокровных убийствах тысяч евреев – стариков, женщин и детей, я удивлялся, как идеологи КПСС могли ТАКОЕ пропустить. Я уже привык тогда к тому, что о евреях не писали, а говорили о мирных советских гражданах.

Я понимал, что стена молчания прорвана. Было заявлено во весь голос о массовых убийствах евреев. Не на фронте, в бою, а в расистском угаре. Евреям было отказано в праве жить на земле. Всем – и старикам, и молодым и даже только что родившимся.

Читая эти строки, я понимал, что если бы мы волею судеб оказались бы на оккупированной немцами территории, то и наша семья была бы расстреляна в каком-либо рву. Я читал и содрогался от этих жутких картин и во мне вскипала ненависть к расистам и фанатикам, ослепленным ненавистью  к людям, отличающимся от них внешним видом, языком, религией. К людям, ни в чем, ни перед кем не виноватым. Мирным. Добрым. Любящим…

Я их и сейчас ненавижу – этих фанатиков, кем бы они ни были. Они и сегодня делают своё чёрное дело, как могут. В своих странах они гноят несогласных с ними в тюрьмах, но если бы им было позволено, рубили бы головы, сжигали бы на кострах. В других странах они взрывают поезда и автобусы, направляют захваченные самолёты на здания. Ради достижения своих фанатичных целей они готовы взорвать весь мир. Особенно плохо то, что это безумие распространяется как заразная болезнь. Еще ужаснее, что при этом огромное число людей предпочитают это не видеть. Одним - так спокойнее им жить, другим - потому что они видят только то, что хотят. Кстати, последнее - тоже проявление фанатизма, и тоже крайне опасное.

Но сейчас я говорю о патологической агрессивности – страшной болезни человечества. И рецепта, как излечиться от нее, пока нет. 

Анатолий Кузнецов писал не только о Бабьем Яре. Он писал о том времени, о войне и о событиях, свидетелем которых он невольно стал. И об этой патологической агрессивности эсэсовцев-немцах и их пособниках укранских националистах, и о воинствующем антисемитизме украинских властей, убивающих память.

Он рассказал и странную историю сдачи Киева и последующего уничтожения его исторического центра, его святынь (отнюдь не немцами, как утвержда советская пропаганда, и не евреями, как утверждала немецкая, а отступавшими советскими войсками). Пписывая нацистские зверства в Киеве, он привел не просто факты этой бойни, она у него приобрела смысл трагедии еврейского народа!

борьба за каждую строчку

Некоторые сравнивают «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына и «Бабий Яр». Не хочу сравнивать! «Архипелаг» писался в стол, и, следовательно, самоцензуры не было. Солженицын и не мечтал его опубликовать в СССР. «Бабий Яр» писался, чтобы быть немедленно опубликованным, в тех условиях, под идеологическим прессом, при невозможности рта раскрыть и слово лишнее сказать. Поэтому у Кузнецова, как у писателя, была страшная самоцензура. Он прекрасно знал, что может быть написано и  опубликовано, и что не может. Поэтому, наступая самому себе на горло, он оставлял лишь документально подтвержденные факты. И он был потрясен, когда еще треть того, что он написал, была вырезана, а отдельные места (их много) сглажены, искажены или изменены цензурой редактора и официальной цензурой. Но Кузнецов шел на любые сокращения и изменения, лишь бы донести оставшуюся правду, а ее оставалось еще очень много, и она должна была дойти до людей. Он боролся с редакторами и цензорами до конца, до последней минуты за каждую строчку. Боролся даже за ремарку, которую он требовал внести, что это «сокращённый вариант», но которую все же изменили на нейтральную ремарку – «Журнальный вариант».

Приведу слова самого Кузнецова. Он рассказывает о борьбе за книгу:

          «Когда я увидел, что из «Бабьего Яра» выбрасывается четверть особо важного текста, а смысл романа из-за этого переворачивается с ног на голову, я заявил, что в таком случае печатать отказываюсь, – и потребовал рукопись обратно.

Борис ПолевойВот тут случилось нечто, уж совсем неожиданное. Рукопись не отдавали. <...> Дошло до дикой сцены в кабинете Б. Полевого, где собралось все начальство редакции, я требовал рукопись, я совсем ошалел, кричал: «Это же моя работа, моя рукопись, моя бумага, наконец! Отдайте, я не желаю печатать!» А Полевой цинично, издеваясь, говорил: «Печатать или не печатать – не вам решать. И рукопись вам никто не отдаст, и напечатаем, как считаем нужным».

Потом мне объяснили, что это не было самодурством или случайностью. В моем случае рукопись получила «добро» из самого ЦК, и теперь ее уже и не публиковать было нельзя. А осуди ее ЦК, опять-таки она нужна - для рассмотрения «в другом месте». Но я тогда, в кабинете Полевого, не помня себя, кинулся в драку, выхватил рукопись, выбежал на улицу Воровского, рвал, набивал клочками мусорные урны вплоть до самой Арбатской площади, проклиная день, когда начал писать.

Позже выяснилось, что в «Юности» остался другой экземпляр, а, может, и несколько, включая те, что перепечатывались для ЦК. Редакция позвонила мне домой и сообщила, что вся правка уже проделана, новый текст заново перепечатан, а мне лучше не смотреть, чтобы не портить нервы».

Он рассчитывал, что издание «Бабьего Яра» отдельной книгой в «Молодой Гвардии» будет более полным, но и здесь надежды его не оправдались. Оно было лишь немного более полным. А издание в «Детгизе» – еще менее полным, чем в «Молодой Гвардии».

внешняя дипломатия

Но и в таком виде «Бабий яр» производил сильнейшее впечатление. Его немедленно стали переводить на все основные языки.

Вот как Кузнецов описывает своё состояние. Это уже, когда страсти поулеглись, и он рассчитывал, что издание отдельной книгой будет более полным:

«С моей стороны книга с надписью [Щломо Эвен-Шошан просил сделать на книге дарственную надпись. МК], конечно же, будет. Только вот сейчас справлюсь с подготовкой текста, делаю ряд дополнений, которые, собственно, были написаны и раньше, но ”Юность“ сочла, что для журнальной публикации они – ”излишняя роскошь“. В отдельной книге такую роскошь я могу себе позволить. Как только будет упорядочен и согласован с издательством дополнительный текст, я его вышлю Вам».

Это он пишет в Израиль, поэтому опять весьма дипломатично, не допуская никаких высказываний, которые бдительные идеологи могли бы «превратно» истолковать.

«Бабий Яр» читают и критикуют

«Бабий Яр» читали миллионы людей. И, разумеется, общественное мнение разделилось. Как рассказывает в письме Кузнецов, «…позвонил какой-то дурак, не назвавший себя, и заявил: «Вы, Кузнецов, возвеличиваете евреев, вы сами скрытый еврей!»

Стандартная ситуация для России. Даже мёртвых евреев ничего не стоит облить грязью.

В чем возвеличивать? В смерти? И искреннее убеждение мракобеса – если ты, писатель, – не антисемит, значит, – скрытый еврей!

Но и «интернациональная» позиция Кузнецова в романе-документе, опубликованном в журнале «Юность», была многими замечена. На что автор, живущий в СССР и вынужденный отвечать иносказательно, чтобы его, не дай бог, не заподозрили в симпатии евреям, отвечает:

«Я ничего не делю и ничего не решаю. Я просто рассказываю в своей книге объективные факты, историческую правду, которая для меня важнее любых установившихся мнений. Я рассказываю, КАК БЫЛО. Моя книга – это документ, за каждое слово которого я готов поручиться под присягой в самом прямом юридическом смысле».

Нынешние «ревизионисты» Холокоста, которых я называю «отрицателями», не верят писателю Анатолию Кузнецову, считая его евреем и сионистом.

«Уроженец Киева Толя Кузнецов евреем, действительно, не был – ни по маме, украинке Марии Фёдоровне Семерик, ни по русскому папе, Василию Герасимовичу Кузнецову, из курских крестьян, – пишет Феликс Рохлин в очерке: «Два юбилея  – Анатолий Кузнецов - 80 лет и Эвен шо-Шан - 100 лет». – Лишь помрачённый ненавистью мозг советского поэта С. Куняева мог измыслить, будто «на самом деле» он не Кузнецов, а… Герчик! <…>

Прочитав объявление, будущий автор «Яра» сперва подумал «словами деда, даже с его интонацией и злобой: «А! Ну и что? Вот пусть и едут в свою Палестину!» Но Бог судил этим детям родиться и жить именно вблизи того самого места, куда должны были явиться завтра, 29 сентября 1941 года все киевские евреи пришли на Куренёвку, возле Бабьего Яра. И уже утром мальчик увидел, как они идут сюда:

«Меня потрясло, как много на свете больных и несчастных людей. <…> Здоровых мужчин мобилизовали в армию, остались одни инвалиды. Кто мог эвакуироваться, у кого были деньги, кто мог уехать с предприятием или использовать блат, те уезжали. <…> А осталась в городе самая настоящая шолом-алейхемовская беднота, и вот она выползла на улицы. «Да зачем же это?- подумал я, сразу начисто забыв свой вчерашний антисемитизм». Вернувшись домой, Толя застал своего антисемита деда Семерика в ужасе: «А ты знаешь, – сказал он потрясённо, – ведь их не вывозят. Их стреляют» («Бабий Яр», глава «Приказ»).

Продолжение следует

Был молод я
  • mikat75

Академгородок, 1966. Пост 44. Бабий Яр (01). Роман документ Анатолия Кузнецова "Бабий Яр"

Начало главы см.: Посты 1-10, 11-20, 21-3031-40, 41, 42, 43.
Начало книги см. главы: Академгородок, 1959 (1-20), 1960 (1-12), 1961 (1-29), 1962 (1-19), 1963 (1-29), 1964 (1-42), 1965 (1 -62).

памятник подростку Толе Кузнецову

Кузнецов Анатолий Васильевич.Середина1960хНа меня очень сильное впечатление произвёл роман-документ Анатолия Кузнецова «Бабий ЯР», опубликованный в журнале «Юность», который в те времена мы выписывали и читали от корки до корки. Я его прочитал взахлёб. Страшные картины вставали перед моими глазами. У меня не было родственников в Киеве, но я знал, что немцы убивали всех евреев поголовно, не считаясь с и тем мужчины это или женщины, старики или дети.

Я читал и вспоминал немцев, которых я видел три года назад, когда ездил с Любой в турпоездку в ГДР. Там были совсем другие немцы – вежливые и культурные. Эти же были извергами. Я не мог представить себе, что такое вообще возможно. Но это же было, это не наваждение. Я представлял себе матерей с детьми на руках и еле передвигающих ноги стариков… Нет, это ужасно. От таких картин можно с ума сойти. Вот до чего доводит расизм, который был официальной идеологией нацизма.

Меня также поразило пособничество соседей=украинцев в поимке евреев. Меня ужаснуло, что охрана состояла из украинских полицаев. Почему-то я не думал, что их было так много и что они такие же жестокие как эсэсовцы.

Я перечёл Анатолий Кузнецов Памятникроман ещё раз и живо представил себе мальчика, жившего рядом с Бабьим Яром из какой-то Куренёвки на окраине Киева. Мальчик читает приказ немецкой комендатуры. Этот мальчик – Толя Кузнецов. Тогда в конце сентября 1941 года ему было 12 лет. И вот теперь через четверть века, в 1966 году мы читаем в журнале «Юность» (№№ 8-10) его роман-документ «Бабий Яр», свидетельство злодеяний нацистов. Читаем и ужасаемся. Уже потом через много лет, когда я прочитал полный вариант «Бабьего Яра», я понял, насколько его сократила цензура и самоцензура автора.

Через некоторое время роман вышел отдельной книгой в издательстве «Молодая гвардия», но тоже в сильно урезанном виде. Вскоре книгу издали и в «Детгизе», и тоже со значительными купюрами.

Но даже в таком виде «Бабий Яр» производил на читателя сильнейшее действие, практически шоковое. И, я помню, подумал тогда, что власти “опростоволосились”, разрешив его опубликовать. Настолько это шло вразрез с правилами ими же самими установленными касающимися евреев. А в этой части моей души я мгновенно улавливал малейшие нюансы.

Борис Полевой, главный редактор «Юности», видимо, очень захотел напечатать роман о расстрелах евреев в Бабьем Яре и придумал хитрый ход, как опубликовать его – он заявил в письме в идеологический отдел ЦК КПСС, что этот роман должен быть напечатан как бы в противовес поэме Евтушенко «Бабий Яр».

Удивительно, но это прошло! Я не знаю, что «прочли» в этом романе цековские инструкторы. Возможно, они читали только подчёркнутые места, где обосновывался этот тезис. Возможно, они недооценили силу его воздействия на читателей. Возможно, они не поняли, какую взрывную силу имеет эта тема. Прочитал ли весь роман сам Суслов, я не знаю, но разрешение на публикацию было одобрено им самим. Джин был выпущен из бутылки.

Борис Полевой очень хотел напечатать «Бабий Яр»: Самое страшное, уму непостижимое

          Фронтовой корреспондент газеты «Правда» Борис Полевой побывал в Бабьем Яре одним из первых:

          «Мы вошли в Киев с первыми советскими частями, — вспоминал он. — Город ещё пылал. Но всем нам корреспондентам, не терпелось побывать в Бабьем Яру. О нем мы слыхали в эти годы предостаточно, но нужно было увидеть все самим. Сейчас уже не помню фамилию той женщины, которая взялась нас туда проводить. Помню только, кажется, что она была учительницей и пережила оккупацию. Мы приехали на Бабий Яр и обмерли. Громадные глубоченные рвы. Накануне бомбили город, и одна из бомб попала в откос яра. Взрывом откололо внизу кусок склона. И мы увидели непостижимое: как геологическое залегание смерти — между слоями земли спрессованный монолит человеческих останков. Даже в самом страшном сне такое не привидится... Не верилось, что все это может быть. Страшно... Очень страшно даже вспоминать об этом... Более страшного я не видел за всю войну. Потом были Освенцим, Дахау, Бухенвальд, десятки других мест массового уничтожения людей. Но самое страшное, уму непостижимое было там, в Бабьем Яру» (Цит. по: Шлаен А. Бабий Яр. - К., 1995. - с.30).

Анатолий Кузнецов – автор романа-документа «Бабий Яр»

Автор романа Анатолий Кузнецов был в это время уже широко известен своей повестью «Продолжение легенды». И он был вполне советским писателем, знающим, что, как и о чем можно писать и что нельзя. Писать можно было, только соглашаясь по требованию цензоров выбрасывать целые куски из написанного и, наоборот, дописывать оптимистические концовки. Все советские авторы шли на это, пытаясь оставить в своих произведениях хоть крошечный намек на то, что они собирались рассказать. Такие издатели, как Борис Полевой, тоже хотели хоть что-нибудь сохранить из того, что было задумано автором, но им приходилось еще более считаться с идеологическими установками ЦК, резать, кромсать и править талантливые и правдивые произведения.

Повесть «Продолжение легенды», несмотря на явственно видимую редакционно-цензурную правку, сразу стала бестселлером. Ее читали все. Меня, помню, в этой повести потрясло то, что она поставила под сомнение главный миф моего поколения. Миф о том, что перед нами открыты все пути-дороги в большую жизнь. Я и так знал, что перед одними пути открыты, а перед другими закрыты. Одни поступают в любой ВУЗ, другим отказывают. Евреев не принимают на работу. Примеров у меня было много. Я знал, что надо прорываться, если хочешь чего-либо достичь. Я и прорывался через все препятствия. Но чтоб это было написано в книге! Этому я просто не мог поверить. Читал это и перечитывал много раз. Несмотря на жестокую цензуру сохранить основную идею повести – это было искусство и автора, и редактора. Внимательный читатель это понимал.

Анатолий Кузнецов с его внешне благополучной биографией быстро стал членом Союза писателей и считался одним из самых успешных молодых писателей того времени, основателем прозы, получившей название исповедальной. Советской прозы. Но главная его работа, ставшая делом всей его жизни, была впереди. Он знал это и готовился написать свою главную книгу.

Анатолий Кузнецов прожил всего пятьдесят лет, и жизнь его была непростой.

В детстве Анатолий Кузнецов жил в Куренёвке, районе Киева по соседству с Бабьим Яром. Он видел в конце сентября и начале октября 1941 года, как нескончаемыми колоннами шли на расстрел евреи – старики, женщины и дети. Он не видел, как их раздевали, выстраивали на краю оврага, не видел, как расстреливали. Но он слышал выстрелы. И расстрелы в Бабьем Яре продолжались потом еще в течение двух лет, пока немцев не прогнали из Киева:

«Мы только слышали пулемётные очереди через разные промежутки: та-та-та, та-та... Два года изо дня в день я слышал, и это стоит в моих ушах до сего дня».

А когда расстрелы завершились, видел трупы людей… и шевелящуюся землю, которой засыпали еще живых людей.

А потом он видел, как нацисты пытались скрыть следы своих преступлений, сжигая трупы. Как со стороны бабьего Яра шел черный дом, и пахло горелым мясом.

Довелось ему увидеть, и как советская власть замалчивала гибель сотен тысяч людей в Бабьем Яре, пытаясь уничтожить саму память о погибших, не упоминая вообще о евреях. И, как пытаясь уничтожить Бабий Яр, власти Киева сами совершили преступление, утопив в жидкой грязи полторы тысячи человек.

События в Бабьем Яре не просто врезались в память мальчика, он записывал все, что видел и слышал, в дневник. Эти строки и стали впоследствии документальным свидетельством потрясающей силы того, что происходило в Бабьем Яре:

«...Первый вариант, можно сказать, был написан, когда мне было 14 лет. В толстую самодельную тетрадь я, в те времена голодный, судорожный мальчишка, по горячим следам записал все, что видел, слышал о Бабьем Яре. Понятия не имел, зачем это делаю, но мне казалось, что так нужно. Чтобы ничего не забыть. Тетрадь эта называлась "Бабий Яр", и я прятал ее от посторонних глаз».

Анатолий Кузнецов подростком учился в балетной студии при Киевском оперном театре. Впоследствии он написал, что именно там он и был принят “скопом” в комсомол. Ненавидя с детства любую ложь, он впоследствии напишет:

«Нас, пятнадцатилетних балетных мальчиков и девочек, привели в райком на бульваре Шевченко и в каких-нибудь полчаса пропустили через приемный конвейер. В 1949 году, на двадцатом году жизни, я, кипя яростью, решил, что не буду участвовать в комедии, творящейся вокруг. Снялся с учета в райкоме, сказал, что уезжаю в Хабаровск, получил на руки учетную карточку — и уничтожил ее вместе с комсомольским билетом. Легко решить — не участвовать. Но как?»

Потом работал на строительстве Каховской ГЭС – работать приходилось много и тяжело — разнорабочим, плотником, мостовщиком, в котлованах, при земснарядах, на шлюзе и даже единственным литсотрудником в выходившей через день днепростроевской многотиражке «Всенародная стройка». На стройке «…проводили стопроцентную комсомолизацию, и я вторично “скопом” оказался в комсомоле. Мы все под диктовку написали заявления: “прошу”, “обещаю быть”, “выполнять заветы”, потому что если все это делают, а ты один нет, то изволь объяснить, а ну объясни, что ты имеешь против…

Это теперь, бывает, и объясняются. Но в 1952 году не объяснялись.

Со всей трезвостью я увидел тогда, что обречён жить в обществе, где не погибают те, и только те, кто глубоко в себе погребет свое искреннее лицо. Бывает, так глубоко погребет, что уже и сам потом откопать не может...».

Видите, Анатолий Кузнецов, по сути, утверждает, что «свое истинное лицо было им тогда погребено». В отличие от него, я в свое время вступил в комсомол потому что хотел, даже мечтал об этом. Впрочем, я тоже видел, что принимали всех “скопом”. Кто-то, возможно, больше осознавал, что он делает, кто-то меньше. Но установка была принимать всех, кому исполнилось 14 лет.

В 1954 г. Кузнецов поступил в Литературный институт им. Горького. И уже как начинающий писатель по командировке «Юности» отправился на строительство Братской и Иркутской ГЭС, где работал бетонщиком наравне со всеми. Понемногу писал повести, и его печатали. Но пока что эти повести не выделяли его из массы писателей. И вдруг в журнале «Юность» в 1957 г. появилась его повесть «Продолжение легенды».

Она сразу стала бестселлером. А литературоведы назвали ее «знаковой». Впоследствии они сочли, что эта повесть – начало, я повторю, «исповедальной» прозы. И теперь считают, что Кузнецов стоит особняком от своей эпохи, но вслед за ним появились такие писатели, как Василий Аксенов, Анатолий Гладилин, Георгий Владимов (все впоследствии, как и Кузнецов, стали эмигрантами).

Через три года в том же журнале «Юность» увидел свет и один из лучших рассказов Анатолия Кузнецова «Юрка, бесштанная команда», по мотивам которого был снят фильм «Мы — двое мужчин», ставший призером на одном из Московских кинофестивалей.

Кузнецов в ту пору был полностью советским писателем. Он не бузил, не провозглашал никаких «оттепельных» настроений. Послушно выбрасывал пессимистические куски из повести и дописывал оптимистические, которые опытным глазом легко распознавались. Тем не менее, мы находили у него что-то такое, что было созвучно нашему взгляду на мир, и была там еще какая-то чрезмерная смелость, непривычная для нашего поколения, выпирающая, бросающаяся в глаза. Она была завуалирована, но была! И мы могли ее разглядеть, почувствовать.






Кузнецов Анатолий.Обложка легенды«Продолжение легенды» было сразу переведено на несколько языков и опубликовано в Англии, Германии, Франции и других странах. Но оказывается даже за зарубежными изданиями следило недреманное око советской цензуры. Книга, вышедшая во Франции, привлекла внимание зорких цензоров. И они «попросили Кузнецова предъявить иск издательству, которое с подачи Луи Арагона, выбросило дописанный в конце повести «оптимистический» кусок (распознав отличие этого куска от стиля автора, увидев в нем цензурный довесок), «неправильно» назвало книгу – «Звезда во мгле», а на обложке разместило колючую проволоку, тем самым «исказив направленность» произведения. Кузнецов послушно предъявил иск, выиграл судебный процесс, за что впоследствии, эмигрировав на Запад, извинился, заявив, что его заставили это сделать.

По окончании Литературного института в Москве Кузнецов уезжает в Тулу, где ему дали квартиру, поскольку идеологические работники Тульского Обкома КПСС, создавая писательскую организацию, возлагали на него большие надежды.

Кузнецов прожил в Туле почти десять лет, и он расценивал эти годы жизни как ссылку. Возможно, именно это и сыграло определенную роль в его решении стать невозвращенцем. Возможно…

После бегства за рубеж официальные круги начали лить грязь на него и его образ жизни в Туле, но всё это фантазии тех, кто писал о нем, и я оставляю трактовку событий на их совести. Факты его жизни можно трактовать по-разному. Я предпочитаю верить тому, что он пишет сам.

Сейчас, читая о событиях, происшедших более 50 лет назад (Кузнецов остался в Англии в 1969 году, став «невозвращенцем»), ясно видно, как многие люди тогда, по горячим следам, пытались его очернить. Принцип был один: если уехал на Запад, – значит предал Родину, если не советский, значит, грязный, пьяница, развратник и еще, бог знает, кто.

В то же время есть документы, в частности, его письма. Есть его выступления по радио «Свобода», есть поступки, которые он совершал, хотя и они трактовались по-разному, очень часто не в его пользу. Но чем больше проходит времени, тем лучше видны события, произошедшие в ту эпоху, потому что с течением времени появилась возможность привлечь новые материалы и переосмыслить многие события.

переписка Анатолия Кузнецова с Шломо Эвен Шошаном

Вот один из примеров того, что им написано и как можно это понимать.Шломо Эвен Шошан

Возьмем отрывок из его третьего письма издателю в Израиле Шломо Эвен-Шошану (Розенштейну), родившемуся в Литве, с которым он состоял в дружеской переписке.

Шломо Овен-Шошан был родом из Вильнюса, откуда в 1925 году уехал в Палестину. Он переводил с русского на иврит многих поэтов и писателей, редактировал их произведения и сыграл выдающуюся роль в ознакомлении ивритоговорящих жителей страны с русской культурой.

Первые известные нам письма Анатолия Кузнецова  в Израиль шли из СССР. Всем было хорошо известно, что письма за рубеж перлюстрируются. Естественно, что Анатолий Кузнецов многое в них недоговаривал.

В письме из Тулы 28 октября 1964 года он писал:

«… В этот приезд в Киев я снова видел Бабий Яр, он становится неузнаваем, вокруг идет колоссальное строительство жилых домов, сам овраг засыпается, и на его месте, говорят, будет то ли парк, то ли стадион. Наш домик (вернее, теперь мамин) еще стоит, но вот-вот ждут сноса. Жизнь оптимистично движется вперед, и не исключено, что в следующий приезд я застану маму уже в квартире какого-нибудь девятиэтажного дома с видом на Днепр или Подол, а в Бабьем Яру будет идти футбольный матч».

На первый взгляд, кажется, что здесь проявлена элементарная черствость человека, сообщающего об оптимистичном движении жизни, при котором в Бабьем Яре кости погибших людей будут топтать футболисты. Для меня же, привыкшего читать между строк, здесь приведена серьезная, даже трагическая информация о попытках властей построить в Бабьем Яре стадион, вместо установки памятников.

Анатолий Кузнецов не мог об этом написать открыто, – такое письмо цензура бы не пропустила. Более того, у него могли быть крупные неприятности. Но он считал своим долгом сообщить об этой гнусности властей. И, на мой взгляд, очень профессионально закамуфлировал информацию.

Всё, что Анатолий Кузнецов написал потом, после «Продолжения легенды», не выходит за рамки общепринятого в среде советских литераторов. Оно типично советское: и его рассказы, и повесть "У себя дома", и роман "Огонь". Всё, кроме романа «Бабий Яр», главной работы его жизни, впервые изданного в 1966 году.

Продолжение следует


2007
  • mikat75

Академгородок, 1966. Пост 32. Научно-производственное объединение "Факел" (2)

Начало главы см.: Посты 1 - 10, 11 - 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30,   31.

Начало книги см. главы: Академгородок, 1959 (Посты
1 - 20),

1960 (Посты 1 - 12), 1961 (Посты 1 - 29), 1962 (Посты 1 - 19),
1963 (Посты
1 - 29), 1964 (Посты 1 - 42), 1965 (Посты 1 - 62).



добывание денег «Факелом»

         Добывало деньги научно-производственное объединение (НПО) «Факел». Директором его был изначально поставлен райкомом комсомола Александр Михайлович Казанцев, окончивший НЭТИ в 1961 году. Еще пару лет он преподавал в НЭТИ программирование – совершенно новую в те времена дисциплину, потом перешел работать в Вычислительный Центр СО АН, научно-исследовательский институт, возглавлял который Гурий Иванович Марчук, приглашенный М.А. Лаврентьевым и вскоре избранный член-корреспондентом АН СССР, а затем и ставший заместителем председателя СО АН.

         Идея создания хозрасчетного объединения принадлежала Казанцеву, – совершенно естественным было назначить его директором

         Все понимали, что НПО должно заключить с заказчиком договор, выполнить работу и получить заработанные деньги. Часть этих денег должна была пойти на оплату тех, кто эту работу выполнял.

         В это время в ВЦ монтировались и налаживались первые ЭВМ. Казанцев подключил к этой работе студентов, как временных рабочих НПО «Факел», а «Факел» заключил договор с ВЦ. В этой ситуации ВЦ, заключивший договор на выполнение работ с райкомом комсомола (даже не с НПО «Факел»), был чист, «Факелу» же и райкому пришлось решить один очень трудный вопрос: получить наличные деньги в банке и выдать их студентам (возможно, и некоторым другим сотрудникам «Факела». Видимо, на этом, самом первом этапе Саше Казанцеву просто повезло. Во-первых, Г.И. Марчук был заинтересован в быстром монтаже и наладке ЭВМ. Во-вторых, все понимали, что студентам грех не предоставить возможность заработать. В-третьих, счет в банке, на который переводились деньги ВЦ СО АН, принадлежал РК ВЛКСМ, в-четвертых, в уставе ВЛКСМ была статья, которую я выше цитировал, и на нее можно было всегда сослаться.

обналичивание безналичных денег

         История умалчивает, как решался этот вопрос, но управляющий госбанком разрешил выдать деньги.

         Правильно ли он сделал? Я думаю, нет, но Казанцев думает по-другому:

         «И, конечно, не смог бы появиться «Факел», если бы здравый смысл управляющего Советским районным отделением Госбанка и управляющего новосибирским областным отделением (к сожалению, {Казанцев] не запомнил их фамилии) не возобладал над давлением всесильных областных партийных чиновников». Для меня эта фраза совершенно непонятна. Работники госбанка не должны руководствоваться здравым смыслом. Только инструкцией. С моей точки зрения, они совершили должностное преступление. Думаю, что они это тогда понимали. Если бы на них еще оказывалось давление «всесильных областных партийных чиновников», они бы точно не пошли бы на незаконную выдачу наличных денег, не имея на руках бумаги с утвержденным фондом зарплаты.

         А как было правильно?

         Самое правильное было бы при заключении договора ВЦ с НПО передать последнему вместе с деньгами необходимый фонд заработной платы. Но это, разумеется, абсолютно не устраивало Марчука. Фонд зарплаты был в институтах СО АН на вес золота.

         Был второй вариант. И тоже правильный. Зарегистрировать нормальным образом НПО «Факел» при райкоме комсомола, как предприятие, принадлежащее комсомолу (такие были), и получить на него через Госэкономкомиссию СССР и Госкомитет по труду и заработной плате СССР фонд заработной платы и штатное расписание сначала на ЦК ВЛКСМ, которое по цепочке спустило бы его до райкома ВЛКСМ и НПО. Жаль, что я не знаю, кто и как смог «уговорить» Управляющего областного банка. Единственно, что я знаю, так это (опять же со слов Казанцева) то, что «…первый секретарь Советского РК КПСС Владимир Потапович Можин ... поручился ... своим партбилетом за то, что в деятельности НПО «Факел» не будет ничего криминального». Откровенно говоря, на Председателя Госбанка такое заверение не должно было оказать никакого воздействия. Да и прокуратура должна была опротестовать его действия. И мне до сих пор непонятно, почему Госбанк дал согласие на операции, которые в тот период времени были криминальными.

         Сегодня основатели «Факела» говорят, что создание НПО «Факел» было в духе косыгинских реформ экономики. Но вот, что говорят источники:

         По инициативе Косыгина во второй половине 1960-х была осуществлена реформа оптовых цен промышленности. Рентабельность, предусмотренная в таких ценах, отныне учитывала, в частности, необходимость образования на предприятиях фондов экономического стимулирования. Таким образом, создавалась экономическая, а не сугубо директивно-плановая основа для развития промышленных отраслей. Фонды материального поощрения и развития производства предлагалось формировать не на директивной, а на нормативной основе, причем в прямой зависимости от фондообразующих показателей. А в дальнейшем намечалось отказаться от планирования "сверху" фонда заработной платы - сперва в промышленности, а затем и в других отраслях (то есть фактически эти сектора намечалось реформировать по югославской модели). Правда, Брежнев с Кириленко и Патоличевым утверждали, что новая система оплаты труда вполне может "похоронить" выработанную за многие десятилетия тарифную сетку. Так что отказа от директивного планирования зарплаты политбюро ЦК не допустило…

         Политбюро не допустило. Поэтому ссылки на то, что Саша Казанцев действовал в духе реформ Косыгина или, что «...игрою молодых реформаторов НПО «Факел» оказался первопроходцем в освоении договорного механизма косыгинских квазиреформ» [И.Коршевер. МК], неверны. Обналичивание безналичных денег никогда не разрешалось. Тот же И. Коршевер признает, что «...крупномасштабные хозяйственно-финансовые операции в условиях тотального фондирования заработной платы, перенесенная на все «народное хозяйство», была бы, конечно, губительна для советской экономики».

все работают на «Факел»

         Итак, первый шаг был очень труден, но этот криминальный шаг, так или иначе, был сделан: началось обналичивание безналичных денег. Второй шаг тоже был непрост. Но он уже осуществлялся с помощью сотрудника Института теоретической и прикладной механики Александра Фридберга, который узнав об НПО «Факел», стал его горячим энтузиастом. А Фридберг был дальновиднее и масштабнее Казанцева. Он придумал, как привлечь к выполнению работ не только студентов, но и сотрудников институтов СО АН. И не только сотрудников СО АН, но и вообще кого угодно. Так появилась концепция «Временного научно-технического коллектива» (ВНТК).

         Теперь стали говорить о двух ветвях деятельности «Факела»: комсомольско-предпринимательской Александра Казанцева и научно-интеграционной А Фридберга [И.Коршевер. МК]. Фридберг увидел возможность проведения комплексных междисциплинарных работ. Эти работы могли быть проведены только при участии специалистов различных направлений – различных институтов, и КБ. Теперь просматривалось решение проблемы внедрения результатов научных исследований. Но для этого необходимо было привлечь официально и в большом количестве совместителей.

         Для того, чтобы могли работать во ВНТК работники СО АН нужно было, во-первых, получить разрешение на совместительство сотрудников СО АН в ВНТК и, во-вторых, привлечь внимание директоров институтов к тем возможностям, которые открывались перед ними с помощью «Факела». И второй шаг был успешно сделан: и совместительство было разрешено, и внимание почти всех директоров к «Факелу» было привлечено. Директора институтов оценили открывающиеся перед ними возможности. Я не буду перечислять их, - они подробно изложены в уже цитированной статье И.Коршевера. На «Факел» пролился золотой дождь. А многие коллективы действительно стали использовать открывшиеся возможности для решения своих задач. В этом преуспели лаборатории, руководителями которых были, например, В. Коптюг и Н.Добрецов, будущие академики и Председатели СО РАН.

         Почему же вдруг стало возможным ускорить научные исследования и внедрение результатов науки в промышленность? Откуда взялась армия специалистов, которая начала работать за двоих, а то и за троих?

         Это были совместители из Институтов СО АН, часто из того же Института, который заключил договор с «Факелом».

         Не раз и не два, придя в КБ своего института, я видел на кульмане у конструктора, вместо планового задания, чертеж совершенно иной установки. И в ответ на мой недоуменный взгляд конструктор, помявшись, говорил. Тут халтурка подвернулась по «Факелу». И это был далеко не единичный случай. В массовом порядке откладывались плановые работы, зато ускоренно делались «факельские». За плановые работы все равно платили зарплату, а это была доплата, часто превышавшая в разы обычную зарплату сотрудника. Особенно если работа была аккордной, т.е. оплата шла за выполненную работу, а это было практически всегда.

          Это была именно та опасность, которую увидел академик Будкер, не пожелавший сотрудничать с «Факелом». Он решительно пресекал участие своих инженеров в работе с «Факелом» и не разрешал совместительство. Я разговаривал с академиком Будкером несколько раз на эту тему. Он говорил, что «…не нуждается в услугах «Факела»; …и все, что «Факел» делает, выглядит очень сомнительно».

         Академик А.Г. Аганбегян тоже отказался от сотрудничества с «Факелом». Официально он говорил, что у него нет таких задач, но в приватных разговорах он говорил, что не хочет попасть под колпак.

         Академик Боресков был аристократом, а тут он видел что-то дурно попахивающее. Поэтому Институт катализа тоже с «Факелом» не сотрудничал.

         Вскоре с «Факелом» научились работать и хозяйственные службы: начались «откаты» , создание черных касс наличных денег, включение в ведомости родственников, поскольку все же были ограничения на получение денег одним человеком за месяц. В общем, очень быстро многие стали смотреть на «Факел» как на махинаторов. Я был рад, что не связался с ним, когда Саша Казанцев пришел ко мне в 1965 году. И впоследствии, когда я стал работать главным инженером, а потом и заместителем директора по научной работе в Институте прикладной физики, мне несколько раз предлагали ускорить выполнение конструкторских и производственных работ через «Факел». Я решительно отказывался от таких предложений. Совместительствовать в «Факеле» нашим инженерам и конструкторам ни я, ни директор института В.Ф. Минин тоже не разрешали.

         P.S. Коснусь, пожалуй еще одной темы – отношения М.А. Лаврентьева к НПО «Факел». Насколько я знаю, оно было всегда положительным. Хотя я знаю, что Михаилу Алексеевичу не раз и не два рассказывали о негативных последствиях совместительства в «Факеле» сотрудников Института гидродинамики. Знал он детально и финансовые нарушения, допускаемые Советским Райкомом ВЛКСМ в части вольного распоряжения фондом заработной платы.

         Ставший через 5 лет после Севы Костюка (1974 г.) первым секретарем Советского райкома ВЛКСМ Игорь Глотов в статье «Комсомол в моей судьбе», опубликованной в газете «Наука в Сибири» № 43 (2678) 30 октября 2008 г., написал, что «председатель СО АН Михаил Алексеевич Лаврентьев… ратовал за то, чтобы в науку шли целиком преданные ей люди, чтобы они шли не за высокой зарплатой и не за жильем. А уж когда достигнут в науке существенных результатов, то могут рассчитывать на общественное признание, хорошую зарплату и квартиру. Вот почему Михаил Алексеевич, когда-то согласившийся на создание в районе «Факела», оказался впоследствии в рядах его противников».

         Ему возразила Наталия Алексеевна Притвиц, хорошо знающая жизнь Академгородка в тот период и события, происходившие в то время.

         «Обратимся к документам, – пишет она в статье «Мифы о Лаврентьеве» (НВС № 45 (2680) 20 ноября 2008 г.). – В «Веке Лаврентьева» приведено найденное в архивах письмо генеральному секретарю ЦК КПСС Л. И. Брежневу от первого секретаря Новосибирского обкома КПСС Ф. С. Горячева и председателя СО АН СССР М. А. Лаврентьева. (Правда, в копии была только подпись Лаврентьева). Письмо датировано 20 апреля 1971 года. В нем была просьба дать возможность завершить в 1971 г. работы «Факела» согласно календарным планам, а главное — разрешить создать в порядке эксперимента НПО «Факел» уже не при Советском райкоме ВЛКСМ, а при Президиуме СО АН СССР.
           Видимо, это обращение, как и многие другие в поддержку «Факела», отклика не нашло. «Факел» прекратил свое существование».

         Я могу подтвердить, что М.А. Лаврентьев был до самого конца горячим сторонником «Факела». Он, что называется «обивал пороги» крупных деятелей партии и правительства, пытаясь найти сторонников. К сожалению, не нашел. Идею «об обналичивании безналичных денег» не поддержал никто. На это счет уже было Постановление Президиума ЦК КПСС. А именно это фактически Михаил Алексеевич и просил. Только он хотел вывести «Факел» из системы комсомольских организаций в систему СО АН.

         Не поддержал его и Ф.С. Горячев, – подготовленное письмо с подписью Лаврентьева сам Горячев так и не подписал, несмотря на то, что академик Лаврентьев звонил ему и просил его об этом. Впоследствии это письмо ушло адресату только за подписью Лаврентьева. Михаил Алексеевич хотел лично поговорить о «Факеле» с Брежневым, но тот его не принял. Кажется, ответа на письмо не было.

мысли по поводу «Факела»

         Закрытие «Факела» я воспринял, как само собой разумеющееся. Был совершенно уверен, что установленный в стране финансовый порядок обнаружит грубое нарушение правил, ржавый механизм со скрипом прокрутится, вернет все на круги своя и восторжествует. Хорошо еще, что никто не был наказан за самоуправство в такой деликатной области, считающейся святая святых экономической политики социализма.

        Четыре с небольшим года работал «Факел» в Академгородке. Некоторые лаборатории и институты, работавшие с ним в эти годы, выиграли и сильно продвинулись вперед. Может быть, даже очень сильно.

         Сотни и тысячи людей заработали с его помощью деньги, что при зарплатах того времени было немаловажным.

         Помощь клубам, спортсменам, творческим коллективам тоже, наверняка, пришлась кстати. По крайней мере, эти четыре года они жили полной жизнью.

         Проиграло ли государство? «Факел» для государства был каплей в море. Можно было бы и пойти навстречу ученым, ходатайствующим за продолжение работы «Факела». Можно было бы пойти навстречу Академии наук. И академик Лаврентьев, по-видимому, видел в работе научных коллективов с «Факелом» больше плюсов, чем минусов и мог бы рассказать об этом первым лицам страны. Но Брежнев ни разу Лаврентьева не принял и не поговорил с ним. Наука стала в стране менее востребована, чем раньше. Руководство страны мало интересовали ученые, научная молодежь, развитие науки, больше интересовали настроения... Что поделаешь, жили в застойное время.
Две фотографии, приведенные ниже, сделаны уже в 21 веке, когда герои 60-х уже сильно постарели. Фотографиями Александра Казанцева тех лет я не располагаю.      

Всеволод Костюк

Александр Казанцев

      



          Вот еще три старые фотографии.

          В середине Игорь Коршевер , справа, как мне подсказали, Майя Лобынцева (девушку слева я не знаю, хотя её лицо мне очень знакомо): 

 

          Справа налево на фото 1969 года сидят Александр Фридберг, О. Коробейничев, В.Д. Ермиков, В. Пинаков (подсказано Ириной Крайневой 20 ноября 2012 г.)
       
          Справа сзади стоит Всеволод Костюк, а сидит перед ним Николай Загоруйко, ставший директором "Факела" после Александра Казанцева. Слева сидит Ю. Попов, а стоит А.А. Карпушин:

        Читая воспоминания Севы Костюка, Саши Казанцева и Игоря Коршевера, я вижу их сегодняшнее отношение к событиям, которые были 40-45 лет назад.
          Саша Казанцев за что только в жизни не боролся, и не всегда его "борьба" была мне симпатична. Но вот за "Факел" он борется до сих пор и никогда не перестанет бороться. И сегодня он "доказывает", что у «Факела» было все в порядке. А закрыл его серый кардинал Суслов. А если бы их не закрыли, то они обязательно бы решили великую проблему того времени – внедрение научных результатов.
          -  Во что?
           - Да во что бы потребовалось, туда бы и внедрили!
          Игорь Коршевер анализирует происшедшее и старается показать, кто есть who. И мне нравится, в основном,его анализ и весьма понравилось, что он вспоминает скромную, но ключевую фигуру того времени – А.Фридберга.

         Сева Костюк так и остался с теми, кто тогда был во власти. Его взгляды не изменились, несмотря на то, что с течением времени многое неизвестное стало известным, а многое известное пришлось переосмыслить. Сева же, который был мне очень симпатичен, как мне кажется, продолжает жить старыми понятиями комитетчиков и, разумеется, сожалеет о времени, когда он, волею его величества случая, мог одним даровать миллионы, заработанные другими, а другим - отказывать в них.

как быстрее достичь коммунизма

         Время было такое, что идеалы меркли, а герои развенчивались. То, что еще вчера казалось незыблемым, сегодня подвергалось сомнению.

         Учась в вузе, я привык к тому, что на семинарах по основам марксизма-ленинизма, философии и политэкономии нет-нет да задаст кто-нибудь такой вопрос, что преподаватель побледнеет и бросается в бой против студента, задавшего вопрос или всей студенческой группы. Иногда студента вызывали на кафедру, а то и в комитет комсомола и интересовались, откуда у него такие взгляды. Даже если он просто спросил.

         Вот так же бросилась в бой, правда, по другому поводу и с других позиций преподаватель антропологии в колледже против студента, недавно переехавшего с Украины, баптиста, отстаивающего истово право считать, что человек произошел не в результате эволюции приматов, а в результате деяния бога, сотворившего мир и человека. Она сразу решительно написала ему:

         – Я преподаю, а Вы изучаете научную теорию происхождения человека. Если Вы приверженец божественной версии – изучайте ее, но не у меня. Спорить на эту тему мы не будем. Если Вы в чем-либо не согласны со мной, можете не изучать мой предмет. Если будет продолжать спор со мной, я Вас исключу из своего класса.

         Вот так. Фактически это звучит так: «Ты можешь иметь свои взгляды, но уважай мои. Хочешь верить в бога, верь, но не спорь со мной, считающей научную теорию эволюции правильной».

         И он замолчал и больше не лез в споры.

         Не любили преподаватели общественных кафедр «трудных» вопросов, но они их они именовали провокационными. А свою (точнее официальную) точку зрения считали единственно правильной. Был тогда такой лозунг: «Учение Маркса всесильно, потому что он верно. Но почему оно верно? И какое отношение имеет учение Маркса к построенному в СССР социализму? Это не доказывалось. Это была аксиома. Дискутировать на эту тему было нельзя.

         Став младшими научными сотрудниками, мы постоянно участвовали в научных семинарах, где всё подвергалось сомнению. Где признавали только доказательства. Где докладчик должен был убедить участников семинара в своей правоте.

         В жизни все было не так. Большевики заменили веру в бога на веру в коммунистические идеалы, а вместо религиозных обрядов и изучения библии ввели обязательное изучение марксизма-ленинизма. Каждый год формировались в институте кружки по изучению, на которых было безумно скучно, потому что был казенный доклад из «Блокнота агитатора» и два-три вопроса для проформы. Не дай бог поднять острую тему. У нас все было хорошо, а станет еще лучше. Когда мы догоним и перегоним Америку. А это будет не позже, чем через 20 лет. А пока... Нужно работать не покладая рук гад приближением светлого будущего – коммунизма.

         Вот примерно такой схемы каждый должен был придерживаться. Естественно, многих это не устраивало. Они искренне хотели прихода коммунизма с его прекрасными лозунгами, но считали, что на пути к его достижению допускаются ошибки.

         Понятно? Против коммунизма не боролись, но хотели говорить о том, как ускорить движение общества к его достижению.

         Однако и это партийным боссам казалось крамолой. Пожалуй, они успешно справлялись с этим повсюду. Но не в Академгородке.

Продолжение следует

Был молод я
  • mikat75

Академгородок, 1966. Пост 14. Картинная галерея. Выставка Эль Лисицкого (2)

Продолжение книги "Мой Академгородок" и главы Академгородок, 1966.
Начало главы см.: Посты 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 1213.
Начало книги см. главы: Академгородок, 1959 (Посты 1 - 20),
1960 (Посты
1 - 12), 1961 (Посты 1 - 29), 1962 (Посты 1 - 19),
1963 (Посты 1 - 29), 1964 (Посты 1 - 42), 1965 (Посты 1 - 62).



                                                                             Витебский период
 
 
Лисицкий в Витебске. 1919.


 

        По приглашению Марка Шагала Лисицкий в том же году переезжает в Витебск и возглавляет там архитектурный факультет Художественной школы (она была  создана на базе школы Иегуды Пэна), а также мастерские графики и печатного дела.








          Вид Витебска начала XXв. Замковая улица. Фотооткрытка

          О феномене Витебска того времени много говорят и пытаются осмыслить тот необычный взлет искусства, который связан с этим городом в послереволюционный период. Мне попались на глаза воспоминания Еремея Школьника, который учился в тот период в мастерской Иегуды Пэна. Они опубликованы в Интернет-журнале «Наше наследие»: http://www.nasledie-rus.ru/podshivka/7518.php:
 
          Первая мировая война и Гражданская война непосредственно Витебска не задели. Население города значительно меньше испытывало голод и другие невзгоды, чем население Петрограда и других городов. Кроме того, Витебск не знал разрушений. Многие художники, музыканты из разных городов устремились в Витебск. В течение пяти-шести лет после революции город стал культурным и художественным центром. В Витебске были организованы консерватория под руководством профессора Штейна, знаменитого музыканта Малько, Художественно-практический институт, открыты библиотеки, клубы, школы.

          Витебское Народное художественное училище, одно время называлось Витебским художественно-практическим институтом

          Художники принимали самое деятельное участие в оформлении города: были расписаны заборы и трамваи, проводились выставки работ студентов института, строились временные памятники политическим деятелям и т.д.
          В Витебске работали тогда художники самых различных направлений. На выставках и в дискуссиях, которые состоялись в институте и вне его, художники отстаивали свои взгляды и точки зрения на пути развития нового революционного искусства. Диспуты проходили очень бурно. Мы, малыши, сидели и слушали выступления ораторов, затаив дыхание, зачастую ничего не понимая; но нам все это было очень интересно.
          В институте были отдельные мастерские у художников Марка Шагала, Юрия Моисеевича Пэна (убежденного реалиста), супрематиста Казимира Малевича, графика Л.Лисицкого и др.

          Витебская Художественная Школа,1920 - на снимке Пэн, Шагал, Малевич

 
          В этот период времени Лисицкий оформляет еще несколько детских книг на идиш.

          Иллюстрация Лисицкого к сказке Б.Раскина "Мельник,мельничиха и жернова".1919


          В Витебске Лисицкий знакомится с Казимиром Малевичем, которого туда тоже пригласил Марк Шагал, но, так случилось, что вскоре Малевич выдавил Шагала и заместил его в Художественной школе. В 1920 г. Малевичем и его учениками была создана группа УНОВИС (утвердители нового искусства), развивавшая идеи супрематизма и был издан одноимённый альманах со статьями, манифестами, декларациями художников. Отделения УНОВИС появились в Смоленске, Москве, Одессе, Оренбурге, Перми, Самаре, Саратове. Именно Лисицкий создает знак УНОВИСа.
 
           Знак УНОВИС, сконструированный Лисицким 
      
          Под влиянием Малевича Лисицкий воспринимает его идеи супрематизма (супрематизм – это доминирование, превосходство цвета над всеми остальными свойствами живописи),
          В июне 1920 года группа УНОВИС выпустила в Витебске одноименный альманах, содержавший статьи, манифесты, декларации новаторского движения. Издать альманах в типографии в эпоху разрухи было невозможно, поэтому "уновисцы" напечатали его на машинке в пяти экземплярах и украсили рисунками, сделанными от руки.

          Альманах «Уновис»

          В наши дни известны только два сохранившихся экземпляра альманаха: один находится в зарубежном частном собрании, а другой, принадлежавший Эль Лисицкому, в 1959 году был передан в Отдел рукописей Третьяковской галереи  вдовой Софьей Лисицкой-Кюпперс. Остальные экземпляры альманаха до сих пор не найдены. Возможно, они были уничтожены. http://homealtart.narod.ru/news/530501.html
 
          Горячо принимая идеи супрематизма, Эль Лисицкий, тем не менее, воспринимает их по-своему. 
          Вот, например, два мнения об искусстве - Малевича и Эль Лисицкого:
          В 1915 году Малевич написал "Черный квадрат на белом фоне" и сделал шокирующее признание: "Это не живопись, это что-то другое".
          Чуть позже Эль Лисицкий, которого сегодня чтят не только как художника, но и как теоретика искусства, заявил, что "Черный квадрат" - это полное противопоставление всему, что подразумевается под понятиями "искусство", "живопись" и "картина". И что Малевич свел все формы и всю живопись до абсолютного нуля.
 
          Малевич. Черный квадрат


                                                                                                                              Продолжение следует

Был молод я
  • mikat75

Академгородок, 1966. Пост 9. Дело Даниэля и Синявского. Суд и после суда

 Продолжение книги "Мой Академгородок" и главы Академгородок, 1966.

Начало главы см.: Посты 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7,   8.

Начало книги см. главы: Академгородок, 1959 (Посты 1 - 20), 1960 (Посты 1 - 12), 1961 (Посты 1 - 29), 1962 (Посты 1 - 19), 1963 (Посты 1 - 29), 1964 (Посты 1 - 42), 1965 (Посты 1 - 62).


         Атмосфера суда и последовавший шквал писем и обращений в различные органы власти в защиту осужденных, изложена в понравившейся мне статье "Да будет ведомо всем..." на сайте http://www.agitclub.ru/museum/satira/samiz/dan1.htm известного филолога и литературоведа Галины Андреевны Белой, лично знавшей Андрея Донатовича Синявского, с которым они работали вместе в ИМЛИ. Она же вместе с Фазилем Искандером и еще несколькими литераторами впервые встретилась в Дании в 1987 с писателями-эмигрантами, среди которых были Василий Аксенов и Андрей Синявский. Эта встреча описана ею в статье под подзаголовком "Так был пробит железный занавес" на сайте http://www.ug.ru/old/02.37/t18.htm.
          Вторая половина ее статьи "Да будет ведомо всем...", а также ряд других материалов помещены ниже.
Суд

          Газетная кампания не утихала несколько месяцев.
          В порыве добровольного отречения от "отщепенцев" многие в ту пору говорили и писали о неожиданно новом для них лице Синявского и Даниэля. Эти признания могут остаться на совести говорящих, потому что не требовалось большой проницательности для того, чтобы представить себе позицию Андрея Синявского, например, по его новомирским статьям. Критик довольно уверенно и определенно очерчивал мир, который он не принимает и который ему кажется, по меньшей мере, странным. Так, в рецензии на сборник стихов Евгения Долматовского Синявский с недоумением цитировал мысли вслух лирического героя:
                    Как поступить?
                    Сказать иль промолчать,
                    Подставить лоб иль наносить удары,
                    Пока молчит центральная печать
                    И глухо шебуршатся кулуары?
          Самому критику гораздо ближе был "раскованный голос" художника (так и называлась его рецензия в "Новом мире" на стихи Ахматовой) или стремление "воссоздать всеохватывающую атмосферу бытия", "взглянуть на действительность и поэзию новыми глазами", как писал он в предисловии к сборнику Бориса Пастернака "Стихотворения и поэмы", вышедшему почти в дни ареста в Большой серии "Библиотеки поэта".
          Когда потом, на процессе, Синявский говорил о праве на свое художественное мироощущение, он знал, чей опыт за ним стоит и на какие образцы он опирается.
          ...Судебный процесс начался 10 февраля 1966 года и закончился 14 февраля.
          Поскольку еще в 1948 году Советский Союз подписал "Всеобщую декларацию прав человека", принятую ООН, где статья девятнадцатая гласила, что "каждый человек имеет право на свободу убеждений и на свободное выражение их", причем оговаривалось, что "это право включает свободу беспрепятственно придерживаться своих убеждений и свободу искать, получать и распространять информацию и идеи любыми средствами, независимо от государственных границ", то использование псевдонимов и пересылка рукописей за границу не могли быть вменены Синявскому и Даниэлю в вину. Их привлекли к суду по статье 70 Уголовного кодекса — за антисоветскую агитацию и пропаганду, распространение антисоветской литературы. <…>
          Формально суд считался открытым; на самом деле пускали по пригласительным билетам, которые раздавались в учреждениях, выборочно. Масса народу – сочувствующие обвиняемым, да и просто любопытствующие – с раннего утра до поздней ночи толпилась возле здания суда, на Баррикадной улице.
          С первых же заседаний стало ясно, чем обвиняемые вызвали столь резкое раздражение своих первых и на тот момент едва ли не единственных в Советском Союзе читателей: это была мера, глубина осмысления нашего социального устройства. Синявский и Даниэль критиковали не частные недостатки, не упущения и недочеты, но то, что мы сейчас называем словами Командно-Административная Система.
          "В 1960—1961 годах, – говорил на процессе Юлий Даниэль, – когда была написана эта повесть ("Говорит Москва". — Г.Б.), я, и не только я, но и любой человек, серьезно думающий о положении вещей в нашей стране, был убежден, что страна находится накануне вторичного установления нового культа личности".
          Сюжет повести - объявление 10 августа Днем открытых убийств, мотивы, побуждающие людей внутренне оправдывать необходимость введения такой меры, пассивное отношение к насилию, конформизм, соглашательство, — все в повести изображено с нескрываемым сатирическим сарказмом.
          Это было непривычно, как непривычна была и та требовательность к себе, которая и сегодня не может не поразить читателя повести "Искупление". Даже под градом вопросов государственного обвинителя О.П. Темушкина Даниэль и не думал отрекаться от идеи покаяния перед жертвами репрессий, выраженной в повести с публицистической четкостью и остротой. Пытаясь быть понятым, Даниэль говорил о необходимости всеобщего внутреннего приобщения к трагическому опыту 30-40-х годов. Ему казалось общественно важным искоренить в человеке страх, который старательно растят в людях "чиновники режима".
          Выступая на процессе, Даниэль продолжал тему, первооткрывателем которой, как сейчас видно, он был: тему искупления живыми вины перед павшими, погибшими, оклеветанными. В повести "Искупление", на которую часто ссылались судьи, он говорил то, что многие повторяют сегодня как новую, только что открывшуюся им истину: "тюрьмы внутри нас", "правительство не в силах нас освободить", "мы сами себя сажаем". Близостью голосов автора и героя усиливалась мысль, открыто сформулированная Даниэлем на процессе: "Я считаю, что каждый член общества отвечает за то, что происходит в обществе. Я не исключаю при этом себя. Я написал "виноваты все", так как не было ответа на вопрос "кто виноват?" Никто никогда не говорил публично – кто же виноват в этих преступлениях..."
          Временами судебное заседание начинало походить на литературную дискуссию. "Мне, как писателю, - говорил Синявский, отвечая на упрек в переизбытке символов и иносказаний (как будто все это было подсудно), — близок фантастический реализм с его гиперболой, гротеском. Я называю имена Гоголя, Шагала, Маяковского, Гофмана, некоторые произведения которых отношу к фантастическому реализму". Что бы ни говорили государственные и общественные обвинители о художественных произведениях обвиняемых, этого они брать в резон не хотели.
          Спасая обвинение, они больше опирались на прямое авторское слово и ссылались на статью Синявского "Что такое социалистический реализм". Задолго до современных споров и размышлений о том, что делать с этим "неработающим" понятием, Синявский обнажил уязвимую суть метода, давно оторвавшегося от породившей его почвы. Он первым поставил вопрос о мертвящей нормативности, заключенной в термине "социалистический реализм". Анализируя самое его определение, "требующее" от писателя "правдивого, исторически конкретного изображения действительности в ее революционном развитии" и чтобы все это тут же сопровождалось "идейной переделкой трудящихся", Синявский иронизировал над строем мышления, предложившим советской литературе идти не от реальности, а от должного.
          Сатирическая форма его рассуждений вызывала шок у судей. Ведь еще с конца 20-х годов в официальном сознании бытовало убеждение: всякий сатирик посягает на советский строй. Так судили о Михаиле Булгакове. Так судили о Евгении Замятине. Теперь так судили Синявского и Даниэля.
          Имя Замятина неслучайно всплывает в памяти в связи с этим судебным процессом. "Почему танец — красив?" — задавался когда-то вопросом герой романа Замятина "Мы". И отвечал сам себе: "...потому что это несвободное движение, потому что весь глубокий смысл танца именно в абсолютной эстетической подчиненности, идеальной Несвободе".
          Такую философию мира Синявский в своей статье назвал "телеологической", имея в виду именно осознанную и возведенную в ранг радостной нормы несвободу: "Как вся наша культура, как все наше общество, — писал он, — искусство наше — насквозь телеологично. Оно подчинено высшему назначению и этим облагорожено. Все мы живем, в конечном счете, лишь для того, чтобы побыстрее наступил Коммунизм". Синявский подвергал сомнению не мечту человечества о коммунизме, но такое представление, где он, коммунизм, — только абстрактная Цель, а человек - такое же абстрактное Средство. Философия Цели и Средства, по его мнению, "толкает к тому, чтобы все без исключения понятия и предметы подвести к Цели, соотнести с Целью, определить через Цель". Оторванная от человека, фетишизированная Цель стала основой идеологии, которая узаконила насилие и антигуманность: "Чтобы навсегда исчезли тюрьмы, мы понастроили новые тюрьмы. Чтобы пали границы между государствами, мы окружили себя китайской стеной. Чтобы труд в будущем стал отдыхом и удовольствием, мы ввели каторжные работы. Чтобы не пролилось больше ни единой капли крови, мы убивали, убивали и убивали".
          Сегодня, когда все, сказанное тогда Синявским, вошло в наш обиход, поражают не только его раннее прозрение, не только прямота откровения, но полное отождествление себя со своей страной, несчастьем своего народа. И когда, обращаясь к недругам, злорадно смеющимся над идеалами первых революционеров, Синявский с гневом говорил: "Что вы смеетесь, сволочи? Что вы тычете своими холеными ногтями в комья крови и грязи, облепившие наши пиджаки и мундиры?" — в его словах звучала боль за русский народ, боль за русскую культуру.
          Мог ли понять его государственный обвинитель, совсем по Замятину поучавший Синявского на процессе? "Свобода печати — не абстрактное понятие, — говорил О.П. Темушкин. — Это у нас настоящая свобода, у нас свобода в том, чтобы идти вместе с народом и за народом, на художественных произведениях воспитывать народ и, в первую очередь, молодежь. Свобода воспевать подвиги наших людей". И, как говорится, ни-ни — в сторону.
          Но "мир жив только еретиками", говорил Замятин. И вопреки обвинительным речам, Синявский и Даниэль на процессе подняли еще одну крамольную тему: оба писателя впрямую говорили о свободе творчества. Внешней несвободе они противопоставили внутреннюю свободу художника, понимая ее широко - от свободы истолкования мира до свободы формотворчества. Если З. Кедриной авангардистская форма произведений Терца-Синявского казалась подражанием загнивающему Западу, то сам обвиняемый на процессе развил ее в философию творчества, предупреждая своих собратьев по перу, что без прививки "модернистского дичка", говоря его же, но более поздними словами, задохнется русская литература. Он напоминал: "Слово - это не дело, а слово: художественный образ условен, автор не идентичен герою"; он иронизировал над стремлением делить героев на положительных и отрицательных, и только; стесняясь за тех, кому вынужден был разъяснять простейшие вещи, он говорил: "Ведь правда художественного образа сложна, часто сам автор не может ее объяснить..."
          Но все было напрасно: реальный водораздел между обвиняемыми и обвинителями проходил по черте, разделяющей самый тип их сознания. Формула "Кто не с нами, тот против нас" была незыблемой для обвинителей. С этой логикой в атмосфере накаленных страстей открыто спорил Синявский. Он только точно указал причину глухого непонимания: "...у меня в неопубликованном рассказе „Пхенц" есть фраза, которую я считаю автобиографической: "Подумаешь, если я просто другой, так уж сразу ругаться..." Так вот: я другой. В здешней наэлектризованной, фантастической атмосфере врагом может считаться любой другой" человек. Но это не объективный способ нахождения истины..."
          "О том, о чем я пишу, молчит и литература, и пресса, - говорил на суде Юлий Даниэль. - А литература имеет право на изображение любого периода и любого вопроса. Я считаю, что в жизни общества не может быть закрытых тем". Это был акт духовного сопротивления, духовной независимости.
          Нет, Синявский и Даниэль стали возмутителями спокойствия отнюдь не случайно. И сегодня это яснее, чем когда бы то ни было.
          Чего-чего, а жертвенности в поведении Синявского и Даниэля не было. Это было поведение обычных, хотя и очень мужественных людей в трудных и необычных обстоятельствах.
***
          Огромное общественное значение имело достойное поведение подсудимых на процессе. Они не признали себя виновными, более того, Синявский превратил свое последнее слово в манифест свободы творчества.
          Дело Синявского и Даниэля стало первым громким политическим процессом начавшейся брежневской эпохи.
          Судьей на процессе был Смирнов, Председатель Верховного суда СССР.

          У КГБ не получилось их сломать: они не признали себя виновными, защищали свою литературную, гражданскую и человеческую позицию. Вели они себя достойно не только на допросах и в суде, но и в лагере. Так, например, Синявскому, получившему больший срок (семь лет колонии), почти сразу стали настойчиво предлагать написать просьбу о помиловании. Он не отказывался, но говорил, что не может дать согласие, не обсудив это предложение с Даниэлем (которому дали пять лет лагерей). Но сводить их начальство категорически не хотело. Если бы Синявский позволил себе принять предложение о помиловании, не посоветовавшись с Даниэлем, он мог выйти на свободу уже в 1967 или 1968 году. Но он себе этого не позволил. И Юлий Даниэль, выйдя на свободу в 1970-м, сам написал просьбу о помиловании Синявского, избавив своего друга от выбора писать или не писать (с точки зрения лагерной морали, политический заключенный, обращающийся к начальству с просьбой о своем помиловании, совершал не очень красивый поступок). В 1971-м Синявский был помилован — за 14 месяцев до конца своего 7-летнего срока.

После суда


          Очень скоро после процесса слова «Синявский и Даниэль» (или даже «Синявский-и-Даниэль» как единая сущность) превратились в общественном сознании в некий символ стойкости, чуть ли не в миф. Ведь даже по газетным статьям было ясно, что они не признали себя виновными! Во многих интеллигентских московских квартирах висели их фотографии. Чаще всего фотография с похорон Пастернака, на которой они тащат крышку гроба; потом появилась хохма: «Синявский и Даниэль несут свою скамью подсудимых»).
          Многие из тех, кто не знал Даниэля и Синявского лично, были убеждены, что как только они выйдут на свободу, то обязательно вольются в ряды диссидентов — и были страшно разочарованы тем, что они этого не сделали. Им удалось устоять не только перед КГБ, но и перед давлением сочувствующего им общественного мнения, которое непременно хотело видеть в них героев.
          Суд вынес частное определение в отношении свидетеля Игоря Голомштока о привлечении его к ответственности за отказ от дачи свидетельских показаний: свидетель не стал называть имена знакомых, у которых он брал произведения Терца. Впоследствии Московский городской суд приговорил Голомштока к 6 месяцам принудительных работ по месту работы с вычетом 20% из зарплаты.
          Свидетель Ян Гарбузенко, отказавшийся осудить произведение Аржака «Говорит Москва» как клевету на Верховный совет, несколько месяцев не мог устроиться на работу.
***
          Я хорошо помню атмосферу процесса: это была атмосфера беснования, затягивающая все новых людей, обнаруживающая их духовную слабость, неспособность защитить себя, свое лицо. И вот уже вослед, после приговора, зряшно, не под петлей, не под угрозой расстрела пишут свое письмо профессора и преподаватели Московского университета, принародно каясь, что "знали Андрея Синявского", но не распознали, что есть "другой Синявский". В увлечении красным словцом обвинили они Синявского уже не только в клевете на русский народ, как это было на процессе, но и в клевете "на человеческую природу, на все человечество". А смирнейшего, любимого учениками доцента В. Дувакина, осмелившегося заявить на суде, что Синявский был "человек, ищущий истину, искренний и честный в своих исканиях", что его жизнь была жизнью "очень аскетической", что он был "погружен в русское искусство", отстранили от преподавания, разрешив ему в виде милости заняться незаметной библиотечной работой.
          Страна разделилась — "образ врага", еще не умерший, воскрес. Время до процесса было временем надежд на справедливость, силу легального протеста, весомость общественного мнения. Это была самая высокая точка в развитии гражданского самосознания, пик доверия к власти, жажда достучаться до "верхов", найти с ними общий язык. Писали жены арестованных, писали друзья, незнакомые люди. Они не скрывали своих имен: М.Розанова, Л.Богораз, И.Голомшток, А.Гинзбург, А.Якобсон, И.Роднянская, Л.Копелев, Ю.Герчук, В.Корнилов, В.Меникер, Ю.Левин, Н.Кишилов. Письма шли в "Известия", в Президиум Верховного Совета СССР, в Президиум Верховного Совета РСФСР, в Московский городской суд, в Верховный суд СССР, в Верховный суд РСФСР. Свои услуги для защиты обвиняемых предложили видные деятели советской культуры и науки (в том числе Вяч.Вс.Иванов — ученый с мировым именем). Доброжелательные отзывы о творчестве Даниэля и Синявского послали в суд К.И .Чуковский и К Г.Паустовский.
          Не помогло.
          Буря негодования поднялась за границей. В числе протестующих были крупнейшие деятели мировой культуры, практически все международные творческие ассоциации и даже руководители ряда зарубежных компартий.
          Не помогло.
          Речь шла о демократии — а это много значило для пробудившейся страны, для ее самосознания, это много значило и для ее престижа за рубежом. Все требовали гласности (это слово - тоже из тех времен). Все требовали информации. Все требовали соблюдения законности.
          Но мнение сограждан и зарубежных друзей Советского Союза было отодвинуто в сторону - за ненадобностью. Протесты писателей и ученых — брошены в корзину. Защитникам Синявского и Даниэля бесцеремонно дали понять, что в их мнении никто не нуждается.
          Сегодня это может показаться странным: ведь все просили всего лишь открытой дискуссии, всего лишь открытого суда, всего лишь гласности. Ведь все говорили лишь о свободе творчества, протестовали против отождествления художественного произведения с политической прокламацией. Всего лишь...
          А в это время писатели торопливо исключали Синявского из своего Союза: 22 февраля 1966 года "Литературная газета" опубликовала заметку "В секретариате Московской писательской организации", где сообщалось о единодушном осуждении А.Д. Синявского и единогласном решении исключить его "из членов Союза писателей СССР как двурушника и клеветника, поставившего свое перо на службу кругов, враждебных Советскому Союзу".

          В Институте мировой литературы отстранили от работы - не донес! - друга и соавтора Синявского, благороднейшего человека Андрея Николаевича Меньшутина (Меньшутин А., Синявский А. Поэзия первых лет революции. М., 1964)
...И все же эпоха оттепели еще давала о себе знать. Шестьдесят два литератора, пути которых потом далеко разошлись, но - все-таки! - шестьдесят два человека послали в адрес XXIII съезда партии протест против решения Верховного суда.
М.Шолохову, заявившему с трибуны партийного съезда, что "оборотни" Синявский и Даниэль "аморальны" и что приговор н е д о с т а т о ч н о суров, ответила Лидия Чуковская. В своем знаменитом "Открытом письме" она обвинила Шолохова в отступничестве от славных гуманистических традиций русской литературы.
          ...Много позднее, уже вернувшись из лагеря, уже покинув страну, Синявский начал свою статью "Литературный процесс в России" словами из "Четвертой прозы" О.Мандельштама: "Все произведения литературы я делю на разрешенные и написанные без разрешения. Первые это мразь, вторые - ворованный воздух".
          "Ворованным воздухом" дышать было трудно, опасно, тяжко. Именно запрет на свободу порождал диссидентство, позднее - эмиграцию. Искореняя свободу, общество выталкивало из себя лучших своих сынов.
          Судебный процесс, а потом и лагерь не сломили ни Синявского, ни Даниэля. Отбыв полностью свой срок, Даниэль сначала работал в Калуге, потом в Москве. Писал. Переводил. В печати появлялись переводы Ю.Петрова - теперь Даниэлю псевдоним был спущен свыше. Печатали почти анонимно: чтобы не вспомнили, чтобы сама память истерлась о забвение. (Канула в небытие и детгизовская книжка "Бегство", тираж которой был уничтожен.)
          Судьба Синявского сложилась иначе. После выхода Даниэля из лагеря ему скостили срок. Помыкавшись, поняв, что перед ним стена тупого противодействия, он выбрал эмиграцию. Его не выдворяли, не выталкивали, ему не предлагали уехать: его просто не печатали. В лагере он написал книги "Прогулки с Пушкиным" (1966-1968), "Голос из хора" (1966-1971), "В тени Гоголя" (1970-1973); изданы соответственно в 1975, 1973 и 1975-м. В эмиграции – «"Опавшие листья" В.В. Розанова» (1982), роман "Спокойной ночи" (1984), где вспомнил и рассказал о процессе, и множество прекрасных статей.  Прав оказался Вяч. Вс. Иванов, заявивший в ответ на запрос юристов еще в 1966 году: "Перерыв в литературной деятельности А.Д. Синявского не может не сказаться отрицательно на поступательном движении нашей литературы". Так оно и вышло. Когда сегодня мы читаем произведения В. Пьецуха, С. Каледина, Л. Петрушевской - авторов, которые вплотную приближаются к жизни людей, затерянных в лабиринтах коммунальных квартир, научных учреждений, многомиллионного города, когда мы видим нашу жизнь в зеркале фантастического реализма, когда, наконец, мы узнаем, что многие из современных повестей и рассказов вызрели в атмосфере 60-х годов, а всплыли на поверхность лишь сейчас, мы не можем не пожалеть, что не знакомы с прозой Синявского, зародившейся тогда же и впитавшей в себя традиции Гофмана, Гоголя и Достоевского.
          В "Письме старому другу", написанном вскоре после процесса, В. Шаламов писал: "Синявский и Даниэль первыми принимают бой после чуть ли не пятидесятилетнего молчания. Их пример велик, их героизм бесспорен. Синявский и Даниэль нарушили омерзительную традицию „раскаяния" и „признаний"... Если бы на этом процессе дали выступить общественному защитнику, тот защитил бы Синявского и Даниэля именем писателей, замученных, убитых, расстрелянных, погибших от голода и холода в сталинских лагерях уничтожения".
          В этом же письме В. Шаламов утверждал не без гордости: "В мужестве Синявского и Даниэля, в их благородстве, в их победе есть и капля нашей с тобой крови, наших страданий, нашей борьбы против унижений, лжи, против убийц и предателей всех мастей".
          Сегодняшние поколения живут открыто. Порою они оглядываются назад: время колебаний, время страха еще осталось в крови. Будем надеяться, что сегодняшние исторические перемены действительно необратимы. Но если придется нам стать лицом к лицу с теми, кто Цель ставит выше Средства и готов принести человеческие жизни в жертву новым абстракциям, пусть поможет нам высокий, выстраданный опыт наших старших товарищей — преданных анафеме родным народом, переживших отступничество учителей, отсидевших свои лагерные сроки, но не потерявших человеческого лица.
Продолжение следует

Был молод я
  • mikat75

Академгородок, 1965. Пост 49. Поездка в Болгарию (17). Слынчев Бряг. Дорога домой. Раздумья

Продолжение. Начало см. Академгородок, 1965.
Посты: 1 -10,  11 - 20,  21 - 30,  31 - 40,  41,  42,  43,  44,  45, 46,  4748.
Предыдущие главы: Академгородок 1959, 1960, 1961, 1962, 1963 и 1964 гг.

 променад


          Восемь дней на "Солнечном берегу" промелькнули, как одно мгновение. До завтрака обязательно выкупаться. Потом завтрак, море, пляж. Потом обед, море, пляж.            
          Потом ужин и снова обязательно выкупаться перед сном. А на пляже наша постоянная компания продолжала играть в преферанс, причем расписывали одну и ту же пульку, начатую еще в поезде по дороге в Болгарию.
          К середине дня, когда становилось жарко, переодевались и гуляли по аллеям. 
          Скучно не было. Общения, разговоров было достаточно. Не могу сказать, что мы все стали друзьями, но нам было хорошо. Я не помню, чтобы хоть раз в отношениях с кем-нибудь был какой-нибудь напряг. И не только у меня. Вообще не было.
          И не было ничего чрезмерно много или очень мало. Все же было и две поездки в Несебр и Бургас. И ужин в таверне, и варьете, и вечер дружбы с немцами. Так что, всего хватало. А после ужина, одевшись поприличнее, мы опять прогуливались по Слынчев Брягу. На его широких аллеях мы были далеко не одиноки. По-моему, всё его население, не засидевшееся в ресторанах, совершало вечерний моцион.
          На каком-то причале стояла роскошная яхта, а на берегу напротив яхты – «Кадиллак». И то, и другое я видел впервые в жизни. Зависти не было, – я просто не понимал, как это быть владельцем такой яхты и такого автомобиля. Для меня это представлялось совершенно невозможным, но было любопытно.


          По аллеям фланировали дамы в невиданных мною нарядах. По сравнению с ними наши девушки выглядели замарашками. Наверное, они это чувствовали, но, видимо, любопытство у них тоже пересиливало все другие чувства. И мужчины нашей группы относились к ним внимательно и заботливо.
          Не знаю, как другие, но я не чувствовал себя ущербным, не было у меня неуверенности в себе. Мне было абсолютно все-равно, как я был одет. Я не думал о том что у меня был только один костюм и только одна пара обуви. А дамы из западных стран каждый день меняли наряды. И не только каждый день, но и, минимум, три раза в день. И их кавалеры тоже одевались весьма элегантно. Когда у нас впервые зашел разговор об этом, я сразу сказал:
          – Давайте будем считать, что это наш стиль. И будем чувствовать себя уверенно.
          И все согласились со мной. А что было делать? Тягаться с людьми из Западных стран мы не могли.
          Не удивляйтесь, что я столько говорю об этом, – иногда было совсем непросто: было несколько ярких женщин, на которых нельзя было не «пялиться». Я знал, что «пялиться» некрасиво, поэтому старался глядеть незаметно. И, разумеется, не мог не заметить их роскошных нарядов. И только удивлялся тому, что никогда наряды не повторялись.
          Вероятно, им тоже было интересно рассматривать советских людей. Они, наверное, тоже сразу видели нашу бедность и то, что мы ходили всегда группой по нескольку человек, а не парами, как они. В общем, и они, и мы были в зоопарке.

         Надеюсь, все же, что наши девушки выглядели не так, как эти турецкие бабки в Стамбуле.

          В общем, всё было, как в кино. Встретились и издали рассматривали друг друга люди двух разных миров. Т.-е., произошло то, чего так избегали идеологи коммунизма в нашей стране, ограничивая контакты советских людей с иностранцами. Впрочем, и желания познакомиться не было. Мы почти все не знали иностранных языков или знали их на уровне технического перевода, но отнюдь не разговорный язык. 
  на подножке поезда
          Мария пришла на вокзал в Софии, куда нас привезли, чтобы проводить нас, хотя поезд уходил рано утром. Расставание было печальным и трогательным. Были слезы и признания в любви.
          На обратном пути в вагоне мы вели себя потише, чем когда мы ехали в Болгарию. Несколько раз начинали петь под гитару, но никто не подсаживался, и инициативная группа быстро выдыхалась. За окном мелькали поля, леса, холмы…
          К вечеру мы приехали в Бухарест. Поезд втянулся в тупик на центральном вокзале. Было еще светло. Мы вышли из поезда размяться. В запасе было пятнадцать минут и несколько человек вышли из вокзала, с любопытством глядя из вокзальных ворот на улицу Бухареста и идущих по ней людей.
          Когда я зашел снова на перрон, поезд стоял, и я, не торопясь двинулся к нему. Вдруг я заметил, что стоит локомотив, который притащил сюда наш поезд, а вагоны начали двигаться, удаляясь от меня. Я немедленно побежал. Через мгновение я увидел, что впереди меня бежит один из наших парней и две женщины. Парень бежал быстро, обогнал двух женщин, которые скорее ковыляли, чем бежали, поравнялся с задней подножкой последнего вагона, но почему-то побежал дальше и вскочил на заднюю подножку следующего вагона. А поезд постепенно ускорялся. Я припустил изо всех сил, тоже обогнав по дороге двух ковыляющих женщин, махнув им рукой, понимая, что поезда они не догонят. В голове у меня мелькнула мысль, что я как руководитель группы, НЕ ДОЛЖЕН отставать от поезда. Да и вообще мне хотелось приехать в Москву вместе со всеми, попрощаться по-человечески.
Я понял, что догоню поезд и из последних сил поравнялся с подножкой последнего вагона, намереваясь на нее запрыгнуть. Но… подножки не было. Я увидел только выступ, где могло уместиться полстопы и, вместо поручня, металлическую ручку. Делать было нечего. Хорошо, хоть это было. Я прыгнул, схватился правой рукой за ручку и одновременно встал правой ногой на выступ. Всё! Я «висел» на поезде, как когда-то в юности висел по утрам на подножке трамвая, уносящего меня в Политехнический институт.
          Я подумал:
          – Опыт пригодился. Самое главное, что я еду. Какая разница – снаружи или изнутри.
          Оглянулся назад. Женщины уже не бежали, ковыляя за поездом, а остановились. Я снова помахал им рукой, которая была свободна, а они помахали мне в ответ.
          – Вот, группа потеряла двоих, – подумал я. – Они должны заявить о том, что отстали и распорядиться своими вещами. Наверное, такие случаи бывают нередко. Так что им подскажут, что нужно делать.
          Я вернулся мыслями к своему положению. Мне нужно было как-то подтянуться и попытаться открыть дверь в тамбур вагона. Это была первая мысль. Потому что мгновением позже я понял, что она неосуществима. Дверь была без ручки.
          – Она не откроется, - понял я. – Наверное, намертво заделана. Да и вагон какой-то странный, явно не пассажирский. Теперь я окончательно понял, почему парень, бежавший впереди меня, заскочил в следующий вагон.
          – Вряд ли он меня видел, – подумал я. – Интересно, когда меня хватятся.
          Я посмотрел вдоль поезда: не выглядывает ли кто из окон, но никого не увидел.
          Меня обдувал теплый воздух.
          – Это хорошо, – подумал я. – Не замерзну. Вот когда я висел на трамвае зимой, да еще проезжая по Литейному мосту, руки коченели, и пару раз положение мне казалось настолько невыносимым, что я боялся, что рука, почти потерявшая чувствительность, отпустит поручень. Здесь такой опасности не было. Но было другое. Я не знал, сколько времени мне предстоит висеть. Там-то перегоны между остановками были достаточно короткими. Здесь была полная неизвестность.
          Прошло полчаса, и я увидел, что из окна нашего вагона мне машут руками.
          – Значит, увидели, – подумал я. – Уже хорошо. А вдруг можно пройти по поезду до моего тамбура и открыть дверь?
          И действительно, минут через десять в застекленной части двери я увидел чью-то голову. Человек делал мне какие-то знаки. Я понял, что дверь открыть невозможно.
          Правая рука, державшаяся за ручку начала неметь. Я взялся за поручень другой рукой, а первую с трудом выпростал из-под второй. Она начала медленно отходить. Правая нога тоже устала, но сменить ее было невозможно – левую ногу даже временно поставить было некуда. Повисеть какое-то мгновение на одной руке, чтобы сменить ноги, у меня не получалось, хотя я пару раз попробовал.
          – Вот если бы на двух руках можно было бы повисеть, я бы сменил.
          Альпинистского опыта и навыков у меня не было, да и атлетом я не был. Единственно, что мне удалось сделать, это поставить носок левой ноги на правую и чуть-чуть перенести тяжесть на левую ногу. Но долго так стоять было невозможно. Я решил, что буду это делать время от времени.
          Стемнело. Но холоднее не стало, – меня по-прежнему обдувал теплый ветер. Поезд все ехал и ехал. Вот уже начала деревенеть и левая рука, и снова я сменил руки. Мелькнула мысль:
          – Они не догадываются, КАК я здесь вишу. Думают, что полноценная подножка и поручни. Если бы знали, наверное, сорвали бы стоп-кран.
          Поезд всё мчался и мчался.
          – Когда мы ехали в Болгарию, поезд так быстро не ехал, – мелькнула мысль. Впрочем, мне все-равно, – быстро ли он едет или медленно. Но почему такой длинный перегон? По дороге туда, мы останавливались каждый час, а теперь едем и едем… И когда это всё кончится?
          Но на самом деле, всё когда-либо кончается. Поезд остановился на какой-то станции. Ко мне бежали люди. Я медленно отцепился, и стоял, покачиваясь. Сил двигаться у меня не было. Я посмотрел на часы, – я провисел чуть более двух часов.
          Меня подхватили под руки, а увидев, как я висел, разахались.
          Я сидел в вагоне, и вся группа столпилась вокруг. Кто-то налил мне в стакан 100 граммов, и я выпил. Никаких желаний у меня в это момент не было. Обрывки голосов доносились, как в тумане. Оказывается, они спорили, срывать стоп-кран или нет. Говорили с начальником поезда. Требовали вскрыть дверь вагона, чтобы поднять меня. Но, в конце концов, решили дождаться станции. Все же, если бы знали, каким образом я держусь, сорвали бы стоп-кран.
          Кто-то посчитал мое поведение героическим. Я так не считал, – у меня просто не было другого выхода. А жить хотелось. И я верил в себя, в свои силы. Поэтому и не паниковал.
          Кто-то сказал, что я не имел права отходить от своего вагона. Возник спор. Мне было все-равно. Пусть говорят, что хотят. Я лег и сразу заснул.
         Но мне даже присниться не могла картинка, которуя я недавно увидел в ЖЖ у drugoyкак висят паломники, возвращающиеся домой из пакистанского города Мултан.
      
   
          Весь следующий день мы прощались, обменивались адресами и телефонами. Мои партнеры по преферансу призвали меня доиграть пульку. И мы закончили эту игру, продолжавшуюся 24 дня. Каждый остался при своих. Я выиграл рубль с какой-то мелочью. И проигрыши были такого же порядка. И зачем я потратил столько времени?

Семиструнная гитара,
но не та, что была с нами в Болгарии

          Поезд остановился. И мы разошлись, кто куда. А гитару Александр Иванович отдал мне. На ней расписался он и три самые активные певуньи. Потом я подарил гитару Гале Калачевой, и она долго служила ей верой и правдой.

          В дальнейшей жизни я иногда встречался с Александром Ивановичем Леонтьевым, который впоследствии стал академиком, и его женой Олесей. А с Дмитрием Стефановичем Федирко мы встречались довольно часто. Когда я работал в Институте прикладной физики, он был главным инженером главка в нашем Министерстве машиностроения. Так что он был моим начальством. А вскоре я узнал, что его родной брат был Первым секретарем Красноярского крайкома КПСС. Дмитрий Стефанович никогда об этом не говорил, – он был очень скромным человеком.
 
 
в памяти и на память

          В рассказе о Болгарии нельзя не упомянуть про удивительный национальный колорит, в который я с головой окунулся. Он и славянский, немного похожий на то, что я видел в детстве в Ростове Великом, но много и незнакомого мне, оставшегося то ли от фракийцев, то ли от греков, то ли от древних тюрков-болгар, то ли от турок. Но преобладает, безусловно, славянское начало. Одежда, предметы домашней утвари, керамика, игрушки, предметы, созданные мастерами-искусниками, ювелирные изделия, – всё это красиво и неповторимо. В каждом городе – свое, особенное.
          Денег у каждого и
з нас было немного, но каждый привез из Болгарии сувениры. Я купил набор кофейных керамических чашечек с блюдцами, красиво расписанный радугой красок. Они остались в нашей ленинградской квартире на канале Грибоедова. В интернете я точно такой же не нашел, но вот похожие орнаменты.
          Отчетов я никому никаких не давал. Никто у меня ничего и не потребовал. Дома и друзьям я вкратце рассказал об этой поездке. Но, наверное, услышали это не только друзья, потому что через месяц появилась анонимка, извещавшая райком партии, что я непотребно вел себя во время туристической поездки в Болгарию – во время танца вывихнул ногу девушке из дружеской нам страны – Германской демократической республики.
          А меня в памяти на всю жизнь осталась Болгария, с ее удивительной историей и незабываемыми ландшафтами. Остались в памяти горы и долины, ласковое море и золотистый мягкий песок «Солнечного берега». Осталась скрипка старого еврея в таверне. Запомнился перрон вокзала в Кишиневе, где нас ждал пухлый и плешивый, добрый человек с гитарой, испытание воли на подножке поезда, прощание с Марией в Софии и многое другое, что я не написал …
          И остался на всю жизнь вопрос: как же все-таки сложились современные народы в Европе, которые воевали друг с другом весь известный нам исторический промежуток времени в три тысячи лет, но так и не истребили своих соседей-врагов, хотя именно к этому они и стремились.
          И только теперь, через полвека, уже в другом столетии картинка начала для меня проясняться. И теперь, встречая немца, я не уверен, что он не славянин, а, слыша, как кричат националисты «Россия для русских!», я думаю, что в жилах большей части тех, кто орет, течет кровь татар, аваров, финнов, половцев и других, бог весть каких народов, живших когда-то рядом, если не вместе. 
          Поэтому, говоря о национальности, можно говорить только о принадлежности к стране, где ты родился или живешь, чью культуру впитал и стал ее носителем. Но пока я жил в Советском Союзе, я был евреем и, приезжая туда снова становлюсь евреем. Когда же я стал жить в США, стал для американцев русским, потому, что приехал в Америку из России, для всех остальных я стал американцем, потому что теперь я для них из Америки.  
          Странно, но сегодня, прожив в Америке 20 лет, я ощущаю себя и тем, и другим, и третьим.

 
   некоторые мысли, навеянные поездкой в Болгарию
 
 
          Помнится, почему-то именно в Тырново я впервые задумался над тем, как велико значение христианства в национальном сознании болгар. Пятьсот лет под турецким игом, когда христианство искоренялось огнем и мечом, не привело к омусульманиванию населения. Пусть кто-то и принимал ислам, но большинство сохранило свою религию. И духовными пастырями были священники. И утешение люди находили в церкви. И продолжали строить храмы, расписывать их стены, писать иконы, изготавливать узорчатые деревянные кресты и иконостасы.
          Но больше всего меня поразило то, что болгары берегут свои церкви. И невольно я проводил аналогии с жизнью в Советском союзе. Меня и моих сверстников воспитывали законченными атеистами. «Религия – опиум для народа». Церкви сносились. Оставшиеся использовались не для молитв и богослужения, а под склады и всякие другие нужды.
          В крупных городах были оставлены для бабушек редкие церковные здания. Я видел одну такую недалеко от нас, и в пасху там была толпа людей. И синагога в Ленинграде была оставлена только одна. 
          В Болгарии же гордились своими храмами. Рассказывали, в память какого события они были поставлены. Рассказывали об архитектуре. Показывали замечательные фрески. Говорили об основателях. Восстанавливали разрушенные. Относились как к народным святыням.
          Своим героям и героям освободителям ставили памятники, сохраняли их имена в названиях улиц. Создавали музеи. В память о погибших строили церкви, часовни и мавзолеи.
          И я понял, что болгары – народ, который не забыл, что сотни лет боролся с угнетателями, во имя свободы. И символом этой свободы была возможность хранить свою веру, чтить своих святых.
          Но с тем же тщанием болгары сохраняли следы древности на своей земле, пусть даже это были не их предки.
          Мне всё это дало обильную пищу для раздумий. И я позавидовал болгарам, потому что решил для себя, что, поступая так, правы именно они.
          Я остался при своем мнении, что все религии созданы людьми, присвоившими себе право трактовать, что угодно богу и как ему служить. И что это служение может переходить в ненавистный мне фанатизм. Но я именно тогда стал понимать, что многим людям необходима как вера в бога, так и участие пастыря, молитва, ритуал богослужения. Они необходимы, чтобы жить и выжить. И чтобы выразить себя тоже.
          И тогда у меня впервые мелькнула мысль, какой огромный пласт культуры выбрасывается советской властью вместе с религией.
          И я понял, что и в этом вопросе я не могу принять точку зрения коммунизма на религию.
  Продолжение следует