?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: наука

Оригинал взят у stroler в Первый в истории Академгородка флешмоб
Молодые учёные в новосибирском Академгородке провели флешмоб против реформы РАН

Вчера, 1 июля, в Академгородке можно было наблюдать необычную картину. Почти полтора часа, с 17:10 до 18:30 вдоль проспекта Лаврентьева – от Ржанова до Кутателадзе – на велосипедных дорожках стояли люди в белых халатах. Инициатором флэш-моба против реформы РАН выступил Совет научной молодежи, оповестивший аспирантов и младших научных сотрудников о готовящейся акции при помощи социальных сетей.





Глава Академгородок, 1967: Пост 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15.



Начало книги см. главы:
Академгородок, 1959 (посты
1- 20),

Академгородок, 1960 (посты 1- 12),
Академгородок, 1961 (посты
1- 29),
Академгородок,
1962 (посты 1- 19),
Академгородок, 1963 (посты
1- 29),
Академгородок, 1964 (посты
1- 42),
Академгородок, 1965 (посты
1 - 62).
Академгородок, 1966 (посты 1 - 51).



Кафе-клуб «Под интегралом»

Безусловно, кафе-клуб «Под интегралом» оказался тогда на самом острие и общественного внимания и привлёк пристальное внимание партийных органов.

И на самом деле, его мини общество всё более политизировалось, причём процесс этот развивался довольно стремительно.

Интеграл в феврале провёл межклубную конференцию, посвящённую своему трёхлетию. Интеграл уже сумел добиться интеграции многих клубов Академгородка. Многие клубы получили возможность проводить свои заседания в «знаменателе» здания Интеграла. А их руководители становились «министрами» в правительстве Интеграла. Были выработаны и некие общие правила, совершенно не обременительные для клубов, ничем их не ущемляющие. Так что, все были довольны. Теперь Интеграл вышел на всесоюзную арену.
Интеграл-общий вид зала

           На фотографии Володи Давыдова общий вид зала кафе-клуба "Под интегралом" . Некоторые лица узнаваемы.    

Анатолий Бурштейн так пишет об этом:

«На торжества по случаю трехлетнего юбилея «Интеграла» прибыли представители клубов 25 городов, от Риги до Владивостока, После двухдневного семинара, угорев от общения и взаимопонимания, все поддались искушению обратиться в ЦК ВЛКСМ и идеологический отдел ЦК КПСС с нашими выводами и предложениями. Мы констатировали тогда безнадежное прозябание богатых профсоюзных клубов и повсеместный успех самодеятельных объединений по интересам. Мы настаивали на признании за ними права на полное внутреннее самоуправление, на осуждении мелочной опеки и репертуарного контроля со стороны приютивших их организаций».

Это было как раз то, что ОКП предоставил кафе-клубу «Под интегралом». Финансирование без мелочной опеки. Самоуправление без контроля сверху. Помощь без всяких условий. В самом интеграле тогда было много людей, уповающих на реформу комсомола сверху. Кое-что было известно (только из «вражеских голосов» или от учёных, посетивших Чехословакию) о клубном движении в Чехословакии. Замечу между строк, что это движение развилось еще в то время, когда первым секретарем ЦК компартии Чехословакии был Новотный. Дубчек сменил его на этом посту только в январе 1968 г. И «пражской весной назван впоследствии именно период правления Дубчека с января по август 1968 г.

Возвращаясь к тому, что сумела сделать еще в 1967 г. чехословацкая молодежь, повторю, что они явились примером для тех, кто стремился к переменам. Многие хотели сделать то же самое, что и чехословацкая молодежь, но только в рамках комсомола. Они хотели, чтобы в комсомоле можно было вслух выражать любые мысли, чтобы комсомол был свободен от влияния коммунистической партии. Примерно это и было фактически предложено в письме участников конференции:

«Кредит доверия к вышестоящим органам еще не был исчерпан в том далеком 1966 г. [и в первой половине 1967 г. тоже. МК] – пишет Анатолий Бурштейн, – еще не поздно было употребить его во благо. Лишь самые дальновидные не обольщались тогда насчет реакции на наши предложения. Ее попросту не последовало. Дело в том, что как раз в эту пору клубное движение в Чехословакии фактически вытеснило с политической сцены тамошний комсомол. Естественно, мы об этом знать не знали и намерений таких не имели».

Ну, положим, я знал. И, разумеется, не из газет и телевидения. Об этом там помалкивали. Подробностей не знал, но общая ситуация была мне известна. Думаю, что знали и многие молодые люди того времени. И, может быть, больше меня, поскольку не эти вопросы были содержанием моей деятельности. Слухи об актах свободомыслия в Чехословакии были распространены достаточно широко. Как, впрочем, чуть позже и о событиях в Польше.

А теперь о дальновидных. Да, были среди нас и дальновидные. К ним с некоторой натяжкой можно было отнести и меня (хоть это по нынешним временам меня и не красит), поскольку мои родители, члены партии с начала 30-х, заклинали меня никогда не говорить лишнего, не рассказывать политических анекдотов и, вообще, не высовываться. Я, признаться, хоть и прислушался к ним, но не очень строго следовал их советам: и высказывался порой, и политические анекдоты рассказывал и постоянно «высовывался». Но делал всё достаточно осмотрительно. Если и говорил чего лишнего, то предварительно внимательно смотрел, а кто меня слушает, если рассказывал политический анекдот, то только в компании друзей. Третью их заповедь я не выполнял никогда, за что и бывал нещадно бит, притом не один раз.

Были в Академгородке и люди, которые прошли сталинские лагеря и «шарашки». Профессор Юлий Борисович Румер хлебнул это сполна в своей жизни. И он не верил, что система со времён Сталина изменилась, призывая нас к осторожности. И он был прав: система запоминала всё, что мы делали. Запоминала, чтобы потом при подходящих условиях припомнить.

Интеграл же высовывался и подставлялся всё время. Вот, что пишет о дискуссиях в клубе А.И. Бурштейн. Я мог бы просто отослать читателя к его «Реквиему»    (http://www.ihst.ru/projects/sohist/memory/burstein.htm), но ради последовательности изложения всё же приведу здесь не очень обширную цитату из него (на 5 небольших абзацев):

«… Мы приглашали к барьеру известных экономистов и директоров крупнейших новосибирских заводов.

Теории Мальтуса противопоставлял свои взгляды социолог Переведенцев, усматривающий грозную опасность в падении рождаемости в СССР.

Сохранилась стенограмма дискуссии «О нравственном вакууме», которую вел академик А.Д. Александров. «Критерии оценки научной зрелости ученого», «К чему эмансипация?», «Каким быть законодательству?», «Как совладать с информацией?» — всего не перечесть.

Дискуссии превратились в живой социологический эксперимент на глазах у публики, дававший сиюминутный срез общественного мнения.

Выбор темы и двух-трех затравочных выступлений, задающих тон дискуссии, оставался за мной. Остальное было в руках ведущего, который обязан был выдерживать умеренный курс, даже если его сильно сносило влево. Он должен был умело вести полемику, возвращая ее к предмету спора и в рамки возможного. Но то, что считалось возможным «Под интегралом», почти не оставляло места для невозможного. А издали казалось, что его и вовсе нет».

Об одной из таких дискуссий – «О близнецах», – подробно рассказано в «Реквиеме». Дискуссия была проведена в клубе в связи с «грубой и невежественной травлей» (была инспирирована статья в газете «Известия») молодого биолога мэнээса Миши Голубовского (тогда у него ещё не было степеней и званий; впоследствии доктор биологических наук).
Golubovsky Michael 2011 июнь Санта-Клара фото-Галина Курляндчик
          На фото Галины Курляндчик Михаил Давидович Голубовский выступает в клубе Терра Нова в Санта Клара в июне 2011 г.

          Я советую моему читателю сразу прочесть об этом в "Реквиеме". История эта весьма поучительна. Она характеризует не только обстановку в клубе, но и позицию директора Института Цитологии и генетики, где работал Голубовский, и общую обстановку в Академгородке. По результатам дискуссии была подготовлена р
азвернутая публикацию в журнале «Радио и Телевидение», за статью в котором и травили Голубовского, «… с цитатами из стенограммы дискуссии». И далее: «В последние дни я был просто истерзан постоянными звонками академика Д.К. Беляева — борец за генетику бил отбой во все колокола». И уже в гранках эту статью «…отказались подписать все до единого выступавшие профессора и доктора наук, сами страдавшие и лишь случайно пережившие пору гонений на генетику. Свободомыслящие и даже бравирующие этим, все они тихо сдались, не выдержав нажима директора своего института [в те годы директор Института цитологии и генетики СО АН Дмитрий Константинович Беляев был член-корреспондентом, академиком он стал в 1972 году. МК]. По немудреной его логике выходило, что самое лучшее — это упрятать голову в науку и заниматься ею, пока дают, памятуя о худшем», – заключает А.И. Бурштейн. Можете не сомневаться, что в выкручивании рук упоминавшимся профессорам и докторам наук принимал участие второй секретарь райкома партии Р.Г. Яновский. Он впоследствии (1978) защитил докторскую диссертацию на тему «Формирование личности ученого в условиях социализма» и стал доктором философских наук.

За дискуссиями внимательно следили идеологические работники обкома и горкома, на них постоянно можно было видеть ученых-«общественников», преподавателей общественных дисциплин и секретарей Советского райкома КПСС Можина и Яновского. Иногда Яновский выступал и пытался направить обсуждение в приемлемые рамки. В курсе было и КГБ, поскольку среди постоянных посетителей этих мероприятий были и те, кто сотрудничал с КГБ – «стукачи». Впоследствии (в 2011 году) мне стало известно, что у них были полные записи дискуссий: как оказалось «стукачом» был министр радио Интеграла Ильин. Дискуссии постоянно обсуждались на заседаниях идеологических комиссий, где имелись записи выступлений всех участников.

А.И. Бурштейн прекрасно понимал, что нельзя выходить из приемлемых рамок, но сдержать пыл молодёжи было невозможно.

До поры, до времени власти мирились с этими дискуссиями, где проявлялось настоящее свободомыслие, а членам клуба казалось, что так будет всегда. Однако взрывчатый материал накапливался, и когда-то всё это должно было взорваться.

Можно с уверенностью сказать, что на кафе-клуб «Под интегралом было обращено серьёзное внимание «на самом верху», как на заразу, проникшую в страну из Чехословакии тогда, когда им было послано письмо в Идеологический отдел ЦК КПСС. Писать письма в Идеологический отдел ЦК с предложением реформ было всегда опасно. Разумеется, этот отдел запросил у Новосибирского обкома справку об Интеграле, и можно представить себе, что было написано в этой справке.

И вот, именно тогда, когда клуб привлек к себе внимание, именно с этого момента, когда В.В. Воеводского уже не было в живых (он скончался 20 февраля 1967 г. в возрасте 49 лет), а М.С. Качан был отстранён от руководства ОКП, когда людей, которые могли бы хоть чуть-чуть сдержать его бьющую через край активность. кабинет министров клуба посчитал, что ему дозволено больше, чем позволено. Очутившись в это ситуации, президент клуба А.И. Бурштейн не сумел справиться с шапкозакидательскими настроениями среди своих помощников. Всё, что так тщательно вуалировалось, оказалось на поверхности. Власти сменили свой взгляд на клуб, как на собрание подозрительных личностей, на иной взгляд: клуб стал собранием враждебных личностей. М теперь партийные власти уверовали в необходимость его ликвидации.

До апреля 1967 года это еще внешне не проявилось, поэтому особой тревоги и не вызывало. Интеграл пока, по крайней мере, внешне, функционировал нормально.

В марте Интеграл провел выборы мисс Интеграл. Это был опять праздник. Конкурсантки одна за другой выполняли сложные задания. Чтобы получить это звание, мало было иметь смазливое личико и красивые ноги, нужно было ещё и продемонстрировать ум и находчивость. Мисс интегралом стала Рита Гинзбург, сотрудница ЛЭМИ (лаборатории экономико-математических исследований).
1967 03 Рита Гинзбург мисс Интеграл
        Некоторые сегодня пишут, что выборы мисс Интеграл были проведены в 1967 году впервые. Это неверно. Первая мисс Интеграл – это … Гера Безносов. Он завоевал это звание, переодевшись в женский наряд ещё в 1965 г.

Всё, по сути, решилось после апрельской дискуссии «О социальной вялости интеллигенции», проведенной в клубе. О ней подробно написано в «Реквиеме» А.И. Бурштейна. И я согласен с его выводом, что этой акцией, кафе-клуб «Под интегралом» просто подставил себя под удар.

Кто бы и как не расценивал эту дискуссию впоследствии, она оказала огромное влияние на ее участников и вызвала в Академгородке большой резонанс. А, может быть, и не только в Академгородке.

Интеграл этой дискуссией занял место ведущего игрока в пробуждении интеллигенции от спячки. Веревка от колокола была в их руках. Они пытались раскачать колокол, чтобы вызвать колокольный звон, но раскачать колокол так, чтобы он коснулся языка, пока ещё было невозможно. А без колокольного звона, о каком пробуждении интеллигенции можно было говорить?

Деятельность Интеграла продолжалась, хотя участь его была решена. Теперь уже обсуждался вопрос о прекращении его деятельности. Сделать это собирались по-тихому.

В мае Интеграл организовал выступление театра МГУ "Наш дом". Гостями были Марк Розовский и Семен Фарада. На финансирование этих дорогостоящих гастролей у Дома Культуры денег нехватило. Возможно, это был первый случай, когда Интеграл получил дополнительное финансирование от Советского Райкома комсомола. У райкома от договоров «Факела» появились «бешеные» деньги, о которых он никогда и мечтать не мог, и он легко раздавал их направо и налево. Но финансирование гастролей театра НГУ было, на мой взгляд, правильным шагом.

А в июне началось наступление на Интеграл. Но это стало возможным после одного печального события.

Продолжение следует



Глава Академгородок, 1967: Пост 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14.



Начало книги см. главы:
Академгородок, 1959 (посты
1- 20),

Академгородок, 1960 (посты 1- 12),
Академгородок, 1961 (посты
1- 29),
Академгородок,
1962 (посты 1- 19),
Академгородок, 1963 (посты
1- 29),
Академгородок, 1964 (посты
1- 42),
Академгородок, 1965 (посты
1 - 62).
Академгородок, 1966 (посты 1 - 51).



какое-то время всё шло по инерции

 

Отряд не заметил потери бойца

И «Яблочко»-песню допел до конца.

Лишь по небу тихо сползла погодя

На бархат заката слезинка дождя...

 

Михаил Светлов «Гренада»

 

Внешне всё в Академгородке было, как и прежде. Общественная жизнь кипела и бурлила. Только я принимал в ней теперь минимальное участие. Однако вся система была настроена на устойчивую работу, поскольку каждый клуб, каждый кружок, каждый руководитель привыкли решать вопросы самостоятельно и действовать, опираясь на свой собственный коллектив. Это относилось и к таким крупным коллективам, как Дом культуры «Академия», объединенный с Домом учёных и даже к их структурным подразделениям, таким, как детский сектор ДК, киноклуб «Сигма», кафе-клуб «Под интегралом», картинная галерея, Детская музыкальная школа, детская художественная школа, клуб юных техников, станция юных натуралистов. Это относилось и к Управлению спортом, Дому физкультуры, водноспортивной базе, спортивным секциям – взрослым и детским.

У каждого был руководитель, действовавший в пределах своей компетенции. Они знали, что обращаться с просьбами в ОКП следует только тогда, когда возникли непредвиденные трудности и необходимо произвести какие-либо изменения или когда возникли новые идеи, реализовать которые они сами не могут.

У каждого был свой финансовый план и штатное расписание, обеспечивавшие деятельность. Конечно, всем и всегда хотелось большего, но, как известно, лучшее – враг хорошего. И иногда приходилось умерять аппетиты.

Коt-кто из них попытался прийти со своими вопросами к новому председателю ОКП Алексею Андреевичу Жирнову. Он их внимательно выслушивал, но ничего не решал. И Трофимович, новый первый заместитель председателя, тоже только выслушивал. И тоже не решал никакие вопросы. И своих идей у них не было. Но обычные вопросы шли своим чередом. Комиссии работали. Путевки выдавались. Месткомы институтов свои вопросы решали. Членские взносы собирались, отчисления от них профсоюзный счет пополняли. Зарплату освобожденным работникам исправно платили. Президиум заседал. Снова появились в повестке его дня вопросы социалистического соревнования коллективов институтов и снова всерьёз стали говорить о помощи профсоюзов администрации «в налаживании научной работы».

Как-то в Дом учёных в воскресенье зашел Гарик Платонов. Посидел рядом со мной. Послушал, как я разговариваю с людьми, как они делятся со мной своими горестями и радостями, как мечтаем мы вместе о чём-то, что хотелось бы сделать и как потом из идей начинает прорисовываться нечто реальное, что можно сделать уже сейчас. Посидел Гарик, дождался, пока все уйдут, и сказал мне тихо:

– Не нравится мне работать сейчас в ОКП. Стало как-то тихо и очень формально. И нет уже той толпы, которая всегда была раньше. И жалуются люди на то, что никакие реальные вопросы не решаются. И уже пошли разговоры, что с профсоюзом ничего серьёзного не решить. И вижу я как моё новое начальство, действительно, не решает вопросы, а уходит от их решения. Не решает даже то, что решить легко.

– А, может быть, они ещё просто не вошли в курс дела?

– Они и не войдут. Они просто избегают трудных вопросов. Уходят от их решения. А сколько пустых разговоров?

– Поговорить мне с Жирновым?

Гарик внимательно посмотрел на меня.

– Жирнов редко заходит в Объединенный комитет профсоюза. Он приходит на заседания Президиума ОКП и в часы приёма. Всем теперь заправляет Трофимович. А он человек старой закваски. Ему лишь бы было тихо и спокойно. Не советую тебе вмешиваться ни в какие дела. Осекут. Только нарвёшься на неприятности.

– Но ты-то в курсе всех вопросов! Мог бы и подсказать.

– Я пытался. Меня выслушивают, но делают по-своему. Да еще и говорят: «Ты больше этим не занимайся. Я этот вопрос беру на себя».  А, на самом деле, он берет вопрос на себя, чтобы спустить его на тормозах. Зато бумажек мы теперь пишем в десять раз больше, чем раньше. Такой профсоюз не по мне.

Я, как мог, успокоил его. Но у меня самого кошки скребли на душе. Быстрая потеря авторитета Объединённым комитетом профсоюза СОАН меня вовсе не радовала. Но что я мог сделать в этой ситуации?

Я понимал, что какое-то время всё будет идти по инерции, но маховик, который мы раскрутили, будет постепенно замедляться. Всё же я думал, что остановить его или, не дай бог, повернуть вспять будет сложно. Слишком много людей пробудилось к активной жизни за последние годы. Они не дадут разрушить созданное нами, не позволят снизить уровень общественной активности.

А вот культурная жизнь в Академгородке как будто пока шло нормально. Большой зал Дома учёных не пустовал. Клубы и кружки работали, как прежде.

Я вновь и вновь перебирал наиболее значимые события в Академгородке с начала этого года – работу клубов, театра-студии, лекционную деятельность, концерты, встречи с видными деятелями науки и искусства. Пока что не было никаких сбоев, никаких претензий ни с чьей стороны. Культурная республика СО АН жила своей, очень интересной жизнью. Но я знал, что не всё в нашем мире было спокойно. Велись какие-то подспудные разговоры о возмутительной деятельности Интеграла. О том, что в дискуссиях звучат антисоветские высказывания. О том, что там разрешено распивать спиртные напитки. Что в Интеграле чрезмерно свободные нравы. Что там культивируется «преклонение перед Западом». Что пора прикрывать «эту лавочку». Причем об этом говорили не только между собой. С такими речами выступали на партийных собраниях. Об этом писали письма-доносы в Советский райком КПСС, горком и Обком партии. В выступлениях и письмах требовали взять Интеграл под контроль, по крайней мере, поставить под контроль Райкому ВЛКСМ. Более ортодоксальные коммунисты требовали «прикрыть этот рассадник антисоветчины». Знаю я об этом не понаслышке. Некоторые, встречаясь со мной, высказывали своё возмущение «сборищами» в Интеграле. Я пытался объяснить каждому, кто приходил ко мне с этими вопросами, что никакого разврата там нет. Что на всех дискуссиях обязательно присутствуют преподаватели общественных дисциплин, что там часто бывают крупные ученые, и ни те, ни другие не имеют серьёзных претензий к деятельности Интеграла. Одним из аргументов, которые я приводил, было то, что молодёжь где-то должна иметь возможность открыто обсуждать наши недостатки, что критика их поможет нам всем их преодолеть, что и является залогом успешного развития нашего советского общества. Вряд ли мне удалось успокоить всех, с кем мне довелось тогда говорить. Очень может быть, что после разговоров со мной, они включали в свои подмётные письма и мою фамилию.

Так что, спокойствия в нашем городковском обществе отнюдь не было.

Продолжение следует





Глава Академгородок, 1967: Пост 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10.



Начало книги см. главы:
Академгородок, 1959 (посты
1- 20),

Академгородок, 1960 (посты 1- 12),
Академгородок, 1961 (посты
1- 29),
Академгородок,
1962 (посты 1- 19),
Академгородок, 1963 (посты
1- 29),
Академгородок, 1964 (посты
1- 42),
Академгородок, 1965 (посты
1 - 62).
Академгородок, 1966 (посты 1 - 51).



Задачи и проблемы ГКБП

 

Первый день работы я провёл в беседах с Мининым. Он мне подробно рассказал, ради чего было создано ГКБП. Оказалось, что оно принадлежит Министерству оборонной промышленности (министром тогда был Сергей Алексеевич Зверев), подчиняясь непосредственно его 6-му главному управлению (его начальником был Дмитрий Павлович Медведев). У этих Главных управлений названий не было, но его научно-исследовательские институты и конструкторские бюро разрабатывали, а заводы изготавливали снаряды, мины, бомбы, некоторые виды ракет, а также все их элементы, включая пороха и взрывчатые вещества, взрыватели, капсюли и детонаторы.

Минин сказал мне, что ГКБП было создано для того, чтобы разрабатывать снаряды, ракеты и ещё кое-что. В СКБ завода «Сибсельмаш» были разработаны 82 мм реактивные снаряды радиолокационных и тепловых помех для защиты самолётов от ракет с системами радиолокационного и инфракрасного самонаведения. Они теперь изготавливаются на заводах министерства, но при его производстве иногда возникают вопросы к разработчикам, и именно наши конструкторы ответственны за решение возникающих проблем. Этим занимаются два конструкторских отдела. №1 – под руководством Геннадия Андреевича Созинова. №2 – под руководством Евгения Кузьмича Юровского. Лев Борисович Альперин был там руководителем этих разработок. Для запуска реактивных снарядов была создана 16-ствольная реактивная установка. Это уже не наша разработка, но разработчики её, естественно, контактируют с нами. Размеры реактивного снаряда и пусковых труб должны коррелировать между собой. Кстати, весь этот комплекс создан для Военно-морского флота. Установками ждя запуска предполагается оснастить корабль нового типа, который сейчас изготавливается – крейсер-вертолётоносец. Поэтому заказчиком, финансирующим разработки, выступает Главный штаб Военно-морского флота.

– Тебе придётся с ними познакомиться, – сказал Минин

– А здесь, в Академгородке, эти вопросы курирует Мигиренко? – спросил я.

– Нет, Морская физическая секция работает только при академии наук.

Минин объяснил мне, что есть научно-исследовательский институт ВМФ, который занимается вопросами самого снаряда, и есть другой НИИ, который разрабатывает стратегию защиты и вопросы, связанные с защитой от головок самонаведения. С ними и было согласовано Техническое задание на разработку. Эти же институты участвовали в приёмке разработанных изделий.

– Они довольно часто наведываются к нам, – сказал Минин. – Ты увидишь их. Но скоро у нас появится и постоянный военпред, который будет участвовать в военной приёмке. Тебе следует изучить, что это такое.

Затем Минин рассказал мне о научной части этих проектов.

– В этих реактивных снарядах, – сказал он, – кроме конструкторской части, есть и научная. У одного типа реактивного снаряда на траектории полёта выстреливаются с помощью пиропатрона диполи, и они создают радиолокационное облако в определённом диапазоне длин волн. Т.е. возникает радиолокационная заметность, сильнее, чем у самолёта, который необходимо уберечь от атакующей ракеты. Вражеская ракета с головкой самонаведения бросает прежнюю радиолокационную цель – самолёт – и нацеливается на ложную цель. Поэтому такие системы названы «Уводящими ложными целями». Другое их название – «реактивные снаряды радиолокационных пассивных помех». Всеми научными вопросами в этой области руководит научно-исследовательская лаборатория №2. Заведующий этой лабораторией Аркадий Иосифович Елькинд.

Минин рассказал также, что у реактивных снарядов другого типа на траектории выстреливается контейнер, в котором уложен и парашют, и факел. Парашют распускается, а факел загорается и медленно спускается на парашюте. Этим конструкторским отделом руководит Евгений Кузьмич Юровский. Они разрабатывают реактивный снаряд такого же калибра, но этот снаряд создаёт тепловую ложную цель, поскольку горящий факел имитирует тепловое поле сопел двигателя самолёта. Оно так же, как и в первом случае, должно отвлечь систему самонаведения атакующей ракеты, если её головка самонаведения реагирует на инфракрасное излучение. Эта разработка ещё не закончена, испытания проведены далеко не все, хотя кое-какие испытания проводились.

Наша задача сначала предложить новые методы защиты объектов. Этим и занималась моя лаборатория в Институте гидродинамики. Соединение науки и конструкторской разработки – и есть главная цель создания нашего ГКБП.

– Твоя сфера компетенции по первому типу снаряда – технология массового производства и помощь заводу. Я уже упомянул, что вопросы возникают постоянно, и конструкторы-разработчики их решают, но большая часть вопросов адресована технологам, которых у нас пока нет. Технологическую службу тебе придётся создавать заново. Причём вопрос этот весьма срочный. Технологи были нужны нам уже вчера.

А вот по второму типу снаряда работы ещё больше. Это изделие пока ещё даже не проверено на технологичность. Так что и здесь технологи крайне необходимы уже сегодня. Эти реактивные снаряды тоже входят в боекомплект крейсера-вертолётоносца.

– А научное обеспечение этих работ проводится? – спросил я.

– Безусловно. Этим занимается лаборатория №1. Её возглавляет мой ученик Федя Байбулатов. Он ещё не кандидат наук, но скоро защитится.

Конструкторский отдел №3 занимается специальными приборами. Пока ты не оформлен, как следует, на допуск к секретным работам, я тебе скажу только названия этих работ: «Карась» и «Лещ». Это не снаряды, а приборы. Но тоже ложные цели.

– Кроме того, – сказал Минин, – нам необходимы технологические лаборатории для создания перспективных технологий. Каких – подумай сам. Нужна и лаборатория прочности для конструкторов. Ты прочнист, – тебе и карты в руки.

– А зам. по общим вопросам есть?

– Мы приняли на эту должность молодого парнишку – Сорокина. Он строитель. Говорит много, но дела нет. За что ни возьмётся, всё проваливается.

– А какие планы по поводу строительства здания?

– Михаил Алексеевич обещает решить вопрос с нашим размещением, но пока ничего конкретного не говорит.

– Но министерство-то выделит деньги?

– Обещают. Но пока ещё даже проект не заказан.

– И с жильём для наших сотрудников полная неопределённость. И с местами в детские сады и ясли. Люди, устраиваясь на работу, интересуются этим, а что мы им можем сказать. Мне говорят: «Решайте вопросы в министерстве». Но там не понимают, что мы хотим, говорят» «У Вас есть Лаврентьев, с ним и решайте». В общем порочный круг. Тоже проблема, которой я прошу тебя заняться.

Проблема была непроста, но я знал пути её решения. Об этом я прямо и сказал Минину.

Так мы и проговорили весь первый день. Пару раз заходил Альперин. Потом мы с Мининым пошли в комнаты, где размещались обе лаборатории, и я познакомился с Елькиндом и Байбулатовым. Потом вместе с Альпериным зашли в конструкторские комнаты. Я познакомился с Созиновым, Юровским и начальником отдела №3 Львом Викторовичем Беликовым, тоже перешедшим с завода «Сибсельмаш».

Меня познакомили также с начальником планового отдела Тамарой Андреевной Макаренко и начальником отдела труда и заработной платы Эрой Андреевной Ганьшиной. Зашди мы и к Коробенко. У него было двое подчинённых: начальник 1 отдела и начальник отдела кадров – фамилия её была Зыкина, а вот, имя отчество я сейчас не помню уже. Но она тоже, как и Коробенко, работала раньше в Институте гидродинамики. В комнате Первого отдела стояли чемоданы с бумагами сотрудников и на полках стояли какие-то журналы и лежали папки.

Мне поставили стол в конце коридора за временной перегородкой, но что мне за ним делать, я пока не понимал. Я стал и.о. зам. главного инженера, но главного инженера в ГКБП не было. Не было ни главного технолога, ни главного механика, ни главного энергетика. Впрочем, последним двум тоже пока работы бы не нашлось.

Да, было над чем подумать. Невольно закралась мысль: «А правильно ли я сделал, что бросился сюда, очертя голову?»

 

Было уже часов восемь вечера, когда я ушёл с моей новой работы. Предполагалось, что домой. Но домой я попал не скоро. Сначала по дороге я зашёл в Объединённый комитет профсоюза, но там уже никого не было. Мне это показалось странным, мы обычно уходили оттуда позже. У нас постоянно толпились люди, а потом, когда они уходили, я ещё задерживался, чтобы подумать о завтрашнем дне и осмыслить самое важное из того, что случилось за день.

Потом я пошёл В дом учёных. Владимир Иванович Немировский был в своём кабинете.

– Совсем недавно разошлись ребята, – сказал он. – Мы обсуждали подготовку праздника Масленицы. Работы невпроворот. Сценарий готов, тут поработал Борис Половников. А оформление готовит Юра Кононенко. Артисты на все роли, вроде бы, подобраны. Костюмы готовим. Некоторые Институты горячо взялись за подготовку своих номеров. Обдумываем и аттракционы. Я уже разослал письма в ОРС «Сибакадемстроя» о торговых палатках и ассортименте продуктов. Договорился с Госконюшней о лошадях и тройках.

Я задал несколько вопросов. Впрочем, мы уже много раз обсуждали эту тему.
          А о моём уходе из ОКП и о моей новой работе не говорили совсем. Разговаривали так, как будто ничего не изменилось.

Продолжение следует




Глава Академгородок, 1967: Пост 1, 2, 3, 4.



Начало книги см. главы:
Академгородок, 1959 (посты
1- 20),

Академгородок, 1960 (посты 1- 12),
Академгородок, 1961 (посты
1- 29),
Академгородок,
1962 (посты 1- 19),
Академгородок, 1963 (посты
1- 29),
Академгородок, 1964 (посты
1- 42),
Академгородок, 1965 (посты
1 - 62).
Академгородок, 1966 (посты 1 - 51).



Уговаривают и угрожают

 

Я оттягивал, как мог этот момент. Мне и хотелось уже написать его и освободиться от воспоминаний, которые угнетали меня всю жизнь, и одновременно я боялся. Боялся того, что, когда я начну вспоминать все детали происшедшего, сердце моё разорвётся от горя.

Я не оговорился, то, что произошло, было горем для меня, потому что то, чем я жил последние несколько лет вросло в меня, стало мною самим, и оторвать меня от этого означало вырвать из меня душу и растерзать её. И это ощущение растерзанной, окровавленной души осталось во мне навсегда. Я и сейчас, принимаясь за изложение на бумаге событий двух дней марта 1966 года, внутренне плачу и весь дрожу от внутреннего холода.

Я пришёл на заседание бюро райкома КПСС солнечным мартовским утром. Было 7 марта. Предпраздничный день. Я быстро шёл по Морскому проспекту, и на душе было совсем нерадостно. Поднялся на второй этаж и зашёл в приёмную точно в 10 часов.

– Заходите, пожалуйста. Вас ждут, – сказала мне секретарша.

Я вошёл кабинет первого секретаря райкома. Это была угловая комната с двумя окнами. Одно выходило на Морской пр., другое было в торце здания, и из него был виден торец следующего дома. Стол заседаний бюро стоял вдоль стены. В его торце сидел Можин. Вдоль стола с двух сторон – члены бюро. Меня усадили в другой торец стола. У противоположной стены на стульях сидело несколько человек. Это были заведующие отделами райкома и его инструкторы. Впрочем, было несколько человек, которых я раньше не видел.

– Наверное, из горкома или обкома партии, – подумал я.

Но моё внимание привлекли не они, а те, кто сидел за столом заседаний.

– Яновский и Караваев. Это понятно. Мучной. Тоже понятно. Марчук. Да, он член бюро. А где же Ширшов?

Я внимательно посмотрел ещё раз на людей, сидевших за столом.

– Ширшова нет. Почему?

– Ага, и Белянин тут. Разве он член бюро? И всё?

На заседании присутствовали не все члены бюро райкома. Значит это не полноценное заседание. Эти люди пришли специально, чтобы говорить со мной. Ну, посмотрим.

А Можин тем временем встал и, широко улыбаясь, поздоровался со мной. Улыбки появились и на лицах остальных людей сидящих за столом. И каждый из них что-то сказал мне. Но не по очереди, а все сразу.

Наступило молчание, которое нарушил Можин. Вместо того, чтобы сказать, зачем меня пригласили в райком, он спросил, как мои успехи.

– Какие успехи? – подумал я. – Об успехах по работе в качестве Председателя профсоюзного комитета он слышал вчера на конференции. Значит, не об этом.

– Вы спрашиваете о моих успехах в научной работе? – поинтересовался я.

– Да-да, именно об этом.

Странно вызвали в райком, чтобы в присутствии всех поинтересоваться, как идёт моя научная работа.

Есть результаты, – сказал я,  но пока довольно скромные. Докладывался на семинаре Института теплофизики. Мою работу одобрили.

– А кто Ваш научный руководитель?

–Директор Института Самсон Семёнович Кутателадзе (он тогда не был ни академиком, ни член-корреспондентом).

Эта работа может стать Вашей кандидатской диссертацией?

– Возможно. Но если и станет, то нескоро. Ещё многое неясно. Нужно работать.

– Наверное, трудно совмещать научную работу с общественной?

– Вот они куда клонят, – подумал я и с невинным видом задал вопрос, что называется, на голубом глазу.

– А что, Вы предлагаете мне сосредоточиться на работе в профсоюзном комитете?

Напомню, что ещё в 1963, когда меня избирали Первым заместителем председателя ОКП, а это была должность освобождённого работника, я поставил условие: работа в профсоюзном комитете должна быть моим совместительством. Основная работа – младший научный сотрудник. Это же условие было поставлено мною вторично, когда в следующем году меня избирали Председателем ОКП. Поэтому моя основная работа теперь была в Институте Теплофизики СОАН. Меня не один раз упрекали профсоюзные и партийные деятели, что я «недорабатываю», отвлекаюсь на научную деятельность. Особенно сильно ставили мне это в вину в 1965 году, когда в связи с эпидемией дизентерии в пионерском лагере меня снимали с работы в Облсовпрофе, а потом пытались исключить из партии в Советском райкоме КПСС. Но это продолжалось недолго. Когда разобрались с виновниками, быстро восстановили в должности, а по партийной линии ограничились выговором, который дали «для порядка».

Мой вопрос вызвал некоторое замешательство, и я понял, что попал в точку. Они, наоборот, не хотели, чтобы я оставался председателем ОКП.

Теперь надо было высказываться по-существу.

Теперь слово взял Гурий Иванович Марчук. Он был член-корреспондентом, директором Вычислительного центра. Хоть был он в СОАН только с 1962 года, но быстро сумел показать себя, и на базе ВЦ института математики в 1964 году был создан самостоятельный Вычислительный центр (это было такое же научно-исследовательское учреждение, как институт), а Марчук стал его директором. Академик Лаврентьев видел в нём своего помощника и усиленно его продвигал. Марчук считал важным быть членом бюро пайкома КПСС, – это прибавляло ему веса.

– Михаил Самуилович, вы талантливый молодой учёный, – сказал Марчук. Вы можете добиться в науке больших успехов. Неужели Вам не хочется бросить эту утомительную и не приносящую радости общественную работу и сосредоточиться на научных исследованиях.

Он сказал это таким противным умильным голосом, что у меня невольно возникло отвращение и к нему, и к тому, что он сказал. К тоже я прекрасно понимал, что Марчуку наплевать на мои успехи в науке и на мою карьеру учёного.

– Нет, Гурий Иванович, – сказал я, у меня нет желания бросать работу в профсоюзном комитете. Мне хочется закончить начатое. Я считаю это очень важным. Что касается научных исследований, я все равно быстрее эту работу не сделаю, даже если буду заниматься ею 24 часа в сутки. Кроме того, смею Вас заверить, общественная работа меня не утомляет и приносит мне радость.

В этот момент я уже понимал, что люди, беседовавшие со мной, пришли сюда, чтобы вынудить меня добровольно отказаться от поста председателя ОКП.

– Какая же, всё-таки, причина, – подумал я. Можин, конечно, знает. Да и Марчук тоже знает. Интересно, сообщили ли они её остальным членам бюро. Тогда, может быть, кто-либо проговорится или хотя бы намекнёт.

Заговорил Белянин. Я питал к нему глубокое уважение. Объединённый комитет контактировал с ним постоянно. Он всегда был чуток и деловит. И на заседаниях Президиума СОАН он вёл себя очень достойно. Говорил прямо и не то, что от него хотели услышать, а то, что он считал нужным.

– Михаил Самуилович. Мне нравится, как Вы работаете, и у меня к Вам нет никаких претензий. Вы подняли авторитет Объединённого комитета на большую высоту, какой у него не было раньше, хоть его возглавляли доктора и член-корреспонденты, а Вы – младший научный сотрудник. Я бы с удовольствием работал с Вами и дальше. Вы каждое дело доводите до конца и во всё, что Вы делаете, Вы вкладываете душу. Но, послушайте меня. Кажется, пришло время оставить эту работу и заняться другим. У Вас всё впереди. Вы молодой человек, и, я верю, далеко пойдёте.

Он ещё что-то говорил, но это было уже не важно. Я зацепился за его первые и, вероятно, продуманные слова.

«Кажется, пришло время оставить эту работу…»

Белянин слов на ветер не бросает: « Пришло время…»

Значит, всё же кто-то распорядился. Так откуда всё же подул ветер – со стороны академика Лаврентьева или со стороны обкома КПСС. А, может быть, с обеих сторон?

Выступил Яновский. Он ещё недавно был аспирантом в Университете и жил в одном доме со мной. Он занимался философией, а не физико-математическими или техническими науками. Как-то очень быстро он стал сначала секретарём парткома НГУ, а затем и вторым секретарём райкома КПСС. Но даже поднимаясь по партийной лестнице, он постоянно мелькал в Доме Культуры, Киноклубе «Сигма», даже попросился в театр-студию Академгородка к Пономаренко, правда, туда его не взяли. Везде он представлялся свойским парнем, широко улыбался, заглядывая в лицо собеседнику. Задавал какой-нибудь вопрос, вроде советовался. Но видно было, что у него есть ответ, а тебя он спросил для какой-то другой цели. У меня всегда при его появлении звучал какой-то звоночек, призывавший к бдительности. Было в нём что-то такое, что не нравилось мне. Фальшь какая-то, что ли?

Вот и сейчас во мне зазвенел этот звоночек.

– Михаил Самуилович, Вы конечно понимаете, что мы не зря пригласили Вас на бюро. Видимо у нас есть некоторые соображения, которые побудили нас рассмотреть этот вопрос. Вы член партии, и решение партийного органа для Вас закон.

– А что уже есть решение бюро райкома? – поинтересовался я. – Или проект решения. Можно посмотреть?

– Решение бюро райкома будет одним, если Вы добровольно откажетесь от претензий на пост Председателя профсоюзного комитета, и совершенно другим, если Вы не скажете «Я согласен».

Уже запугивает, – подумал я, – но не испугался.

– Я привык обдумывать свои действия и хотел бы понять, почему мне не следует работать Председателем ОКП следующие два года. Вроде бы, я справлялся с работой. Никто никаких претензий ни на конференции, ни здесь мне не высказывал. Можете чётко объяснить мне, какими мотивами руководствуется бюро райкома, рекомендуя мне отказаться от работы в ОКП.

Можин встал и несколько раздражённо сказал:

Не указывайте нам, что нам делать. Объяснять Вам мотивы или не объяснять. Вам достаточно знать, что мы рекомендуем Вам не претендовать более на должность председателя профсоюзного комитета. Мы хотим, чтобы Вы снова занялись наукой.

– Всё подумал я. Никто ничего мне объяснять не будет. Бюро райкома выполняет чью-то команду. И я вряд ли узнаю, кто её отдал. Надо обдумать всё это ещё раз. И как следует.

– Я бы хотел подумать, сказал я. Это слишком неожиданно для меня. У меня голова кругом идёт.

– Хорошо, –неожиданно сказал Можин. – встретимся завтра здесь же в это же время.

– Послезавтра, – поправили его, – завтра Восьмое марта.

Да-да, послезавтра, – поправился Можин. И прошу Вас, поменьше разговоров и обсуждений. Это Вам на пользу не пойдёт. Лучше, если Вы вообще не будете говорить никому о сегодняшнем обсуждении. Понятно?

Я кивнул, встал и вышел из кабинета.

Продолжение следует

 




Глава Академгородок, 1967: Пост 1, 2, 3.



Начало книги см. главы:
Академгородок, 1959 (посты
1- 20),

Академгородок, 1960 (посты 1- 12),
Академгородок, 1961 (посты
1- 29),
Академгородок,
1962 (посты 1- 19),
Академгородок, 1963 (посты
1- 29),
Академгородок, 1964 (посты
1- 42),
Академгородок, 1965 (посты
1 - 62).
Академгородок, 1966 (посты 1 - 51).



Раздумья перед заседанием бюро райкома КПСС

 

Пожалуй, впервые в жизни я плохо спал ночью. Даже во сне в моей голове прокручивались какие-то картины событий, реальных и фантастических, которые стали известны райкому, что и явилось причиной моего вызова на бюро райкома.

Но никаких прегрешений я за собой не чувствовал.

– Может быть, где-то неосторожно высказался, – думал я.

Это вполне могло быть.

– Но где и когда?

– Откуда идёт? – был следующий вопрос, который я задавал себе. – От Обкома? Очень может быть. Я встречался с первым секретарём обкома Горячевым. Он иногда приходил на официальные мероприятия. Но никогда никаких разговоров с ним я не имел и никто никогда меня ему не представлял. Правда, иногда я ловил на себе его изучающий взгляд, и был этот взгляд недружелюбен. Слов обо мне или в мою сторону Горячев никогда не отпускал.

– Если моя кандидатура на должность Председателя с ним обсуждалась, он мог воспротивиться назначению. Тогда всё. Пиши, пропало.

Но моя должность не был номенклатурой Обкома партии. Она числилась за горкомом. Но они могли и перевести мою должность в обком… в прошлый раз меня ни Обком, ни горком КПСС не утверждали. Я утверждался на президиуме Областного Совета профсоюзов, но председатель Облсовпрофа мог заочно согласовывать меня в Горкоме или обкоме партии. Я хорошо знал, как строго следят партийные функционеры за кадрами, которые выдвигаются на руководящую работу в общественных организациях, да и в промышленности тоже.

А все же, может быть, какие-то нюансы в идеологической работе проскользнули. В докладе у меня ничего такого не было. Я никогда не произносил здравиц в честь партии или её вождей, никогда не провозглашал лозунгов, таких, как «Вперёд! К победе коммунизма!» Это некоторыми замечалось. Мне пару раз даже говорили об этом.

В разговорах со вторым секретарём райкома КПСС Р.Г. Яновским, а мы разговаривали довольно часто, иногда проскальзывала его озабоченность какими-нибудь острыми моментами в дискуссиях или выступлениями в программе «» и он говорил мне: «Вы там, это, поаккуратней». Я обычно на эту фразу никогда не отвечал, да и не уточнял, о чём он говорит. Мы никакой цензурой выступлений не занимались, даже не думали об этом. Наш художественный совет ДК «Академия», во главе которого стоял Поспелов, при просмотрах спектаклей никогда идеологических замечаний не делал. Он рассматривал только вопросы творческого характера.

– Может быть, что-то не так было в газете «За науку в Сибири»?

Её работу я курировал после того, как ликвидировали партком СОАН, и газета стала как бы непартийной - органом Президиума СОАН и Объединённого комитета профсоюза. Да нет. Мне бы сразу сказали, если бы был замечен хоть какой-нибудь ляп. Причём сказал бы не один человек, а несколько. Газету читают от корки до корки. Фельетоны Карема Раша, которые там появлялись на местные темы, не превосходили по остроте фельетонов, которыми мы зачитывались в «Литературной газете». Ну разве только чуть-чуть. Карем был крепким журналистом, и хорошо понимал, что можно, а за что немедленно разнесут в пух и прах.

Так что газету, как возможную причину вызова, я тоже отмёл.

Всё-таки было непохоже, что в моё дело вмешивались партийные органы. Мне бы кто-нибудь шепнул, потому что при утверждении мнение начальства знает много людей. Начальство само дела не ведёт, – на это у них есть инструкторы. А те обычно пробалтываются, желая показать свою значимость.

– Если не Горячев, то кто ещё? Обком профсоюза? Ну, нет. Он своего голоса не имеет. Будет поддерживать ту кандидатуру, какая угодна Сибирскому отделению АН. Значит руководство СОАН?

И вдруг мелькнула мысль:

– Антонов! Да-да, Антонов. Я не выполнил его просьбы организовать художнику Глазунову персональную выставку в Картинной галерее Дома учёных, и он затаил на меня зло. Он такой. И Лаврентьева настроит. Найдёт, что ему сказать плохого обо мне. Сам придумает и будет правдоподобно. А Михаил Алексеевич поверит. А, может быть, он наговорил про меня в райкоме от имени академика Лаврентьева. Вряд ли. Антонов – осторожный человек. И если он что-либо делает, – готовит основательно и тщательно. Я в этом убедился на заседаниях Президиума: после того, как Антонов стал зам. Главного учёного секретаря, все материалы к заседаниям были очень хорошо подготовлены.

Я вспомнил ещё один, совсем недавний эпизод.

Сибирское отделение АН готовилось к своему десятилетию. Отсчёт времени взяли с момента выхода Постановления правительства о создании СОАН. Поэтому считалось, что 10-летняя дата – середина 1967 года.

Готовиться к этому стали загодя. Один из важнейших вопросов – награждение орденами и медалями сотрудников СОАН. Обычно в ЦК устанавливалась квота – количество наград: столько-то Орденов Ленина, столько-то орденов Трудового Красного знамени, столько-то орденов Знак почёта и соответственно медалей за Трудовую доблесть и Трудовое отличие. Разрешили представить двоих и на звание Героя социалистического труда.

Мне, как Председателю профсоюзного комитета надлежало подписать эти списки. За несуществующий партком их подписывал Анатолий Илларионович Ширшов. В их составлении я не принимал никакого участия, и когда они попали ко мне на подпись, я их внимательно посмотрел и подумал над ними.

Я нашёл там и себя: меня представили к ордену Знак почёта.

Но что мне бросилось в глаза, так это то, что главный инженер УКСа Анатолий Сергеевич Ладинский представлен на орден Ленина. Мы считали его главным виновником всех трудностей, которые испытывали жители Академгородка в первые годы его существования. Я писал, что было даже принято решение о снятии его с работы «по требованию профсоюза». Правда, потом мы это решение отменили, хотя наше мнение о его ответственности не изменилось. И вдруг мы видим представление к ордену Ленина. Я ещё раз внимательно перечитал список. По большому счёту у меня были и другие замечания. Кого-то я бы представил на более значимую награду, кого-то на менее значимую.

Но поднимать шум по поводу списка я не собирался. В основном он составлялся по институтам в пределах выделенных им квот. Но дать орден Ленина Ладинскому?

Я поехал к Ширшову. Высказал свои претензии. Он поддержал меня, и мы попросили по телефону аудиенции у Михаила Алексеевича. Мы приехали в Институт гидродинамики. Говорил я. Михаил Алексеевич со своей неизменной указкой ходил по кабинету. Молчал. Что-то обдумывал. Потом сказал.

– Хорошо, мы посоветуемся.

Вечером того же дня Лаврентьев снова позвал нас к себе.

– Мы посоветовались, – сказал он, – и решили оставить всё, как есть.

Ширшов, не произнеся ни слова, взял ручку и подписал.

– Хорошо, Михаил Алексеевич, сказал я и тоже подписал списки. Мы хорошо знали, с кем советовался академик Лаврентьев. Его главным советчиком была его жена – Вера Евгеньевна. А Ладинский был её близким другом.

Мог ли сыграть какую-нибудь роль этот эпизод? Сам по себе, вряд ли. Но, наложившись на измышления Антонова по моей персоне, он мог усугубить ситуацию. Пусть я подписал списки, но ведь я же проявил строптивость!

Так что здесь у меня было два серьёзных прокола. В то же время я не мог удовлетворить просьбы Антонова, – это было принципиально невозможно. Художник Глазунов не должен был у нас выставляться в Картинной галерее. Второго прокола, конечно, можно было избежать, поскольку я предвидел конечное решение академика Лаврентьева. Но я посчитал важным довести до него мнение профсоюзного комитета. Так или иначе эти два эпизода заставили меня сомневаться в отношении ко мне академика Лаврентьева, и это меняло дело.

Если бы меня не рекомендовали на новый срок по решению партийных органов, можно было бы искать защиты у Лаврентьева. Он бы отстоял. Но если меня не захотел сам Лаврентьев? ...

Бороться было не с кем. С Лаврентьевым не поборешься, да я и не хотел. Я относился к нему с глубоким уважением.

Когда я пришёл к выводу, что Можин действует по инициативе Лаврентьева, я сразу понял, что моей работе в профсоюзах конец.

Меня всегда считали протеже Лаврентьева, хотя я им не являлся. И я никогда не опровергал этого мнения. От меня стало возможным освободиться, как только этого захотел сам Лаврентьев.

– Будет ли у меня поддержка на бюро райкома? Вряд ли.

Не знаю, как Можин, но Яновский был этим безусловно доволен. Я для него был препятствием, поскольку стоял между райкомом и Домом культуры, между райкомом и Домом учёных. Я не позволял им вмешиваться в их работу. Я не позволял им там командовать. Им многое не нравилось в работе ДК и ДУ, но через меня они перепрыгнуть не могли. И не могли командовать Владимиром Ивановичем Немировским. Они пытались, но не смогли поставить во главе ДК своего человека. Не смогли дотянуться и до Картинной галереи. Говорить с Михаилом Яновичем Макаренко об искусстве они тоже не могли, поскольку он был профессионалом, любил и понимал живопись, а они были профанами.

А вот Дом культуры и Дом учёных теперь, если мне придётся уйти, будут перед Яновским беззащитны. Да и за «Интеграл» я был не очень спокоен. Там раньше такую же функцию защиты не раз и не два выполнял академик Воеводский, а две недели назад он скончался, и, если не будет и меня, Анатолия Израилевича Бурштейна защищать уже будет некому.

Мысли возникали и исчезали. Потом снова появлялись.

– Будут ли у меня самого защитники, там – на бюро?  Прикинем. Оба секретаря будут против меня, а Володя Караваев, третий секретарь райкома, промолчит. Промолчит и Председатель Исполкома Мучной. Он будет поддерживать мнение Первого секретаря, считая его за мнение партии. Что касается других членов бюро, здесь надежды на их поддержку почти не было. Правда, Анатолий Илларионович Ширшов – тоже член бюро, но если он будет знать, что была просьба Лаврентьева о замене меня на кого-то другого, выступать против него он не будет. Грустно всё это. Помощи ни от кого ждать нечего. Вот это и был мой окончательный вывод. Приходилось рассчитывать только на себя.

Утром я пошёл в райком партии на заседание бюро. Не хотелось думать о том, что меня могут не порекомендовать. Ясно было только одно: мне предстояло узнать что-то важное, в этом я не сомневался. Иначе бы не вызвали.

 

Продолжение следует

Начало главы см.: Посты 1 - 10, 11 - 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28,   29.
Начало книги см. главы: Академгородок, 1959 (Посты 1 - 20),
1960 (Посты
1 - 12), 1961 (Посты 1 - 29), 1962 (Посты 1 - 19),
1963 (Посты
1 - 29), 1964 (Посты 1 - 42), 1965 (Посты 1 - 62).


Владимир Потапович Можин стал первым секретарем Советского райкома КПСС

На очередной партийной конференции Советского района сменился первый секретарь райкома. Юрий Николаевич Абраменко покинул этот пост и вскоре его назначили директором Новосибирской ГЭС. А первым секретарем на пленуме избрали старшего научного сотрудника Института экономики к.э.н. Владимира Потаповича Можина.

Мы расценили этот шаг как усиление влияния академика Лаврентьева. Все же Абраменко был выходцем из числа строителей Новосибирской ГЭС. Он был толковым инженером и прекрасным общественным деятелем, но был далек от жизни научных коллективов. К чести его он и не пытался вмешиваться в эту жизнь. Он был тактичен и, я бы сказал, мягок. Я никогда не слышал, чтобы он с кем-либо грубо разговаривал.

Вспоминая историю с попыткой исключения меня из партии в связи с эпидемическим характером заболевания детей в пионерлагере дизентерией, я могу отметить только что тогда Абраменко выполнял спущенную ему директиву первого секретаря Обкома КПСС Горячева: «Снять мерзавца с работы и отдать под суд!». Но, не осмелившись ослушаться, он не действовал грубо и беспардонно: не было с его стороны издевательских подковырок или тенденциозных нравоучений. Он и в этом достаточно сложном эпизоде оставался человеком. Подневольным, – да, но человеком.

Но все же не мог я прийти к Абраменко и поделиться с ним мыслями о развитии культурной среды, об интеллектуальном одиночестве некоторых ученых, о пользе дискуссий, в том числе и политических,  и по других подобным вопросам. В лучшем случае, меня бы меня не понял.

А вот, что касается Можина… Признаться, я сразу «признал» его своим. Можин был лет на 5 старше меня, выглядел молодо, не заносчиво и по-простому. Улыбчивое интеллигентное лицо. Понимание юмора. Мне казалось, что и мысли его будут крутиться в унисон с моими.

Я знал, что он занимается экономикой сельского хозяйства, хотя и не понимал, как можно было что-то делать в последние 10 лет «волюнтаристских» метаний Хрущева, особенно в сельском хозяйстве. Тем более после отстранения Хрущева, когда начали ругать взятые им на вооружение «агрогорода».

Можин окончил два института, и у него было юридическое и экономическое образование. Он уже успел поработать в финансовом институте Минфина и защитить кандидатскую диссертацию. В Академгородок его пригласили в 1962 году, и когда его избрали первым секретарем, меня попросили посодействовать в получении им полнометражной квартиры. Такая просьбы означала, что я не должен выступать против в Центральной жилищной комиссии, которая работала на паритетных началах, а я, к тому же был ее председателем. Так что, очень скоро он стал жить в одном дворе со мной, и я его начал встречать утром у мусорной машины.

Мы вскоре познакомились. Владимир Потапович внешне мало чем отличался от моих сверстников. Разговаривая, он улыбался доброй свойской улыбкой. Речь у него была интеллигентная, спокойная.

Он внимательно слушал меня, задавал вопросы по-существу, просил аргументировать. В общем, располагал к себе. И уже после первого разговора-знакомства я вернулся к себе окрыленным – теперь у нас будет поддержка в райкоме, и работать станет проще.

И действительно, все было замечательно. Он не вмешивался в нашу работу, хотя некоторые события были, мягко скажем, неординарными. Например, в Доме ученых одна за другой проходили выставки художников-авнгардистов, которые ранее нигде не выставлялись, потому что их запретили выставлять. Но никто – ни Можин, ни Рудольф Григорьевич Яновский, занявший кресло 2-го секретаря райкома, т.е. ответственного за идеологию, не имел к нам претензий. Я только удивлялся. Ни одного разговора не было, даже самого беглого, об искусстве, которого народ не понимает или художниках, которых никогда не выставляли.

Чем был занят райком КПСС

Но на самом деле, как я сейчас понимаю, удивляться было нечему. Им хватало работы, - у них были две горячие точки, которые приходилось «пасти» постоянно: студенческие общежития, где постоянно происходили всплески нежелательной активности студентов, и клуб-кафе «Под интегралом», где постоянно происходили дискуссии «на грани фола». Можин и Яновский в то время были участниками многих заседаний различных клубов. Они не очень активничали на самих заседаниях, нарочито вели себя очень демократично, делали вид, что они такие же, как все, но все же иногда и выступали, пытаясь смягчить, ввести в определенное русло вспышки острой дискуссии, так чтобы это была не критика «партийных» взглядов, а попытки развития принятых постулатов, но таких, чтобы сохранить существующую идеологическую базу. К примеру:

– Да, мы поддерживаем партийную линию по этому вопросу, но дополнительно предлагаем ... . Но их предложения были такими, что можно было оставаться в заскорузлых рамках существующих правил.

Особенно много хлопот райкому доставляли такие клубы, как политический, экономический, даже литературный. Там дискуссии шли постоянно. То ли дело танццевальный, альпинистский или туристский клубы, - они не вызывали беспокойства у идеологических работников партии.

Работы Можину и Яновскому с каждым месяцем становилось все больше и больше. Идеологический отдел Обкома КПСС нервничал, видя, как дискуссии становятся все острее и острее, а высказываемые взгляда все радикальнее и радикальнее.

Да и лозунги, под которыми клуб-кафе «Под Интегралом» выходил отдельной колонной на праздничные демонстрации, были необычными. Например, «Люди, интегрируйтесь!» или «Радость народу». Надо было понять, не противоречит ли первый лозунг общепринятому лозунгу Карла Маркса «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», не является ли он насмешкой над ним. Они, конечно, понимали, что «да, противоречит!», что этот лозунг направлен против гегемона – пролетариата и за «расплывчатую и мещанскую» народную массу – «люди». И понимали они, что второй лозунг, с одной стороны, пародирует старый революционный лозунг большевиков «Вся власть – народу!», а с другой, основной тезис Программы компартии, которая всё делает во имя человека и для блага человека! Понимать-то они понимали, но если бы они в этом признались, необходимо было бы это объяснить секретарю обкома по идеологии Алферову и самому Горячеву. Надо было бы тогда запретить и отдельную колонну и лозунги. Но они боялись это сделать, полагая, что тогда возможна вспышка возмущения и среди молодежи СО АН и среди студентов НГУ. И Михаил Алексеевич Лаврентьев только посмеивался над затруднениями идеологов, не одобряя вмешательства в «игры» молодежи. А там, действительно, шла игра в самоуправление – президент, кабинет министров, совет министров, ритуалы, шляпы, шпаги и т.п. и т.д. Там было много юмора. Серьезные дискуссии сочетались с выборами «мисс интеграл», хотя, впрочем, в стране тогда еще не было конкурсов девушек, и это тоже было необычно.

Так что горкомовские и обкомовские идеологические работники, призванные бдеть, до поры до времени боялись, что о них станут говорить как о людях, лишенных чувства юмора. И они заигрывали с молодежью. Тем более преподаватели общественных дисциплин, а за ними и работники райкома уверяли, что «всё под контролем».

Конечно, Толя Бурштейн был осторожным человеком. Выдавая что-либо новое на-гора, он понимал, что это новое должно быть в определенных идеологических и политических рамках. По сути, в «Интеграле была довольно строгая самоцензура. Руководители клуба понимали, что за каждым шагом клуба следят, каждое произнесенное там слово взвешивается. КГБ внедряло в их среду стукачей. В рабочих коллективах институтов ННЦ на собраниях принимались резолюции, осуждающие молодежь. Поэтому руководители клуба всеми силами старались не перейти эти рамки. Вот, к примеру, одна из дискуссий – дискуссия по экономической реформе. В 1966 г. по инициативе А.Н. Косыгина (тогда члена Политбюро ЦК КПСС  и председателя Совета министров СССР) была принята программа модернизации советской экономики, которая предусматривала внедрение хозрасчета и элементов рыночных отношений. Косыгин мог стать, но, однако, не стал предтечей китайского лидера Дэн Сяо Пина, проведшего впоследствии аналогичную реформу в Китае, потому что советская бюрократия успешно сорвала провозглашенную программу. Она не подходила для правящей верхушки и коррумпированного среднего звена.

Но вот, что говорил впоследствии сам Бурштейн об этой дискуссии:

– Чтобы понять, почему пробуксовывает реформа, мы приглашали к барьеру известных экономистов и директоров крупнейших новосибирских заводов.

Или еще одна дискуссии о рождаемости. Бурштейн:

– Теории Мальтуса противопоставлял свои взгляды социолог Переведенцев, усматривающий грозную опасность в падении рождаемости в СССР.

И, наконец, дискуссия «О нравственном вакууме», которую вел академик А.Д. Александров, стенограмма, которой сохранилась.

А.И. Бурштейн вспоминает темы и других дискуссий:

Критерии оценки научной зрелости ученого», «К чему эмансипация?», «Каким быть законодательству?», «Как совладать с информацией?

Видите, какая бурная жизнь кипела в дискуссионных клубах Интеграла.

Анатолий Израилевич Бурштейн совершенно справедливо пишет:

– Дискуссии превратились в живой социологический эксперимент на глазах у публики, дававший сиюминутный срез общественного мнения. Выбор темы и двух-трех затравочных выступлений, задающих тон дискуссии, оставался за мной. Остальное было в руках ведущего, который обязан был выдерживать умеренный курс, даже если его сильно сносило влево. Он должен был умело вести полемику, возвращая ее к предмету спора и в рамки возможного. Но то, что считалось возможным «Под интегралом», почти не оставляло места для невозможного. А издали казалось, что его и вовсе нет».

Мне всегда казалось, что все же грани «допустимого» кое-где преступаются. Что Обком КПСС, при желании, всегда найдет, к чему придраться. Эта грань была ведь совершенно неуловимой и зависела только от людей, которые призваны были бдеть, и меры их понимания, что можно и что нельзя. И вот эта грань, по мнению этих людей была стерта в дискуссии «О социальной вялости интеллигенции».

На этой дискуссии клуб призвал интеллигенцию Академгородка к социальной активности, а эссе «Интеграл на распутье», написанное Бурштейном и распространенное по институтам городка, открыто обвиняло интеллигенцию в том, что она стала «неслышимой и невидимой» и не исполняет «свой гражданский долг».

Вот чего не желали видеть официальные партийные идеологи, так это активности интеллигенции. Интеллигенцию, хоть ее и считали узкой прослойкой между классами, всегда боялись, уничтожали под видом буржуазии, а оставшихся всячески третировали. Именно отсюда и берет начало мое постоянное чувство того, что мы ходим по лезвию бритвы. Именно отсюда и проистекает мой тезис, который я не раз и не два публиковал в кругу моих друзей и единомышленников: «Будьте осторожны: шаг вправо, щаг влево – разрежет». Мне и тогда показалось, и сейчас я, по-прежнему, считаю, что чувство осторожности здесь изменило Толе Бурштейну.

Но это случилось позже, когда меня в ОКП уже не было. Не было и Владимира Ивановича Немировского директора Дома ученых и одновременно ДК «Академия». Председателем ОКП был д.т.н. Алексей Андреевич Жирнов, с которым у Бурштейна уже не было духовной близости. Жирнов беспрекословно выполнял все, что ему говорили в Президиуме СО АН и райкоме партии. Так же поступала и новая директриса ДК. Она послушно отняла у клуба «Под интегралом» ставки и финансовое содержание. Клуб мгновенно оказался на мели. У клуба практически не оказалось защитников, а у Бурштейна покровителей. Академик Воеводский, всегда встававший на защиту своего ученика, и находивший элегантные выходы из трудных ситуаций, внезапно умер. Академик Будкер был в очередной опале. Контр-адмирал профессор Мигиренко, действовавший более осторожно, но, по крайней мере, спускавший такие дела на тормозах, был в глазах обкома уже давно дискредитирован как партийный работник, и его доводы не воспринимались.

В этой ситуации райком комсомола, обладавший, благодаря «Факелу», большими деньгами, готов был дать клубу деньги, но только в обмен на право контроля над его решениями. Вероятно, такое решение ему тоже было подсказано «старшими товарищами». Бурштейн и «правительство» клуба на это не могли пойти и не пошли. 

Продолжение следует
Начало главы Академгородок, 1966.
Продолжение книги "Мой Академгородок"
Начало книги см. главы: Академгородок, 1959 (Посты
20),  1960 (Посты 12),  1961 (Посты 29),  1962 (Посты19),  1963 (Посты29),  1964 (Посты -  42), 1965 (Посты 62).  



культурная республика соан
 
          Я начинаю писать о 1966-м годе в Академгородке, и этот год вспоминается, как год радости, когда утром просыпался с готовностью горы свернуть, а вечером ложился спать с сожалением, что день уже закончился. Это был год успехов и в профсоюзной, и в научной работе. Это был год дружной работы и в Институте и в профсоюзном комитете. Это был год постоянного комплексного чувства рациональной неудовлетворенности и иррационального удовлетворения. Год всё новых и новых задумок и воплощения их в реальные дела. Год понимания, что нужно делать и дружной работы всех звеньев – не только команды, но и тех людей, с кем мы постоянно взаимодействовали.
          Удивительное было время. Если были споры, то не о том, что делать, а как. Вокруг была какая-то благожелательная атмосфера, я не помню, чтобы отравленный воздух дул из какой-либо щели. Мы твердо знали, кто не с нами, но в том году они не были против нас. Правда, мы считали, что не даем им повода для критики. Как впоследствии оказалось, это было не так.
          Дело в том, что у партийных органов в Академгородке всегда было две основных задачи: Надзор за учеными, а заодно и за наукой (это было чужое поле, поле Лаврентьева, куда их пускали очень неохотно). И надзор за идеологией ученых и студентов (и здесь первый секретарь новосибирского обкома КПСС Ф.С. Горячев считал это своим полем действий).
          Надзирая за учеными, обычно ловили момент, когда они проявляли свою неспособность к управлению коллективами. Например, нарушали правила охраны труда и техники безопасности, и это приводило к несчастным случаям или даже к гибели сотрудников. Нечасто, но это случалось. Здесь, чаще всего, вмешивались крупные научные авторитеты, и спускали дело на тормозах. Так что, такие дела заканчивались без серьезного ущерба для провинившихся. Спасали и крупных ученых, например, Богдана Вячеславовича Войцеховского, впоследствии академика, и некрупных – например, в том же институте гидродинамики академик Лаврентьев отстоял Эльмара Андреевича Антонова, у которого в группе погиб талантливый молодой ученый, нарушивший правила техники безопасности  при проведении эксперимента с зарядом взрывчатого вещества.
          Но если сталкивались научные амбиции и дело доходило до серьезных размолвок между крупными учеными, здесь партийные органы с нескрываемым удовольствием пытались брать на себя роль арбитров, и эти столкновения интересов разбирались во всевозможных партийных комиссиях вплоть до обкомовских с привлечением работников ЦК КПСС, и об этих разборках знало даже Политбюро. 
          Такие дела брались на карандаш, смаковались и обобщались. В рассмотрении таких вопросов «проявлялась» роль партийной организации в воспитании ученых.
До поры до времени и в этих вопросах академику Лаврентьеву, несмотря на противодействие, удавалось отстаивать свою точку зрения, даже если это шло в ущерб науке. Он твердо стоял на своем, не меняя точку зрения. В качестве примера можно привести его столкновения с академиком Христиановичем или академиком АМН Мешалкиным. И всем партийным деятелям приходилось идти ему навстречу.
          Организационно вмешательство партийных органов непосредственно в дела институтов СО АН было оформлено в 1965 году путем ликвидации парткома СО АН, создания в Советском райкоме КПСС отдела науки, укрепления отдела науки в Обкоме КПСС.
          А вот в вопросах идеологии партийные органы после роспуска парткома СО АН начали бдительно следить за неустойчивыми в этом отношении научными сотрудниками, как официально считалось высшими партийными деятелями и как было на самом деле. Но особенно бдительными следовало быть с молодежью – и научной и студенческой. Именно в этой среде возникала ересь, которую партия постоянно искореняла. И для этой своей работы партийные деятели создали большой аппарат идеологических работников – идеологические отделы в райкоме, горкоме и обкоме КПСС. Более того, этот аппарат смыкался с аппаратом областного управления КГБ, их многочисленными представителями в СО АН и огромной армией завербованных «стукачей», многие из которых регулярно докладывали о своих наблюдениях. Были и добровольные помощники, как анонимные доносчики, так и люди, подписывающиеся своим именем – доносчики легальные, – «сигнализирующие в интересах победы социализма и коммунизма».
          Причем до поры до времени вся эта армия следила за инакомыслием, подразумевая под этим инакомыслие только в вопросах политики и экономики. Они следили за клубами, темами дискуссий, высказываниями… Удивительно, но к таким областям культуры в Академгородке, как театр, живопись, литература  внимание партийных органов и КГБ приковано не было. Это показала уже выставка Роберта Фалька, которая прошла без замечаний со стороны райкома. Даже выставка Эрнста Неизвестного не привлекла внимания, несмотря на то, что его имя ассоциировалось со скандалом в Манеже и обвинениями в абстракционизме. Работа Дома ученых и Дома культуры «Академия» оказалась на какое-то время вне сферы внимания идеологических работников.
          Даже разбор моего персонального дела связали только с техническими вопросами, не затронув идеологической темы. А я, откровенно говоря, ожидал, что Прасковья Павловна Шавалова, секретарь горкома КПСС по идеологии, припомнит, мне мягко скажем, нестандартное оформление пионерлагеря «Солнечный», выполненное Юрием Кононенко. Однако, обошлось.
          Но это была временная передышка. Внимание к вопросам культуры в полной мере проявилось в следующем, 1967 и особенно в 1968 году. Тогда и произошел откат интеллектуальной свободы. А пока… 1966 год – год расцвета культуры в СО АН. Год, когда Академгородок вполне можно было назвать культурная республика соан.
          Передо мной работа научных сотрудников Института истории СО РАН доктора исторических наук Евгения Григорьевича Водичева и кандидата исторических наук Натальи Александровны Куперштох «Формирование этоса научного сообщества в новосибирском Академгородке, 1960-е годы» (http://www.nir.ru/sj/sj/sj4-01kup.html). В ней довольно полно описано вмешательство партийных органов в жизнь Академгородка. Подробно описывается организация науки, состояние научного сообщества, его взгляды, стремление всё осмыслить, обдумать, покритиковать, предложить своё. Это, естественно связывается с междисциплинарными семинарами и дискуссионными клубами, среди которых упоминается кофейно-кибернетический клуб, закрытый в 1965 году и кафе-клуб «Под интегралом», закрывшийся в 1968 году. При этом причиной закрытия ККК называется дискуссия о переселении человеческого разума в кибернетическую систему, а одной из причин начала гонений кафе-клуба «Под интегралом» проведение дискуссии о вялости интеллигенции. Далее приводится суждение о том, что «В "Республике соан" (по выражению братьев Стругацких) постепенно, шаг за шагом, совершалось продвижение от интеллектуальной гимнастики и политического резонерства клуба "Под интегралом" к попыткам экономических экспериментов более прагматичного "Факела", успешно занимавшегося незаконной, по мнению властей, хозяйственной деятельностью».
          Я читаю это и недоумеваю: «Какая же у нас, если судить по этой статье, была бедная жизнь!» На самом деле, и ККК, и кафе-клуб, и «Факел» были только, если позволительно применить географическое сравнение, пиками  на высокогорном плато культуры Академгородка, причем далеко не единственными. Жизнь бурлила на всем плато. И пиков было много. Главным пиком был ДК «Академия», к которому в 1965-1966 гг. присоединился и Дом ученых, причем они работали совместно. И сказать, что интеллектуальная свобода, о которой пишут авторы статьи, была направлена на науку, на общество и на политику – это просто сказать общие слова и далеко не все, которые требуется. А привести в пример только ККК, «Интеграл» и «Факел» и, вообще, поставить их в один ряд, как главные примеры культурного феномена Академгородка, означает не увидеть настоящего Академгородка того времени.
          ККК был замечательным клубом, в котором участвовали интереснейшие люди того времени, но это был сравнительно узкий клуб со специфическими интересами.
          Кафе-клуб «Под Интегралом» был, действительно, центром притяжения, привлекшим к себе массу людей, и не только молодых и очень молодых, но и наших академгородковских интеллектуалов, вплоть до некоторых академиков.
          А «Факел», на мой взгляд, не имел права на существование в ту эпоху, поскольку в его основе лежал «криминальный постулат» обналичивания безналичных денег. Он открылся и существовал только благодаря «откатам» и «парашютизму» под «крышей» всё позволявшим ему комсомольским органам. Эти «откаты», как пишет И.И. Коршевер в статье «От города Солнца к городу Зеро» в газете «Наука в Сибири» (http://www.nsc.ru/HBC/article.phtml?nid=57&id=25) и в Сб. «И забыть по-прежнему нельзя» (http://www.nsc.ru/HBC/hbc.phtml?19+421+1), «иные хозяйственники ныне вспоминают … со смесью публичной иронии и тайного вожделения».
          И не «откатами» ли объясняется «здравый смысл управляющего Советским районным отделением Госбанка и управляющего Новосибирским областным отделением», о котором пишет создатель «Факела» Александр Казанцев, запамятовавший их фамилии. Они не имели права выдавать зарплату тем, кто был оформлен на работу в «Факеле», поскольку это был не строго лимитируемый правительством фонд заработной платы, а безналичные деньги.
          А для тех, кто не знает, что такое «парашютизм», подскажу, что для того, чтобы выплатить одному человеку предварительно оговоренную большую сумму в ведомость на выплату денег вписывались все его родственники и друзья.
          Поэтому для меня совершенно удивительно обожествление «Факела» как яркой приметы экономического прагматизма того времени. Это, может быть и прагматизм, но только криминальный.
          Но вернусь к своему сравнению. Интеллектуальная жизнь кипела и бурлила повсеместно, – во многих клубах, во многих коллективах художественной самодеятельности, некоторые из которых были вполне профессиональны. Ну никак не поворачивается язык назвать художественной самодеятельностью театр-студию Арнольда Пономаренко, Симфонический оркестр Евгения Иоанесяна, Оркестр народных инструментов Бориса Швецова или Танцевальный ансамбль «Спин» Геннадия Малькова.
          А полные залы ДК и Дома ученых, когда бурно приветствовали артистов, писателей, поэтов, приезжавших из столиц и говоривших здесь то, что там уже было сказать нельзя. Режиссеров, привозивших спектакли и фильмы, которые там уже показать было невозможно. Ученых – экономистов, социологов, литературоведов, историков, –рассказывавших то, о чем уже там высказываться публично было нельзя. Разве научная среда Академгородка не воспитывалась ими, не поднимала свой культурный и гражданский уровень? Разве это не повышало общий уровень культуры Академгородка? А дальнейшее оттачивание интеллекта происходило уже на «кухнях» в тесном общении с приезжими, которые переходили из одной «кухни» в другую, поскольку желали их видеть многие.
          Вот эти моменты полностью упущены в статье вышеупомянутых авторов. Мне же они кажутся главными. Кое-что написано в Сборнике воспоминаний об Академгородке. Кое-что лишь упоминается, а многого и вовсе нет. Да и в моей памяти осталось далеко не все.
          Правда – категория тихая. Чаще всего, она молчит и не высовывается. Сегодня самое громкое из того, что было – кафе-клуб «Под Интегралом» и «Факел». Первый – вполне заслуженно. О втором – можно говорить как о неоднозначном, спорном явлении в жизни Академгородка, но не культурном и не идеологическом, а о факторе, позволившем с одной стороны кое-что очень многим заработать, а с другой стороны, кому-то материально помочь в очень важных вопросах. Причем, именно в то время, когда перестал помогать профсоюз. Когда меня там уже было. И вот это с высоты сегодняшнего дня, может быть, перевешивает полукриминальную суть «Факела».
          А вот о Доме ученых и ДК «Академия» рассказать некому. И в моей памяти осталось немного. У меня было много других дел, которыми я постоянно занимался – дети, спорт, вопросы строительства и соцкультбыта, да и чисто профсоюзные дела – путевки в санатории, охрана труда занимали немалое время. Да и научной работой я занимался постоянно, на что уходила вся первая половина дня. Но нити "управления культурой" Объединенный комитет профсоюза держал в эти годы в своих руках. Всем помогал и способствовал, как мог, морально и материально, развитию каждого кружка, каждого клуба, каждого коллектива, как взрослого, так и детского.
Продолжение следует

Окончание главы Академгородок, 1965.
Начало см. посты: 1 -10, 11 - 2021 - 30, 31 - 40, 41 - 5051,   52,   53,   54,   55,   56,   57,   58,   59,   60,   61.
Предыдущие главы: Академгородок 1959, 1960, 1961, 1962, 1963 и 1964 гг.


я перестал преподавать в НГУ

          Еще в конце июня на заседании бюро Советского райкома КПСС 2-й секретарь райкома Яновский упрекнул меня в том, что слишком много времени трачу на посторонние дела, и у меня не хватает времени на выполнение своих прямых обязанностей по руководству профорганизацией.
          Действительно обычно первую половину дня до обеда я проводил в Институте, где занимался научной работой. Один день в неделю у меня полностью уходил на преподавательскую работу в Университете: 4 пары занятий с утра на дневном отделении и две пары – на вечернем. В проект решения бюро, где предусматривалось исключить меня из партии, даже вначале было записано освободить меня от занятий в НГУ. Потом, правда из партии не исключили, а объявили строгий выговор с занесением в учетную карточку. Пункт об освобождении меня от занятий в НГУ тоже убрали. Я помню, я тогда сказал, что в июне никаких занятий в НГУ давно уже нет, поэтому преподавание в НГУ не имеет никакого отношения к пионерлагерю.
          Однако, зачитав Решение бюро райкома, Ю.Н. Абраменко все же сказал:
          - Я надеюсь, Михаил Самуилович, что Вы правильно поймете критику товарищей и максимально освободите свое время от посторонних занятий для того, чтобы сосредоточиться на профсоюзной работе.
          Когда через 2 недели бюро райкома пересматривало свое решение и, вместо строгого выговора с занесением, утвердило простой выговор без занесения, Абраменко повторил эту фразу. Да еще и добавил, чтобы поставить точку в этом вопросе: "Я имею в виду преподавание в НГУ". Пришлось мне пообещать, что в университете я больше преподавать не буду.
          Так что с нового учебного года у меня уже не было в университете учебной нагрузки, о чем я очень и очень сожалел. Мне нравилось преподавание математики, и делать это было нетрудно. Я вел занятия в университете уже пять лет. В этом году я подготовился вести со студентами практические занятия по уравнениям математической физики, и вот вся моя подготовка пошла прахом. Пришлось мне отказаться на кафедре уравнений математической физики, где я числился преподавателем, от всех видов учебной нагрузки. Больше в НГУ я никогда не преподавал.




         Это чуть более поздний снимок университета, в 1965 г. фестивали еще не проводились.        

Академгородок построен

          Конец декабря, как всегда, был очень напряженным. Сдавались жилые дома. Сдавались в эксплуатацию предприятия соцкультбыта. Торговый центр. Большой зал и спортзал Дома ученых. Торговый центр. ППО в микрорайоне Б. Все члены нашей строительной и бытовой комиссий были загружены по-уши. Сдавались – это не значит открывались. До открытия, как правило, было еще далеко. Сдавались – означало, что подписывался акт о приемке и длинный список недоделок, которые потом еще месяц, а то и два устранялись. Но все уже к этому привыкли. И если в первые годы я смотрел на эту практику как на дикость, то теперь это было в порядке вещей. И благоустройство прилегающей к объекту территории с озеленением тоже автоматически относились на теплое время года.
          – В общем, система таки воспитала меня, - с горечью отмечал я.
          Но радовало все же, что такие долгожданные объекты, наконец, сдаются. Заканчивается стройка в середине Академгородка. А мы получаем зал на 1000 мест с настоящей театральной сценой – 10 рядов кулис. С великолепной акустикой. С прекрасной видимостью с любого места в зале. Со второй киноустановкой.
          И мы получаем, наконец-то, торговый центр: Отдельно – гастроном, промтовары по секциям, ресторан, пошивочное ателье, которое почему-то открылось с категорией "люкс" (чтобы брать подороже с клиентов), магазин полуфабрикатов.
          Я понимал, что именно теперь заканчивается первый этап строительства Академгородка. Именно теперь можно сказать, что Академгородок построен! Не год назад, когда надо было закрыть смету на строительство и открыть новую, когда главные объекты в центре Академгородка еще строились, и Академгородок, что называется, не имел лица. А вот именно теперь, когда главные здания, определяющие его лицо, очистились от строительных лесов и засияли огромными окнами.
          И не только я. Все это понимали. Построен, наконец-то, наш Академгородок. Построены его институты, и построен сам городок, где живут люди. Дальше Академгородок может только улучшаться (то, что он может ухудшаться мы тогда и представить себе не могли даже в самом кошмарном сне).
          Вот он, наш Академгородок! Вот он мой Академгородок! И если раньше, когда мы водили гостей, то, показывая на какую-либо стройку, мы говорили: «Здесь будет…», то теперь из строек остался только ТБК в микрорайоне «Б» на Золотодолинской ул. Весь Морской пр. был завершен (по крайней мере, внешне), – от начала до конца, наша главная улица, на которой подрастали высаженные в ряды березы и сосны, который удивлял приезжих велосипедной дорожкой, на которой изредка встречались велосипедисты, который удивлял тогда своей шириной и прямотой, который нам казался безумно красивым, по которому мы ходили каждый день и радовались тому, что здесь живем и работаем – здесь, в самом лучшем месте на свете.

         Таким был Морской проспект летом 1965 года. Деревья высаженные вдоль тротуаров, еще не подросли. А автомобилей почти не было.

          И Бульвар отдыха, который теперь, правда, назывался ул. Ильича, но для многих еще долго оставался Бульваром отдыха, был построен. Торговый центр между ДК «Академия» и Домом связи с гостиницей замкнул пространство. И получился красивый ансамбль.

         Вскоре с конечной остановки автобуса к Торговому центру потянулись толпы жителей Новосибирска, которые думали, что здесь постоянно продается всевозможный дефицит. Мы посмеивались над этим мнением. Ничего такого не было.

          И даже ресторан с крышей в форме гриба, который сразу, любя, назвали поганкой, не портил вида. Поганка, – но своя, родная. Мы имеем право называть наш ресторан, как хотим. "Поганка", правда еще с полгода была закрыта, а когда открылась, оказалось, что ресторан назвали гордым сибирским именем "Ермак".

         В ресторане было, на саиом деле, довольно уютно.

          А неподалеку летом следующего года взметнул свои струи фонтан. Он названия не имел. Всем объясняли, что дно его мозаичное, и там плавают каменные рыбки. "Плавали" они недолго, - вскоре дно затянуло каким-то ржавым илом, поскольку вода у нас была по-прежнему с ржавчиной.

          Наш фонтан, гордость гл.инженера УКСа А.Н.Ладинского.
       
           Руководство СО АН завершения строительства Академгородка не отмечало. Нельзя было. Ведь в прошлом году во всеуслышание объявили, что первая очередь Академгородка построена. Задание партии и правительства выполнено. Нельзя же было на следующий год повторять то же самое.
          Но дело не в официальном признании, а в самом факте. Мы получили культурный центр, и мы получили торговый центр. Мы теперь не только научная республика соан, но и культурная республика соан и даже, прямо по Стругацким, торговая республика соан.
          И университет в 1965 году сдал сразу два корпуса общежитий, и освободил здание на углу Морского пр. и ул. Романтиков (Обводной ул., а потом ул. Терешковой).

         Вот оно на снимке, одно из первых зданий в верхней зоне Академгородка.

          Туда и въехали в начале следующего года Л.Г. Лавров и Б.В. Белянин со своими службами. Туда же перебазировали из жилого дома на Детском проезде и Объединенный комитет профсоюза СО АН. Снимок, который я привел, сделан конечно много  позже. Тогда никаких палаток в Академгородке не было. Чуть позже, уже в 70-е годы, на углу был поставлен стандартный киоск "Союзпечати"..
          Но все переезды были уже потом, в 1966 году, а в декабре, в преддверии Нового года, только подписывались основные приёмо-сдаточные акты.
открытие ударных волн разрежения в двухфазных средах

          В декабре ко мне в лабораторию неожиданно зашел Самсон Семенович Кутателадзе, и я рассказал ему, чем занимаюсь последние месяцы. Мы работали втроем – с Ниной Малых и Борей Усовым и многое сделали за последнее время. У нас в лаборатории теперь была усовершенствованная установка, на которой моделировалось мгновенное вскипание жидкости. Жидкость была налита в стеклянную трубку. За этими трубками я, кстати, специально ездил в город Гусь Хрустальный, так как мне нужно было стекло с определенными оптическими свойствами и высококачественное. Там я, к слову, посмотрел на работу мастеров-стеклодувов и навсегда проникся уважением к их профессии.
          Трубка имела дно-поршень, хорошо притертый к стенкам, а с другой стороны была герметично закрыта пленкой. На поршень подавалось высокое давление, так что вода в трубке была сжата. Это сжатие регистрировалось специальными датчиками по высоте трубки. Потом пленку было необходимо быстро устранить, и от образовавшейся свободной поверхности начинала распространяться волна разрежения. Задача состояла в том, чтобы, во-первых, первоначальное давление не падало, т.е. была обеспечена герметичность подвижного поршня. Во-вторых, снимать параметры давления с датчика, установленного на поршне (больше было негде, - не в стеклянной же трубке!). В-третьих, обеспечить мгновенный сброс давления. Вот над сбросом давления мы и работали последнее время, - нужно было обеспечить необходимую крутизну волны разрежения. Этого нам удалось добиться, когда мы начали использовать пиропатроны собственной конструкции, пробивающие алюминиевую пленку. С помощью высокоскоростной кинокамеры мы начали фиксировать довольно крутой фронт волны разрежения, т.е. мы добились того, что при сбросе давления у нас от свободной поверхности распространялась не просто волна, а именно ударная волна разрежения. Хотя я пишу, что она распространялась в жидкости, на самом деле сразу за ней жидкость вскипала, скорость ее мгновенно возрастала и образовавшийся водяной пар извергался из трубки. Так что на самом деле все явления происходили в двухфазной среде.
          Это было открытие мирового значения. До этого теоретически ударная волна разрежения в жидкости была предсказана академиком Зельдовичем, но получить ее экспериментально не удавалось никому.
          Разумеется, Самсон Семенович сразу понял значение того, что мы получили, и предложил мне выступить на научном семинаре Института.
          Семинар на эту тему был назначен на январь следующего года.

         Институт теплофизики, где я работал в 1965-1967 гг.


          Так что, к Новому 1966 году  я подошел с хорошим экспериментальным результатам. И вообще настроение у меня было замечательное – все получалось. На всех фронтах. Хотя год получился полосатым: дизентерия в пионерлагере, из партии хотели исключить, с профсоюзной работы снимали. Правда, всё обошлось… Трудный был год, но заканчивается неплохо.

Окончание главы Академгородок, 1965.
Продолжение воспоминаний об Академгородке следует

Продолжение главы Академгородок, 1964.
см. Академгородок, 1964. Пост   1  -  10,   11  -   20,   21222324252627282930,   31323334.
См. также предыдущие главы: Академгородок 1959, 1960, 19611962 и 1963 гг.


 

июльский (1964 года) пленум ЦК КПСС

 

          В рассекреченной стенограмме Июльского пленума ЦК КПСС приводится сумбурное, полное ляпов выступление Хрущева. Я здесь приведу только ту часть его, которая касается разгона Академии наук. Хрущев начинает с Лысенко: 

          – Вернитесь вы к трудам Лысенко. Его критиковали некоторые прохвосты. Я считаю, что Сахаров — академик молодой, коммунист, но он очень неумно выступил. Это уже Академия наук начинает вмешиваться в политику. Там стоял вопрос об избрании членом-корреспондентом Ремесло. Это прекрасный селекционер украинский. Была работа проведена против Лысенко, он [Сахаров.М.К.] выступил и сказал: Лысенко убил столько-то или не столько-то людей и теперь не принимать Ремесло, потому что они на одной позиции в вопросах теории с Лысенко.

          Товарищи, для политического руководства, я считаю, у нас достаточно нашей партии и Центрального Комитета, а если Академия наук будет вмешиваться, мы разгоним к чёртовой матери Академию наук, потому что Академия наук, если так говорить, нам не нужна, потому что наука должна быть в отраслях производства, там она с большей пользой идет, это нужно было для буржуазного русского государства, потому что этого не было. Сейчас, в социалистических условиях, это изжило себя, это придаток и проявляет он себя довольно плохо. 
          Тов. Сахаров — коммунист, очень одаренный человек и
 мы высоко ценим его, но не ему определять политику. Он создал водородную бомбу, его предложение было. Но когда мы решали вопрос о создании бомб [более] крупных (он тоже тогда работал), он голосовал против: товарищ Хрущев, говорит, я против. Я говорю: вот какой Христос! И это коммунист. Он молодой, но, конечно, молодой по нашим взглядам. Ему лет 45?

ГОЛОС. Он беспартийный.

Н.С.ХРУЩЕВ. Ну, беспартийный, — тоже надо вести с ним работу и проработать его. Я уж думал об этом, но не хочется поднимать эти навозные дела. 

          Видите, как Хрущев возбужден. И фактические ошибки есть: Селекционер Ремесло не прошел на отделении Биологии. На общем собрании его не рассматривали, и Сахаров о нем не говорил. Речь шла только о верном соратнике Лысенко Нуждине.

          Кстати, выдающийся селекционер Ремесло, который вовсе не был лысенковцем (Лысенко повсюду утверждал, что Ремесло работает по его методу, но это было не так) был избран академиком в 1974 году. Да и трактовка Хрущевым выступления академика Сахарова чересчур вольная. Впрочем, когда Сахарову спустя много лет дали почитать стенограмму его выступления на общем собрании АН СССР, он сказал, что говорил о Лысенко более резко, чем написано в стенограмме. И я тоже  помню, что он говорил более конкретно и резко. Кто-то потом в Академии наук приглаживал стенограмму.
 

приезд Келдыша

 

          В Академгородок приехал Президент АН Мстислав Всеволодович Кедыш. Он был очень обеспокоен предстоящей реформой АН СССР. Хрущев хотел отнять у Академии наук самостоятельность в распределении средств и назначении руководителей Институтов. Академия наук была союзным ведомством и обладала теми же правами, что и союзные министерства. С предложениями по финансированию АН СССР выходила в Госплан СССР. И он планировал выделение средств на различные статьи расходов в АН: на науку, медицину, здравоохранение и прочую деятельность, а также на строительство научных учреждений, больниц и поликлиник, детских садов и школ, ведомственного жилья, учреждений культуры – на все про все, по отдельным статьям. Теперь над АН Хрущев собирался поставить ведомство, где руководителями были бы не ученые, а чиновники. Они бы и решали все вопросы. Ученым же отводились лишь рекомендательные (просительные!) функции.  
          Сегодня, кстати, Путин делает практически то же самое.

          Сибирское отделение АН тоже было ведомством, но республиканским. И был в Российской федерации и свой госплан, и свой Совмин. А в партии было Бюро ЦК по РСФСР. И таким же образом СО АН получало деньги из российского бюджета. И так же распределяло. И оно тоже лишилось бы своих прав распределять деньги между институтами.

          Я встретил Лаврентьева и Келдыша гуляющими по нелюдным улицам, где уже стояли редкие коттеджи. Они были увлечены темой беседы и никого не видели. Келдыш говорил. Лаврентьев шел молча, изредка вставляя слова. Оба были очень озабочены. Здесь-то на фотографии они улыбаются, тогда было не до улыбок.

          Потом мне сказали, что Келдыш предлагал устроить публичную акцию в виде протестующего решения Президиума АН, но Лаврентьев на это не согласился. Он считал, что в этом случае можно потерять еще больше.  
          Но ситуация была и впрямь ужасная. Говорят Постановление ЦК и Совмина по реорганизации руководства наукой уже было подготовлено. Его оставалось только подписать.

 

подписан акт приемки Академгородка

 

          21 августа 1964 Государственная комиссия под председательством президента Академии наук СССР академика М. В. Келдыша подписала акт приемки в эксплуатацию Новосибирского научного центра (ННЦ).

          На протяжении нескольких месяцев я неоднократно слышал, как зам.председателя СО АН Борис Владимирович Белянин говорил на заседаниях Президиума СО АН о необходимости сдачи первой очереди Академгородка, терпеливо объясняя, почему на следующий год пока никаких денег Сибирскому отделению официально не выделено. А если что-либо и выделят, то это будут крохи, которые никого не устроят. Он еще и еще раз объяснял, почему надо до конца года сдать какие-то конкретные объекты, а не те, которые хотят директора институтов. Почему он не может пока ничего никому обещать. Готовить предложения можно и нужно, но предъявить их Академии наук и Госплану пока невозможно. И так далее, в том же духе.

К приемке УКС подготовил Акт, в котором были перечислены все объекты сданные в эксплуатацию (или которые будут сданы до 1 января 1965 года). Главное, отмечалось, что было построено все, что намечалось проектом и были освоены все средства, предусмотренные Постановлением Правительства СССР. Комиссии были предъявлены

а) здания 15-ти институтов, университета и Опытного завода,

б) жилые дома общей площадью 281,6 тыс. кв. м,

в) 5 общеобразовательных школ, 18 детских садов и яслей,

г) 15 магазинов и 7 столовых,

д) ДК «Юность», широкоэкранный кинотеатр «Москва»,

е) 2 больницы с двумя поликлиниками,
ж) Опытный завод

и другие объекты.

          Поскольку все средства, отпущенные Правительством на строительство Академгородка, были «освоены», надо было отчитаться в их освоении и сообщить, что все намеченное построено. Только тогда можно было просить капитальные вложения на дальнейшее строительство Академгородка.
          Кстати, в этом списке приведены объекты Новосибирского научного центра, включая построенное во всех микрорайлнах Академгородка, на левом берегу Оби и в самом городе Новосибирске на территории бывшего Филиала АН СССР.

 

что же у нас в Академгородке было  в 1964 году и чего не было

 

          Действительно, построено было много, но не все из перечисленного принадлежало СО АН. Одна больница из двух, половина детских садов и яслей, 2 школы из пяти, Дом культуры «Юность» и минимум 30% жилья находились в ведомственном подчинении «Сибакадемстроя», а еще 10% жилья принадлежало райисполкому.

          В институтах были построены, как правило, только главные корпуса. А один институт (Институт физики полупроводников) из запланированных еще не начинал строиться.

          По-прежнему нехватало жилья (и не только коттеджей для членов Академии, а хотя бы малометражных квартир-"хрущевок") и детских учреждений, торговых и бытовых предприятий (или приемных пунктовбытовых предприятий), нужно было построить еще одну школу, чтобы уйти от двух и даже трех смен, – детишки-то подросли и стали школьниками. Пионерлагерь на 600 мест еще не был сдан в эксплуатацию. Дом ученых только строился. А Дома культуры никто и не собирался строить.

          Многие квартиры были заняты под торгово-бытовые предприятия и жилищные конторы. Например, в квартире находились: магазин уцененных товаров, блинная, столы заказов продовольственных товаров, все домоуправления, парикмахерская, сберкассы, билетные кассы по продаже железнодорожных и авиабилетов. Наверное, и еще что-нибудь... Я мечтал построить спортзалы, Клуб юных техников, Дом пионеров и, конгечно, нормальный (большой) Дом или Дворец культуры..

          Надо было решать вопросы с обеспечением академгородка теплом, питьевой водой, надо было прокладывать магистральный канализационный коллектор и принять долевое участие в строительстве водоочистных сооружений города, надо было строить дополнительно телефонные станции (было мало номеров телефонов), наконец, надо было построить станцию обезжелезивания, чтобы избавиться от ржавой воды, поступавшей к нам в водопровод из артезианских скважин.

          В общем хорошего было мало. Одна проблема налезала на другую. Но надо было, как говорят, «держать фасон». Сибирское отделение АН и «Сибакадемстрой» отрапортовали, что первая очередь Академгородка построена, и освоены все отпущенные на строительство деньги.

          Я, разумеется, с помощью наших строительной и бытовой комиссий составил Записку, в которой перечислил всё, в чем нуждаются Академгородок и его жители. Что, по моему мнению мы должны были иметь, но на самом деле не имеем. Эту Записку мы решили обсудить на заседании Президиума ОКП. Создали комиссию из представителей общественности и работников УКСа. Доклад попросили сделать главного инженера УКСа Ладинского на тему: «Завершение 1-й очереди строительства Академгородка. Результаты и проблемы»

Продолжение следует 

Profile

Дом ученых, панно Сокола
academgorodock
Новосибирский Академгородок

Latest Month

May 2014
S M T W T F S
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com