Category: наука

Category was added automatically. Read all entries about "наука".

best

Против разгона РАН - первый в истории Академгородка флешмоб

Оригинал взят у stroler в Первый в истории Академгородка флешмоб
Молодые учёные в новосибирском Академгородке провели флешмоб против реформы РАН

Вчера, 1 июля, в Академгородке можно было наблюдать необычную картину. Почти полтора часа, с 17:10 до 18:30 вдоль проспекта Лаврентьева – от Ржанова до Кутателадзе – на велосипедных дорожках стояли люди в белых халатах. Инициатором флэш-моба против реформы РАН выступил Совет научной молодежи, оповестивший аспирантов и младших научных сотрудников о готовящейся акции при помощи социальных сетей.



best

Выставка в Академгородке "Как всё начиналось"

Оригинал взят у mikat75 в Выставка в Академгородке "Как всё начиналось"
Неожиданно получил ссылку на фотографии выставки "Как всё начиналось". Стенды с фотографиями и краткими пояснениями установлены прямо на улице - видимо, на пр. Коптюга. Это сделано к 55-летию Академгородка.

Использованы цитаты из воспоминаний академика М.А. Лаврентьева, его заместителя Б.В. Белянина, руководителя клуба песни в кафе-клубе "Под интегралом" В. Меньшикова, Соскина из Института истории и моих. Только фамилия моя там слегка искажена - написали всюду М.С. Кочан. Но цитаты верные. Безусловно, я польщён.

И всё же должен заметить, что подбор материала не оптимален, как и подписи под ними. Академгородок - стал сразу крупным центром науки и культуры. Но науки там, на стендах вовсе нет, а культура сведена к кафе-клубу "Под интегралом" и Галичу. Создаётся одностороннее впечатление о начале Академгородка.

Да и с началом беда. Выбор площадки был в 1957 году, зимовал десант Лаврентьева в Золотой долине зимоу 1958-1959 гг., первый дом в верхней зоне появился в апреле 1959 года, а Галич бы только в 1968 году. 1968 год - совсем не начало, не правда ли?.

Между тем, духовная жизнь наша определялась не только одним "Интегралом". Он был одним из пиков горного кряжа культуры (простите за сранение), и таких пиков было несколько, но самым крупным из них был Дом культуры "Академия" во главе с Владимиром Ивановичем Немировским. И, говоря об Академгородке "культурном", нельзя не указать хотя бы Картинной галереи Дома ученых, Киноклуба "Сигма" и перезд в Академгородок пианистки Веры Лотар-Шевченко. Тогда для нас события, связанные с ними, были не менее значимы, чем дискуссии в Интеграле и несравненно более, чем выборы мисс Интеграл или подробно расписанная игровая структура органов управления клубом.

А "Праздник песни"  и выступление Александра Галича было кульминацией свободомыслия Академгородка и, к сожалению, поводом для удушения ростков свободы и подавления инициативы молодёжи.

Бал "неучей" под Новый, 1969 год имел значение для самолюбия руководства Кафе-клуба "Под интегралом" и его членов, - "Мы живы и вы нас не закрыли, мы самораспустились", - но для остальных жителей Академгородка - это событие отнюдь не эпохальное.

Жаль, что при формировании концепции этой выставки её организаторы и исполнители не обратились к ещё пока живым участникам этого самого начала.



Источник: http://fotki.yandex.ru/users/kradyz/album/346847/

И огромное спасибо тому, кто выложил на Yandex фотогрвфии этой выставки и сдел доступными для чтени подписи под ними.
30-летний
  • mikat75

Академгородок, 1967. Пост 15. Всё шло по инерции



Глава Академгородок, 1967: Пост 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14.



Начало книги см. главы:
Академгородок, 1959 (посты
1- 20),

Академгородок, 1960 (посты 1- 12),
Академгородок, 1961 (посты
1- 29),
Академгородок,
1962 (посты 1- 19),
Академгородок, 1963 (посты
1- 29),
Академгородок, 1964 (посты
1- 42),
Академгородок, 1965 (посты
1 - 62).
Академгородок, 1966 (посты 1 - 51).



какое-то время всё шло по инерции

 

Отряд не заметил потери бойца

И «Яблочко»-песню допел до конца.

Лишь по небу тихо сползла погодя

На бархат заката слезинка дождя...

 

Михаил Светлов «Гренада»

 

Внешне всё в Академгородке было, как и прежде. Общественная жизнь кипела и бурлила. Только я принимал в ней теперь минимальное участие. Однако вся система была настроена на устойчивую работу, поскольку каждый клуб, каждый кружок, каждый руководитель привыкли решать вопросы самостоятельно и действовать, опираясь на свой собственный коллектив. Это относилось и к таким крупным коллективам, как Дом культуры «Академия», объединенный с Домом учёных и даже к их структурным подразделениям, таким, как детский сектор ДК, киноклуб «Сигма», кафе-клуб «Под интегралом», картинная галерея, Детская музыкальная школа, детская художественная школа, клуб юных техников, станция юных натуралистов. Это относилось и к Управлению спортом, Дому физкультуры, водноспортивной базе, спортивным секциям – взрослым и детским.

У каждого был руководитель, действовавший в пределах своей компетенции. Они знали, что обращаться с просьбами в ОКП следует только тогда, когда возникли непредвиденные трудности и необходимо произвести какие-либо изменения или когда возникли новые идеи, реализовать которые они сами не могут.

У каждого был свой финансовый план и штатное расписание, обеспечивавшие деятельность. Конечно, всем и всегда хотелось большего, но, как известно, лучшее – враг хорошего. И иногда приходилось умерять аппетиты.

Коt-кто из них попытался прийти со своими вопросами к новому председателю ОКП Алексею Андреевичу Жирнову. Он их внимательно выслушивал, но ничего не решал. И Трофимович, новый первый заместитель председателя, тоже только выслушивал. И тоже не решал никакие вопросы. И своих идей у них не было. Но обычные вопросы шли своим чередом. Комиссии работали. Путевки выдавались. Месткомы институтов свои вопросы решали. Членские взносы собирались, отчисления от них профсоюзный счет пополняли. Зарплату освобожденным работникам исправно платили. Президиум заседал. Снова появились в повестке его дня вопросы социалистического соревнования коллективов институтов и снова всерьёз стали говорить о помощи профсоюзов администрации «в налаживании научной работы».

Как-то в Дом учёных в воскресенье зашел Гарик Платонов. Посидел рядом со мной. Послушал, как я разговариваю с людьми, как они делятся со мной своими горестями и радостями, как мечтаем мы вместе о чём-то, что хотелось бы сделать и как потом из идей начинает прорисовываться нечто реальное, что можно сделать уже сейчас. Посидел Гарик, дождался, пока все уйдут, и сказал мне тихо:

– Не нравится мне работать сейчас в ОКП. Стало как-то тихо и очень формально. И нет уже той толпы, которая всегда была раньше. И жалуются люди на то, что никакие реальные вопросы не решаются. И уже пошли разговоры, что с профсоюзом ничего серьёзного не решить. И вижу я как моё новое начальство, действительно, не решает вопросы, а уходит от их решения. Не решает даже то, что решить легко.

– А, может быть, они ещё просто не вошли в курс дела?

– Они и не войдут. Они просто избегают трудных вопросов. Уходят от их решения. А сколько пустых разговоров?

– Поговорить мне с Жирновым?

Гарик внимательно посмотрел на меня.

– Жирнов редко заходит в Объединенный комитет профсоюза. Он приходит на заседания Президиума ОКП и в часы приёма. Всем теперь заправляет Трофимович. А он человек старой закваски. Ему лишь бы было тихо и спокойно. Не советую тебе вмешиваться ни в какие дела. Осекут. Только нарвёшься на неприятности.

– Но ты-то в курсе всех вопросов! Мог бы и подсказать.

– Я пытался. Меня выслушивают, но делают по-своему. Да еще и говорят: «Ты больше этим не занимайся. Я этот вопрос беру на себя».  А, на самом деле, он берет вопрос на себя, чтобы спустить его на тормозах. Зато бумажек мы теперь пишем в десять раз больше, чем раньше. Такой профсоюз не по мне.

Я, как мог, успокоил его. Но у меня самого кошки скребли на душе. Быстрая потеря авторитета Объединённым комитетом профсоюза СОАН меня вовсе не радовала. Но что я мог сделать в этой ситуации?

Я понимал, что какое-то время всё будет идти по инерции, но маховик, который мы раскрутили, будет постепенно замедляться. Всё же я думал, что остановить его или, не дай бог, повернуть вспять будет сложно. Слишком много людей пробудилось к активной жизни за последние годы. Они не дадут разрушить созданное нами, не позволят снизить уровень общественной активности.

А вот культурная жизнь в Академгородке как будто пока шло нормально. Большой зал Дома учёных не пустовал. Клубы и кружки работали, как прежде.

Я вновь и вновь перебирал наиболее значимые события в Академгородке с начала этого года – работу клубов, театра-студии, лекционную деятельность, концерты, встречи с видными деятелями науки и искусства. Пока что не было никаких сбоев, никаких претензий ни с чьей стороны. Культурная республика СО АН жила своей, очень интересной жизнью. Но я знал, что не всё в нашем мире было спокойно. Велись какие-то подспудные разговоры о возмутительной деятельности Интеграла. О том, что в дискуссиях звучат антисоветские высказывания. О том, что там разрешено распивать спиртные напитки. Что в Интеграле чрезмерно свободные нравы. Что там культивируется «преклонение перед Западом». Что пора прикрывать «эту лавочку». Причем об этом говорили не только между собой. С такими речами выступали на партийных собраниях. Об этом писали письма-доносы в Советский райком КПСС, горком и Обком партии. В выступлениях и письмах требовали взять Интеграл под контроль, по крайней мере, поставить под контроль Райкому ВЛКСМ. Более ортодоксальные коммунисты требовали «прикрыть этот рассадник антисоветчины». Знаю я об этом не понаслышке. Некоторые, встречаясь со мной, высказывали своё возмущение «сборищами» в Интеграле. Я пытался объяснить каждому, кто приходил ко мне с этими вопросами, что никакого разврата там нет. Что на всех дискуссиях обязательно присутствуют преподаватели общественных дисциплин, что там часто бывают крупные ученые, и ни те, ни другие не имеют серьёзных претензий к деятельности Интеграла. Одним из аргументов, которые я приводил, было то, что молодёжь где-то должна иметь возможность открыто обсуждать наши недостатки, что критика их поможет нам всем их преодолеть, что и является залогом успешного развития нашего советского общества. Вряд ли мне удалось успокоить всех, с кем мне довелось тогда говорить. Очень может быть, что после разговоров со мной, они включали в свои подмётные письма и мою фамилию.

Так что, спокойствия в нашем городковском обществе отнюдь не было.

Продолжение следует

30-летний
  • mikat75

Академгородок, 1967. Пост 11. Задачи и проблемы ГКБП





Глава Академгородок, 1967: Пост 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10.



Начало книги см. главы:
Академгородок, 1959 (посты
1- 20),

Академгородок, 1960 (посты 1- 12),
Академгородок, 1961 (посты
1- 29),
Академгородок,
1962 (посты 1- 19),
Академгородок, 1963 (посты
1- 29),
Академгородок, 1964 (посты
1- 42),
Академгородок, 1965 (посты
1 - 62).
Академгородок, 1966 (посты 1 - 51).



Задачи и проблемы ГКБП

 

Первый день работы я провёл в беседах с Мининым. Он мне подробно рассказал, ради чего было создано ГКБП. Оказалось, что оно принадлежит Министерству оборонной промышленности (министром тогда был Сергей Алексеевич Зверев), подчиняясь непосредственно его 6-му главному управлению (его начальником был Дмитрий Павлович Медведев). У этих Главных управлений названий не было, но его научно-исследовательские институты и конструкторские бюро разрабатывали, а заводы изготавливали снаряды, мины, бомбы, некоторые виды ракет, а также все их элементы, включая пороха и взрывчатые вещества, взрыватели, капсюли и детонаторы.

Минин сказал мне, что ГКБП было создано для того, чтобы разрабатывать снаряды, ракеты и ещё кое-что. В СКБ завода «Сибсельмаш» были разработаны 82 мм реактивные снаряды радиолокационных и тепловых помех для защиты самолётов от ракет с системами радиолокационного и инфракрасного самонаведения. Они теперь изготавливаются на заводах министерства, но при его производстве иногда возникают вопросы к разработчикам, и именно наши конструкторы ответственны за решение возникающих проблем. Этим занимаются два конструкторских отдела. №1 – под руководством Геннадия Андреевича Созинова. №2 – под руководством Евгения Кузьмича Юровского. Лев Борисович Альперин был там руководителем этих разработок. Для запуска реактивных снарядов была создана 16-ствольная реактивная установка. Это уже не наша разработка, но разработчики её, естественно, контактируют с нами. Размеры реактивного снаряда и пусковых труб должны коррелировать между собой. Кстати, весь этот комплекс создан для Военно-морского флота. Установками ждя запуска предполагается оснастить корабль нового типа, который сейчас изготавливается – крейсер-вертолётоносец. Поэтому заказчиком, финансирующим разработки, выступает Главный штаб Военно-морского флота.

– Тебе придётся с ними познакомиться, – сказал Минин

– А здесь, в Академгородке, эти вопросы курирует Мигиренко? – спросил я.

– Нет, Морская физическая секция работает только при академии наук.

Минин объяснил мне, что есть научно-исследовательский институт ВМФ, который занимается вопросами самого снаряда, и есть другой НИИ, который разрабатывает стратегию защиты и вопросы, связанные с защитой от головок самонаведения. С ними и было согласовано Техническое задание на разработку. Эти же институты участвовали в приёмке разработанных изделий.

– Они довольно часто наведываются к нам, – сказал Минин. – Ты увидишь их. Но скоро у нас появится и постоянный военпред, который будет участвовать в военной приёмке. Тебе следует изучить, что это такое.

Затем Минин рассказал мне о научной части этих проектов.

– В этих реактивных снарядах, – сказал он, – кроме конструкторской части, есть и научная. У одного типа реактивного снаряда на траектории полёта выстреливаются с помощью пиропатрона диполи, и они создают радиолокационное облако в определённом диапазоне длин волн. Т.е. возникает радиолокационная заметность, сильнее, чем у самолёта, который необходимо уберечь от атакующей ракеты. Вражеская ракета с головкой самонаведения бросает прежнюю радиолокационную цель – самолёт – и нацеливается на ложную цель. Поэтому такие системы названы «Уводящими ложными целями». Другое их название – «реактивные снаряды радиолокационных пассивных помех». Всеми научными вопросами в этой области руководит научно-исследовательская лаборатория №2. Заведующий этой лабораторией Аркадий Иосифович Елькинд.

Минин рассказал также, что у реактивных снарядов другого типа на траектории выстреливается контейнер, в котором уложен и парашют, и факел. Парашют распускается, а факел загорается и медленно спускается на парашюте. Этим конструкторским отделом руководит Евгений Кузьмич Юровский. Они разрабатывают реактивный снаряд такого же калибра, но этот снаряд создаёт тепловую ложную цель, поскольку горящий факел имитирует тепловое поле сопел двигателя самолёта. Оно так же, как и в первом случае, должно отвлечь систему самонаведения атакующей ракеты, если её головка самонаведения реагирует на инфракрасное излучение. Эта разработка ещё не закончена, испытания проведены далеко не все, хотя кое-какие испытания проводились.

Наша задача сначала предложить новые методы защиты объектов. Этим и занималась моя лаборатория в Институте гидродинамики. Соединение науки и конструкторской разработки – и есть главная цель создания нашего ГКБП.

– Твоя сфера компетенции по первому типу снаряда – технология массового производства и помощь заводу. Я уже упомянул, что вопросы возникают постоянно, и конструкторы-разработчики их решают, но большая часть вопросов адресована технологам, которых у нас пока нет. Технологическую службу тебе придётся создавать заново. Причём вопрос этот весьма срочный. Технологи были нужны нам уже вчера.

А вот по второму типу снаряда работы ещё больше. Это изделие пока ещё даже не проверено на технологичность. Так что и здесь технологи крайне необходимы уже сегодня. Эти реактивные снаряды тоже входят в боекомплект крейсера-вертолётоносца.

– А научное обеспечение этих работ проводится? – спросил я.

– Безусловно. Этим занимается лаборатория №1. Её возглавляет мой ученик Федя Байбулатов. Он ещё не кандидат наук, но скоро защитится.

Конструкторский отдел №3 занимается специальными приборами. Пока ты не оформлен, как следует, на допуск к секретным работам, я тебе скажу только названия этих работ: «Карась» и «Лещ». Это не снаряды, а приборы. Но тоже ложные цели.

– Кроме того, – сказал Минин, – нам необходимы технологические лаборатории для создания перспективных технологий. Каких – подумай сам. Нужна и лаборатория прочности для конструкторов. Ты прочнист, – тебе и карты в руки.

– А зам. по общим вопросам есть?

– Мы приняли на эту должность молодого парнишку – Сорокина. Он строитель. Говорит много, но дела нет. За что ни возьмётся, всё проваливается.

– А какие планы по поводу строительства здания?

– Михаил Алексеевич обещает решить вопрос с нашим размещением, но пока ничего конкретного не говорит.

– Но министерство-то выделит деньги?

– Обещают. Но пока ещё даже проект не заказан.

– И с жильём для наших сотрудников полная неопределённость. И с местами в детские сады и ясли. Люди, устраиваясь на работу, интересуются этим, а что мы им можем сказать. Мне говорят: «Решайте вопросы в министерстве». Но там не понимают, что мы хотим, говорят» «У Вас есть Лаврентьев, с ним и решайте». В общем порочный круг. Тоже проблема, которой я прошу тебя заняться.

Проблема была непроста, но я знал пути её решения. Об этом я прямо и сказал Минину.

Так мы и проговорили весь первый день. Пару раз заходил Альперин. Потом мы с Мининым пошли в комнаты, где размещались обе лаборатории, и я познакомился с Елькиндом и Байбулатовым. Потом вместе с Альпериным зашли в конструкторские комнаты. Я познакомился с Созиновым, Юровским и начальником отдела №3 Львом Викторовичем Беликовым, тоже перешедшим с завода «Сибсельмаш».

Меня познакомили также с начальником планового отдела Тамарой Андреевной Макаренко и начальником отдела труда и заработной платы Эрой Андреевной Ганьшиной. Зашди мы и к Коробенко. У него было двое подчинённых: начальник 1 отдела и начальник отдела кадров – фамилия её была Зыкина, а вот, имя отчество я сейчас не помню уже. Но она тоже, как и Коробенко, работала раньше в Институте гидродинамики. В комнате Первого отдела стояли чемоданы с бумагами сотрудников и на полках стояли какие-то журналы и лежали папки.

Мне поставили стол в конце коридора за временной перегородкой, но что мне за ним делать, я пока не понимал. Я стал и.о. зам. главного инженера, но главного инженера в ГКБП не было. Не было ни главного технолога, ни главного механика, ни главного энергетика. Впрочем, последним двум тоже пока работы бы не нашлось.

Да, было над чем подумать. Невольно закралась мысль: «А правильно ли я сделал, что бросился сюда, очертя голову?»

 

Было уже часов восемь вечера, когда я ушёл с моей новой работы. Предполагалось, что домой. Но домой я попал не скоро. Сначала по дороге я зашёл в Объединённый комитет профсоюза, но там уже никого не было. Мне это показалось странным, мы обычно уходили оттуда позже. У нас постоянно толпились люди, а потом, когда они уходили, я ещё задерживался, чтобы подумать о завтрашнем дне и осмыслить самое важное из того, что случилось за день.

Потом я пошёл В дом учёных. Владимир Иванович Немировский был в своём кабинете.

– Совсем недавно разошлись ребята, – сказал он. – Мы обсуждали подготовку праздника Масленицы. Работы невпроворот. Сценарий готов, тут поработал Борис Половников. А оформление готовит Юра Кононенко. Артисты на все роли, вроде бы, подобраны. Костюмы готовим. Некоторые Институты горячо взялись за подготовку своих номеров. Обдумываем и аттракционы. Я уже разослал письма в ОРС «Сибакадемстроя» о торговых палатках и ассортименте продуктов. Договорился с Госконюшней о лошадях и тройках.

Я задал несколько вопросов. Впрочем, мы уже много раз обсуждали эту тему.
          А о моём уходе из ОКП и о моей новой работе не говорили совсем. Разговаривали так, как будто ничего не изменилось.

Продолжение следует

30-летний
  • mikat75

Академгородок, 1967. Пост 10. Поступаю на работу в ГКБП





Глава Академгородок, 1967: Пост 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9.



Начало книги см. главы:
Академгородок, 1959 (посты
1- 20),

Академгородок, 1960 (посты 1- 12),
Академгородок, 1961 (посты
1- 29),
Академгородок,
1962 (посты 1- 19),
Академгородок, 1963 (посты
1- 29),
Академгородок, 1964 (посты
1- 42),
Академгородок, 1965 (посты
1 - 62).
Академгородок, 1966 (посты 1 - 51).

Разговор с Мининым и Альпериным

 

Утром я позвонил по номеру телефона, который мне дал Лавров. Сначала трубку взяла какая-то женщина (очевидно, секретарь, - подумал я), я представился и попросил позвать Владилена Фёдоровича Минина. Через минуту я услышал его голос.

– Владик, – сказал я, – я ушёл из Объединённого комитета профсоюза и ищу, куда пойти работать. Хотелось бы поговорить с тобой об этом.

– Приходи, – коротко сказал Минин. – У нас пропускная система. Принеси с собой паспорт.

– Что, можно прямо сейчас?

– Можно. Приходи.

Там была не просто пропускная, а режимная система. Когда я поднялся по лестнице на 4-й этаж, оказалось, что коридор был отгорожен, и у входа стоял вахтер. Он куда-то позвонил, и ко мне вышел Пётр Васильевич Коробенко, которого я хорошо знал по институту Гидродинамики, – он был там начальником 1-го отдела. Он разулыбался, увидев меня и, взяв под руку, сказал вахтёру:

– Михаил Самуилович со мной.

Пока мы шли по коридору, он сказал:

– Я теперь работаю здесь заместителем начальника ГКБП по режиму и кадрам.

Он весь излучал самодовольство и важность.

В самом конце коридора был кабинет Минина. Когда мы с Коробенко вошли, там, кроме Минина сидел за столом незнакомый мне человек. Мы с Мининым пожали друг другу руки, а человек, сидевший за столом, встал и представился:

– Альперин Лев Борисович.

Я так же коротко ответил:

– Качан Михаил Самуилович.

– Вы можете пока идти, – сказал Минин Коробенко, а мне указал на стул и пригласил садиться.

Мы сели, и Минин сказал:

Лев Борисович – заместитель начальника ГКБП и Главный конструктор. Так что тебя привело к нам?

Минин В.Ф.– Ищу работу по душе, – сказал я. – Сейчас я м.н.с. в Институте теплофизики, но я хочу что-нибудь поживее, там, где можно проявить организаторские навыки. Аганбегян пригласил меня заведующим отделом информационной экономики, и я обдумываю его предложение. Но это не совсем то, что мне хочется. Ваше бюро новое. Видимо, растущее. Я хотел бы знать, можете ли вы мне что-нибудь предложить.

Минин начал издалека. Он сказал, что на заводе «Сибсельмаш» ранее было конструкторское бюро, которое возглавлял Альперин.

– На базе этого КБ и моей лаборатории в Институте гидродинамики и было создано ГКБП, которое подчиняется министерству, но научное руководство обеспечивается Михаилом Алексеевичем. Сказав это, Минин посмотрел на меня и добавил:

– Приказ Министра вышел в декабре, и сегодня в марте нас уже 30 человек. Конструкторы объединены в конструкторские отделы. Нами заново созданы две научно-исследовательские лаборатории.

На фотографии Владилен фёдорович Минин

Здесь Минин сказал, что созданы далеко не все лаборатории. Совершенно нет технологических, и когда они будут созданы, я смогу параллельно вести научную работу.

–Основных служб ещё пока нет. Нет главного инженера и главного технолога. Эти службы необходимо создавать с нуля. Есть только кадровая и режимная службы, – ими руководит Коробенко. Есть и зам. начальника по хозяйственным вопросам.

– Владик, – сказал я, – я почти 4 года учился на инженера-технолога на механико-машиностроительном факультете Ленинградского политехнического института, а потом перешёл на физико-механический, который и окончил как специалист по прочности. У меня есть опыт экспериментатора, который я приобрёл в Институтах гидродинамики и теплофизики. А то, что у меня есть хозяйственная хватка, я убедился, работая в профсоюзном комитете. Эта же работа дала мне обширные связи.

Я намеренно не говорил, кем бы я хотел стать в ГКБП, но это было понятно обоим моим собеседникам. У меня не было желания занять должность заместителя начальника по хозяйственным вопросам. Я хотел быть главным инженером. Но вот, предложат ли они мне эту должность?

Альперин стал рассказывать о трудностях, которые у них возникают. Он говорил очень пространно, одновременно собрав пальцы правой руки щепотью и делая ей для придания убедительности своим словам лёгкие вращательные движения.

Он назвал три трудности, которые оказались для них непреодолимыми. Одна была связана с ремонтом какой-то комнаты, другая с поиском автокрана, третья с прохождением какого-то документа в горисполкоме.

– Интересно, а почему он не говорит о трудностях при проектировании? – подумал я. – Как они могут обходиться без технологов?

Когда он закончил, я попросил разрешения поговорить по телефону. Позвонил сначала главному инженеру Управления эксплуатации СОАН Шалфееву, потом начальнику автобазы СОАН Климину, потом в канцелярию Горисполкома. На все три звонка у меня ушло около 10 минут. Все три вопроса были успешно разрешены.

Я видел, что и на Альперина, и на Минина мои действия произвели большое впечатление, – они многозначительно переглянулись.

– Умеете ли Вы читать чертежи? – спросил меня Альперин.

– Ага. Вот это уже вопросы по-существу.

– Умею, – коротко ответил я.

– А определять технологичность детали и изделия?

– Это труднее, но умею. Я и сам работал на различных металлорежущих станках на практике. Я же учился на технолога-машиностроителя.

Опять Альперин переглянулся с Мининым.

– Михаил Самуилович, – сказал Альперин. Мы могли бы предложить Вам должность Главного инженера, но у нас пока в штатном расписании такой должности нет. В ближайшее время она будет введена, я уверен. Поэтому мы пока можем предложить Вам должность заместителя Главного инженера. Фактически же вы будете пользоваться всеми правами Главного инженера.

– Я посмотрел на Минина.

Да-да, не сомневайся. Я обещаю.

Вызвали Коробенко, и он пришёл с анкетой. Альперин ушёл, а Минин ещё раз объяснил мне, что у них режимное предприятие, поэтому мне будет оформлен допуск на работу с секретными материалами.

Я заполнил анкету, которая была значительно обширнее, чем в Институте гидродинамики, и написал автобиографию. Всё это заняло с полчаса. С режимом секретности я был знаком и раньше, ведь в Институте гидродинамики я тоже имел дело с секретными документами.

Снова пришёл Минин. Он ходил, постукивая по полу длинной деревянной указкой, ну в точности, как дед.

– Перенял его привычку, – подумал я. Меня это не раздражало.

Удивительно, но я как-то сразу принял решение согласиться именно на эту работу. А про зарплату я не спросил. Я и раньше никогда не спрашивал.

– Приходи завтра, будем издавать приказ о твоём назначении. Он вопросительно посмотрел на Коробенко.

– Я уже позвонил, – поспешно сказал он. У него с допуском всё будет в порядке.

– Я бы хотел переводом, сказал я.

– Напиши письмо в Институт теплофизики с просьбой об увольнении с переводом к нам в ГКБП, – сказал Минин Коробенко.

С этим письмом я поехал в Институт теплофизики. Зашёл в свою группу и попрощался, ничего не объясняя. В отделе кадров быстро оформили приказ и сказали зайти завтра с утра. Директор Института должен был приказ подписать.

Придя домой, я долго раздумывал.

– Правильно ли я делаю? Отказываюсь от работы в Институте теплофизики. Отказываюсь принять предложение Аганбегяна. Иду в непонятно какое КБ, которому без году неделя. Заниматься непонятно чем. Вообще ухожу из Академии наук в отраслевое КБ. А как же мои мечты? А как же мечты соей мамы видеть меня учёным? Я так резко меняю свой путь! Есть ли в этом необходимость? И почему я это делаю? Меня ниоткуда не гонят.

Я пытался разобраться в себе. Чего же я на самом деле хочу? С удивлением обнаружил, что всего. И научной работы, и работы с Аганбегяном, и организовывать работу нового отраслевого КБ, но больше всего – вернуться к своей работе в МКП.

К сожалению, последнее было исключено навсегда. Правда, на Пленуме меня выбрали заведующим культурно-массовым отделом, я оставался еще депутатом районного Совета и даже членом Исполком этого Совета, членом Президиума обкома профсоюза, членом пленума Областного Совета профсоюзов, но я-то понимал, что роль моя во всех профсоюзных и прочих делах будет ничтожной, – меня быстро поснимают со всех должностей, где можно это сделать, а к делам просто не подпустят.

– Возможно у Аганбегяна – солиднее и перспективнее. Возможно, у Кутателадзе мы бы получили результаты мирового значения, и я бы быстрее защитил диссертацию. Но разве в этом дело. Мне у Минина, я чувствую, будет интереснее. Здесь развитие отраслевого КБ из маленькой группы людей. Здесь впереди большая организаторская работа. А вести параллельно научную работу, я надеюсь, сумею, – думал я.

Любочка на все это сказала: «Решай сам».

Ей казалось, что самым главным было перестать заниматься профсоюзной работой. В остальном она верила в меня и полностью мне доверяла.

Утром я снова был в Институте Теплофизики и получил Трудовую книжку. Открыв её, я увидел, что её уже проштамповали.

В ГКБП тем же утром я расписался, что ознакомлен с приказом о приёме меня на работу. Правда я удивился, что в приказе стояло принять и.о. зам. главного инженера. Я вопросительно посмотрел на Коробенко.

– Не беспокойся, это ненадолго, – сказал он.

Я пожал плечами. Было немного неприятно, но выяснять у Минина, почему меня приняли исполняющим обязанности, т.е. временно, я не стал.

Продолжение следует

 

30-летний
  • mikat75

Академгородок, 1967. Пост 9. Что дальше?




Глава Академгородок, 1967: Пост 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8.



Начало книги см. главы:
Академгородок, 1959 (посты
1- 20),

Академгородок, 1960 (посты 1- 12),
Академгородок, 1961 (посты
1- 29),
Академгородок,
1962 (посты 1- 19),
Академгородок, 1963 (посты
1- 29),
Академгородок, 1964 (посты
1- 42),
Академгородок, 1965 (посты
1 - 62).
Академгородок, 1966 (посты 1 - 51).





Пустота и предложения

 

Утром я остался дома один. Любочка ушла на работу в Институт катализа. Иринка – в школу. Можно было пойти в Институт Теплофизики. Даже нужно было. Теперь, когда я уже не был председателем Объединённого комитета профсоюза, я  должен был лишиться и свободного расписания. Я оставался всего лишь младшим научным сотрудником с окладом 105 руб. в месяц. Но желания идти в институт я не испытывал.

Поджарил яичницу. Размолол кофе и приготовил его в джезве. Взял книжку и начал читать, но понял, что голова не воспринимает смысла того, что я пробежал глазами. Мысли были где-то далеко. Я почти физически ощущал пустоту вокруг меня. Обычно дела у меня стояли в очереди. Заканчивая одно, я разу принимался за другое, успев при этом ещё и переговорить с несколькими людьми и проглядеть несколько бумаг. А тут ни одного человека, ни одной бумаги, ни одного дела.

Нет, мне, конечно, было чем заняться. Можно пойти в институт и погрузиться в обдумывание последних экспериментальных данных, их осмысливания. Понять, что делать дальше, какой эксперимент проводить. Как получить не только качественный результат, но и количественные данные. Подумать над интерпретацией результата. Начать готовить статью в Доклады Академии наук, о чем мне на прошлой неделе сказал Кутателадзе.

– И что успокоиться этим? После бурной жизни последних лет уйти в тихую заводь? Перебиться как-нибудь на 105 р. Через пару лет защититься. Потом готовить докторскую всё так же тихо и спокойно. Забыть, что ты способен ворочать крупными делами?

Меня к этому совершенно не тянуло. Мне хотелось, чтобы работы было невпроворот. Хотелось, чтобы вокруг постоянно было много народа. Хотелось принимать трудные решения и искать выход в безвыходной ситуации.

– Хорошенькое дело, – искать! Где искать и как?

Мысли снова переключились на профсоюзную работу. За мной остался культурно-массовый отдел. Там работают самостоятельные люди. Сегодня, да и завтра я им не нужен. Идти туда с непрошенными советами, – только мешать им работать. А вот если у них возникнут серьёзные, трудные вопросы, что, кроме совета, я им могу дать? Вчера у меня в руках были серьёзные финансовые возможности, авторитет руководителя. Я мог напрямую ставить и решать вопросы перед кем угодно. Сегодня у меня есть начальство – новый председатель ОКП. Я могу ставить вопросы только перед ним, а решать вообще ничего не могу. И со своими вопросами они придут не ко мне, а к Жирнову.

– Ладно, посмотрим, как пойдёт. Это пока не срочно.

Раздался телефонный звонок.

– Михаил Самуилович? Это Аганбегян.

– Здравствуйте Абел Гезевич.

– Вы располагаете временем, зайти ко мне?

Чего-чего. А времени у меня было сколько угодно.

– Сегодня часика в четыре Вы смогли бы зайти ко мне в Институт?

– Конечно.

– Тогда жду Вас. До встречи.

Я положил трубку. Интересно, зачем? Такой человек, как Аганбегян, зря не позовёт.

В четыре часа дня я был у него. Ждать в приёмной не пришлось. Меня сразу провели в кабинет директора. Аганбегян усадил меня в кресло и сам сел в другое рядом.

Разговор начался сразу по-существу.

– Мне сказали, что Вы освободились от работы в профсоюзе. Так?

Я подумал, что он поделикатничал. Я не освободился. Меня, по сути, освободили. Но не стал настаивать на этом моменте. Ведь я не жаловаться сюда пришёл. Поэтому я просто кивнул головой.

И ещё одна мысль мелькнула у меня в голове:

– Он знает об этом от Можина. Из первых рук. Можин ведь из этого института.

– Мы расширяем сферу деятельности Института экономики, – сказал он. – В частности на область информации. Сегодня необходимы исследованиями в области информационной экономики.

Как я понял из дальнейшей беседы, Аганбегян понимал под этой наукой исследования хозяйственной деятельности человека при использовании им электронных вычислительных машин, как в сфере производства, так и при распределении и потреблении им общественных благ.

Я предлагаю Вам должность зав. отделом, руководителя научного направления в этой области.

Мне кажется, в то время этим никто не занимался, по крайней мере, в СССР, и я был бы пионером в этой области науки.

– Но у меня нет экономического образования и с информационными потоками и законами их течения я тоже не знаком.

– Это может быть плюсом, а не минусом. Старые знания здесь никому не нужны. Здесь важны мозги и свежий взгляд.

Сегодня я понимаю, что он предлагал мне путь в большую науку. Предлагал область науки, где в то время ещё ничего не было сделано. Где, собственно, и науки-то ещё никакой не было. В последующие годы она бурно развивалась, и сегодня является одной из определяющей деятельности человека в нашем мире.

– Спасибо за предложение, Абел Гезевич. Разрешите мне подумать.

Я вышел из здания Института и решил зайти к Лаврову, благо далеко идти было не надо.

Лев Георгиевич Лавров был на месте. Он был участлив, но ни у него, ни у меня желания вспоминать уже свершившийся мой уход не было.

– Чем Вы собираетесь заняться? –  спросил он.

Я ему рассказал, что я, во-первых, младший научный сотрудник Института теплофизики, а во-вторых, только что получил предложение от Аганбегяна. 

Знаете ли Вы, что в декабре вышло Постановление Совета Министров СССР о создании отраслевых институтов и конструкторских бюро двойного подчинения вокруг Академгородка?

Я знал. Они создавались министерствами и ведомствами для использования научных достижений учёных СОАН. Они и должны были осуществлять научное руководство разработками этих НИИ и КБ.

– Так вот, – продолжал Лавров, – одно из них находится на 4-м этаже этого здания. Начальником этого КБ назначен Владилен Фёдорович Минин из Института Гидродинамики, ты его должен знать.

– Я его хорошо знаю.

– А научный руководитель у них Михаил Алексеевич Лаврентьев. Почему бы тебе не поговорить с Мининым. Их КБ быстро расширяется, и им нужны кадры.

Мне показалось это интересным, хотя я совершенно не представлял себе, чем я могу у них заняться.

Лавров дал мне телефон Минина.

– Они часто обращаются ко мне по всяким вопросам, – сказал он, – и я вижу их полную беспомощность во всех хозяйственных делах. Но мне говорили, что у них интересная тематика и большое будущее.

Я ушёл от Лаврова, раздумывая над этим КБ, которое он назвал ГКБП – Государственным конструкторским бюро приборов.

– Каких приборов, – думал я. – Я знал по Институту гидродинамики, что лаборатория Минина занимается какой-то секретной тематикой и сотрудничает с заводом «Сибсельмаш». Но это было всё, что я знал. Минин никогда не выступал на институтских семинарах.

– Но, может быть, семинары, на которых он выступал, были засекречены, поэтому я ничего о них и не знал, подумал я.

Придя домой, я сначала хотел позвонить Минину домой, но потом передумал и решил позвонить ему завтра на работу.

Продолжение следует

30-летний
  • mikat75

Академгородок, 1967. Пост 8. Партгруппа и пленум ОКП принимают решения




Глава Академгородок, 1967: Пост 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7.



Начало книги см. главы:
Академгородок, 1959 (посты
1- 20),

Академгородок, 1960 (посты 1- 12),
Академгородок, 1961 (посты
1- 29),
Академгородок,
1962 (посты 1- 19),
Академгородок, 1963 (посты
1- 29),
Академгородок, 1964 (посты
1- 42),
Академгородок, 1965 (посты
1 - 62).
Академгородок, 1966 (посты 1 - 51).


Моя голгофа

 

                             И, неся крест Свой, Он вышел на место,
                   называемое   Лобное,   по-еврейски   Голгофа; 

                   там распяли…

(Иоан. 19:17-18)

 

Я просидел остаток дня дома. В объединённый комитет не пошёл. Кроме Гарика, никто не звонил. Ему я рассказал, о том, как проходило заседание бюро райкома и о принятых решениях. Только предупредил, что меня в райкоме просили не распространяться.

Настроение было поганое. Когда Любочка пришла с работы, я ей рассказал, как всё было. Она почему-то обрадовалась:

– Теперь перестанешь заниматься общественными делами, – займёшься своими. А то тебя дома никогда нет. Да и пора уже остепениться (имелось в виду, конечно, получение учёной степени). Её отношение к моей работе в объединённом комитете профсоюза было мне известно и раньше. Так что для меня это не стало неожиданностью.

В конце дня позвонили из райкома. Сказали, что партгруппа соберётся завтра в райкоме. В 2 часа дня.

Потом позвонил Купчинский из обкома профсоюза и сказал, что пленум будет завтра же в 5 часов дня в малом зале Дома учёных.

Почти сразу же позвонил Гарик:

– Тебе звонили?

– Да.

И насчёт партгруппы и насчёт пленума?

– Да.

Помолчали.

– И ничего сделать нельзя?

– Невозможно. Всё уже «сделано».

Опять помолчали.

– Все равно будет буза. Народ настроен решительно. Будут тебя отстаивать.

Гарик никак не мог успокоиться и верил в чудо.

Я же знал, что чуду взяться неоткуда:

– Не будет бузы. Она никому не на пользу. Только во вред. Жизнь не кончается. Может быть, ещё не всё так плохо.… Вряд ли будет крутой поворот в работе ОКП.

И опять я ошибался.

Я пришёл точно к указанному времени, чтобы не ждать и ни с кем не разговаривать. Все посмотрели на меня, нестройно поприветствовали. Они смотрели на меня внимательно, даже испытующе. Я не знал, были ли они информированы. Если и нет, то чувствовали, что что-то не так.

Может быть, за редким исключением, все были единомышленниками. Я увидел Гарика Платонова, Володю Немировского, Алексея Андреевича Жирнова, Льва Георгиевича Лаврова, Виктора Яковлевича Каргальцева, Нину Владимировну Чепурную, Николая Николаевича Яненко…

Все они были членами пленума и, естественно, входили в партгруппу.

– Можно побороться, – подумал  я, – Один Каргальцев полка стоит. Но все равно, это игра в одни ворота. Ничего не получится, а нервы помотают многим. Нет уж, буду придерживаться принятой линии.

Можин, Яновский, Караваев, заведующие отделами райкома, инструкторы – все зашли к открытию заседания, практически одновременно со мной. И Купчинский с ними. На меня он практически не смотрел и даже не поздоровался.

Можин начал.

Нам предстоит обсудить кадровый вопрос,–  сказал он. – Кого избрать председателем. В прошлом составе ОКП, как и в позапрошлом, председателем был Михаил Самуилович Качан. Он работал хорошо, у нас к нему претензий нет.

Он оглядел присутствующих, потом посмотрел на меня и сказал:

– Михаил Самуилович, Вы хотели что-то сказать.

Я, конечно, не хотел ничего говорить и, по-моему, даже что-то пробурчал себе под нос. Продолжая сидеть, я взглянул на Можина и заметил, что он вообще всё время смотрит только на  меня. Видя, что я продолжаю сидеть и молчу, он слегка занервничал и сказал с нажимом:

– Пожалуйста, Михаил Самуилович. Вам слово.

Обычно в этом случае кто-то вставал и предлагал кандидатуру председателя. И я услышал голоса:

– Мы хотим Качана.

– Предлагаем Качана.

– Качан – лучшая кандидатура…

Больше никто никого не предлагал. А я сидел и молчал.

Нехотя я встал. Помолчал. Я умел «держать паузу». У меня возникло сильное желание «подразнить гусей». Хотя бы чуть-чуть, пока я не сказал те слова, которые необратимо всё поменяют.

– Да что тут говорить, – сказал я и снова замолчал. Ещё одна пауза.

Какая стояла звонкая тишина. Все смотрели на меня. Я был не просто председателем ОКП, я был неформальным лидером. Моё слово давно уже было веским и даже решающим. У меня был огромный авторитет. И не у отдельных людей, а повсеместный. И в Академгородке не было человека, который не знал бы меня в лицо, да и я знал большинство. Скольким мы помогли с получением жилья, с местами в детские сады и ясли. Сотни детишек занимались в КЮТе, на станции юных натуралистов, в детской музыкальной и детской художественной школах в подростковых и юношеских клубах, театральных и музыкальных коллективах, в спортивных секциях. Скольким людям мы помогли с путёвками на лечение в санатории. Сколько раз восстанавливали справедливость при разборе «трудовых споров» или при рассмотрении сложных вопросов охраны труда. Мы не спорили попусту, – мы работали «не на честь, а на совесть».

Мы поощряли создание дискуссионных клубов. Поощряли и помогали деньгами. Прикрывали их от непрошеного вмешательства своим авторитетом.

Мы создали комфортные условия жизни в нашем Академгородке. О жителях Академгородка стали говорить, как о чутких зрителях и слушателях, а об Академгородке – как об оазисе высокой культуры.  Мы сделали так, что в Академгородке стало интересно жить.

Академик Лаврентьев создал научную республику СОАН, мы культурную республику СОАН. Без нас, без появления полноценной культурной жизни научная республика быстро бы захирела.

Теперь я сам своими руками отдавал всё, чего мы достигли в другие руки. Кто-то этого захотел и сделал это с помощью райкома КПСС. Это был нечистый приём, я это понимал, но сделать ничего не мог. Я проиграл, и этот момент был уже практически послесловием.

Пауза и так очень затянулась. Все напряжённо ждали, что я скажу.

– Я приехал в Академгородок 8 лет назад и жил в только что построенном первом жилом доме в его общежитии. Но прежде, чем в полную силу заниматься научными исследованиями, надо было создать всем, кто стал жить здесь, в Академгородке, рядом с моей семьёй, нормальные условия жизни. Не хуже, чем в столицах. И я занялся общественной работой, созданием условий всестороннего развития детей, нормальных условий быта, полноценной культурной жизни. Мы это делали вместе. И то, что у нас сегодня есть, это наша общая заслуга. К сожалению, за эти семь лет я мало чего добился в личном плане, в частности, не защитил даже кандидатской диссертации. Прошу Вас, отпустите меня. Я согласен остаться членом президиума ОКП и руководить культурно-массовым отделом. Но, пожалуй, уже не должен быть председателем. Оставаясь им, я, вероятно, уже не сделаю ничего серьёзного в науке, а ведь мне уже 32 года.

Сказал и сел, ни на кого не глядя.

– Ну, вот и всё. Рубикон я перешёл. Всё остальное – без меня. Но почему такое молчание? Молчат члены пленума. Молчат секретари райкома.

– Ах, да, – подумал я, – я же никого не предложил.

Я снова встал. Я предлагаю рекомендовать к избранию председателем объединённого комитета профсоюза Алексея Андреевича Жирнова, доктора технических наук, заведующего отделом Института теплофизики.

Вот теперь уже было совсем всё. Дальше я помню всё неотчётливо.  Кто-то что-то говорил. Кто-то кому-то возражал. У меня в голове стоял звон. Я сыграл роль, которую мне райком написал. Сделал всё, что они просили.

Можин сказал, что райком КПСС поддерживает «выдвинутую Качаном кандидатуру Жирнова».

Иногда я поглядывал на людей. Видел, как ворочался и мучился Каргальцев. Как тревожно смотрела на всех Чепурная. Как опускал глаза вниз Лавров. Как постоянно наливался краснотой Гарик Платонов. Вот, запомнил на всю жизнь.

Кто-то всё же проголосовал за меня, но за Жирнова было много больше голосов. Райкому нельзя было перечить. Вот и проголосовали так, как он хотел.

Сначала я не хотел идти на заседание пленума. Можин как будто угадал моё намерение и, взяв слово, предложил. Давайте попросим Михаила Самуиловича предложить пленуму кандидатуру Алексея Андреевича Жирнова. Аплодисментов не было, но никто и не возразил.

В 5 часов в малом зале Дома учёных состоялся второй акт действия. Здесь я сначала предложил кандидатуру Жирнова и объяснил, почему я его рекомендую. Сообщил, что выступаю от имени партгруппы пленума.

Вот теперь мне пришлось объяснить, почему я беру самоотвод. Я сказал практически то же самое, что и на партгруппе.

Снова крики: «Мы пошли за Вами! Мы хотим, чтобы Вы оставались председателем. Здесь уже серьёзно вмешались Можин и Яновский. Они понимали, что за меня может проголосовать большинство. Поэтому они чего только ни говорили. И что нужно уважать моё мнение. И что я талантливый учёный, и нужно меня отпустить. И нужно дать мне возможность защититься. Я даже услышал, как Яновский сказал: «Не сможет человек работать председателем ОКП без рекомендации райкома КПСС».

И снова раздались возмущённые крики. Беспартийная часть пленума вела себя не столь дисциплинированно. Наряду с возгласами: «Предлагаем кандидатуру Качана!», я услышал и крики в мой адрес:

– Предатель!

– Вы нас предали!

Их было много похожих, но я услышал один:

– Это предательство!

Он хлестнул меня, как бич. Моей израненной душе только его и недоставало, чтобы усилить её боль, растоптать, добить.

– Я снова встал. Обвёл глазами лица, почувствовал на себе их взгляды, как будто, они обладали материальной силой и давили на меня. Я стоял под напором этой энергии и чувствовал, что она захлёстывает меня, проникает во внутрь. И тут ко мне в голову пришла мысль:

– Они обвиняют меня в том, что я сдался, не выдержал. Что я оставил их, а сам сбежал с передовой фронта, что, как оказалось, мне на них наплевать. Что я переметнулся на другую сторону. Они верили мне и в меня, а я …

– Нет, я не предатель, – подумал я. Мне было бы легче дать открытый бой. Впрочем, подумал я, – если бы я не согласился уйти добровольно, меня бы и до пленума не допустили. Но вот, сейчас я здесь, на пленуме. И я могу сказать, что я готов быть избранным. И что будет тогда? Даже если изберут, работать профсоюзному комитету не дадут. Бросаться в атаку против партийных органов бесполезно. Только хуже будет. И мне, и нашему делу.  

Но если я скажу «Выбирайте!», меня точно изберут, – понял я. В тот же момент я почувствовал, как энергия, которая только что давила на меня и опрокидывала, стала подпитывать меня, придавая новые силы.

Я стоял перед ними, и крики стихли. Все по-прежнему смотрели на меня. А я на них. А краем глаза увидел испуганные лица Можина, Яновского, ещё кого-то…

– Никто никого не предавал, – очень тихо, при гробовом молчании зала сказал я. – Это обстоятельства неодолимой силы.

Я повернулся, пошёл к дверям, вышел из зала … Как добрался до дома, не помню.

***

Жирнова избрали, и он попросил дать ему время на формирование Президиума и комиссий. Сделать это ему посоветовал я на заседании партгруппы пленума. Я передал ему из рук в руки наши рекомендации и при этом сказал, что он волен менять всё, что угодно и как угодно, но руководители отделов и комиссий – очень опытные, внимательные и даже самоотверженные люди, и, я уверен, он не ошибётся, если сохранит этот список. О своей просьбе дать мне возможность руководить культурно-массовым отделом я не говорил, потому что Жирнов слышал, что мне бы хотелось делать в новом составе ОКП.

Через два дня пленум снова собрался, на этот раз без меня (я просто его проигнорировал), и утвердил почти всё, что мной предлагалось. И меня заочно избрали руководителем культурно-массового отдела. Правда, не членом президиума. Наверное, это было правильно, – я бы, скорее всего, мешал работать новому председателю. И не тем, что перебивал бы его и предлагал свои решения, – этого бы я не допустил, а тем, что все бы ждали, а что я скажу по любому вопросу, и это мешало бы работать.

Но главное изменение, которое было произведено, – это то, что Гарик стал вторым заместителем председателя, а первым заместителем был избран Анатолий Герасимович Трофимович, инженер Института геологии и геофизики. Он был в составе пленума, но его кандидатуры на должность первого заместителя председателя в нашем списке не было. Мы собирались рекомендовать его просто заместителем председателя. Мне показалось, что его выдвинули на ключевой пост в ОКП по просьбе академика Трофимука, которого 12 марта благополучно избрали депутатом Верховного совета РСФСР.

Меня вскоре вывели из состава райисполкома и ввели туда Трофимовича. Из того, что ввели Трофимовича, а не Жирнова, я сделал вывод, что Жирнов будет руководить Объединённым комитетом номинально. Основное время он будет уделять работе в Институте. А повседневную работу будет делать Трофимович. Так и было.

А Академгородок продолжал жить своей жизнью, и вначале ничего в Академгородке не изменилось…
          Люди немного поговорили, посожалели, но продолжали делать своё дело. Только становилось это делать всё труднее и труднее. А потом кто-то посчитал, что кое-что раньше делалось не так, как нужно. И кое-что из того, что было сделано, прекратило своё существование. Настроение людей  начало снижаться, а тех, кто пытался ещё что-то сделать, быстро поставили на место.

И вот уже через год произошли события, которые изменили облик Академгородка до неузнаваемости.  Всё закончилось показательным разгромом, после чего надолго наступило затишье.

Продолжение следует

30-летний
  • mikat75

Академгородок, 1967. Пост 7. Позиции сданы



Глава Академгородок, 1967: Пост 1, 2, 3, 4, 5, 6.



Начало книги см. главы:
Академгородок, 1959 (посты
1- 20),

Академгородок, 1960 (посты 1- 12),
Академгородок, 1961 (посты
1- 29),
Академгородок,
1962 (посты 1- 19),
Академгородок, 1963 (посты
1- 29),
Академгородок, 1964 (посты
1- 42),
Академгородок, 1965 (посты
1 - 62).
Академгородок, 1966 (посты 1 - 51).



Второе заседание бюро райкома

 

И вот я 9 марта в 10 часов утра снова пришёл в райком. Я улыбался и держал себя очень уверенно. Я выработал линию поведения, которая, вообще-то говоря, была мне несвойственна. Я всегда был деловит и серьёзен. Сегодня я, сохраняя первое, попытался надеть на себя маску беспечного, но самоуверенного деятеля.

Внутри меня всё звенело, но внешне это заметно не было.

После первых же слов я понял, что моё поведение несколько озадачило членов бюро. Они собрались в том же составе, что и два дня назад.

Владимир Потапович Можин, посмотрев внимательно на меня, задал вопрос, который было легко спрогнозировать:

– Ну что, Михаил Самуилович, подумали? Что Вы нам скажете сегодня?

– Конечно, подумал, Владимир Потапович! Ваше предложение было для меня таким неожиданным. Подумал, посоветовался. Я бы хотел остаться председателем ОКП, если пленум предложит мою кандидатуру и выберет.

Я смотрел на них, широко улыбаясь, и моя улыбка была такой лучезарной, а слова были произнесены столь уверенно, что они смутились.

– Почему бы мне не поработать ещё пару лет, если академик Лаврентьев не выказывал мне своего недовольства, а профсоюзная конференция никаких критических замечаний не высказала. Напротив, у нашего комитета профсоюза много достижений, не правда ли? Да Вы же, Владимир Потапович, были на конференции и всё видели сами.

Наступила тишина. Я видел, что каждый мучительно взвешивает мои слова, думая при этом:

– А вдруг он разговаривал с Лаврентьевым, и тот изменил своё решение? Он ведёт себя слишком уверенно. Почему бы это?

Я уже не раз писал, что Сибирское отделение АН представляло собой двор, а придворными были чиновники. Сюзерен двора, каковым являлся академик Лаврентьев мог решить, а мог и передумать. Как говорят, «хозяин – барин». Может и решить, а может и отменить своё решение.

Мне было очень любопытно наблюдать за тем, как они боятся попасть впросак. Они явно не знали, что делать. А я не пытался им помочь, разъяснив свою позицию. Сидел и улыбался.

– Я что изменилось с прошлой беседы? – неуверенно спросил Можин.

– Два дня – большой срок, – сказал я, напуская ещё большего тумана. – Так ли уж нужно, чтобы я покинул пост председателя профсоюзного комитета? Я стал опытнее. У меня много идей и есть силы для их реализации. По-моему, моя кандидатура весьма неплоха.

Я продолжал улыбаться. Яновский поднялся и вышел в приёмную.

– Пошёл звонить, подумал я. – Интересно, кому: Лаврентьеву или Горячеву прямо он не позвонит. Скорее всего, Антонову… Скоро моя игра закончится.

В отсутствие Яновского мне задавали незначащие вопросы, – тянули время. Минут через пять Яновский зашёл. Вид у него был торжествующий, а тон – злорадный:

– Михаил Самуилович, Вы прекрасно знаете, что абсолютно ничего не изменилось. Своим поведением Вы только усугубляете ситуацию.

Я смотрел не на него, а на Марчука. Его лицо из озабоченного стало негодующим.

– Флюгер, – подумал я. Ждал, куда ветер подует.

Я увидел, как растерянное лицо Можина стало твёрдым.

– Этот на самом деле растерялся. Подумал, что Лаврентьев изменил решение.

У Белянина до этого на лице отражался только интерес. Теперь оно выразило разочарование.

– Он думал, что я сотворил чудо, – подумал я. Он, как человек, не против меня.

Чуда не было.

– Ну что, поиграл в кошки-мышки. Все равно кошка схватила мышку, – подумал я.

Больше у меня не было неожиданных ходов. Теперь надо сначала послушать.

И я приготовился выслушать. Они должны были вылить на меня всю свою желчь. Отомстить за то, что я застал их врасплох. Заставил поволноваться. Выказать свою слабость.

И они это сделали. Говорили трое: Марчук, Можин и Яновский. Белянин молчал. Караваев сидел и, как в рот воды набрал.

Я слушал с совершенно безмятежным видом. Им особо нечего было сказать. Никаких резких эпитетов я не заслуживал. Единственным моим прегрешением было то, что я не соглашаюсь добровольно уйти с поста председателя профсоюзного комитета, поскольку не понимаю, почему.

Я им так и сказал:

– Я немедленно соглашусь в Вашим предложением, если Вы мне скажете, почему я должен уйти. 

Сказал и улыбнулся, как можно искреннее. Я проконтролировал себя: улыбка не должна была быть злорадной или натянуто-фальшивой.

Поскольку истинную причину они сказать не могли, начались фантазии. Теперь мы вернулись к тому, с чего начался наш разговор 7 марта.

Марчук снова говорил, какой я талантливый учёный и что, если в свои 32 года я упущу время, то никогда ничего в науке уже не сделаю.

Можин просил меня поверить в то, что мой уход необходим, потому что нужна ротация кадров и потому что райком партии, «обобщая опыт масс, знает, что делает. И когда райком рекомендует уйти, надо сделать так, как требует партия».

Белянин опять просто сказал, что у меня нет альтернативы: прислушаться к рекомендации райкома или не прислушаться. Выход один: прислушаться. Сохранить свой авторитет и поддержку райкома.

Снова самым неприятным было выступление Яновского. Он опять скатился к угрозам.

– Мы хотели сделать, как лучше, – сказал он. – Мы хотели, чтобы всё было по-хорошему. Мы Вам только добра желали. Не вынуждайте нас строго Вас наказать за непослушание.

– Почему бы Вам не сказать истинную причину Ваших требований, – спросил я.

На этот раз ответил Белянин:

– Сказали бы, если б могли…

– Вот как! – отметил я про себя. – Неодолимая сила препятствует моему избранию председателем. Её даже и раскрыть нельзя. И это говорит Белянин, который прошёл огонь и воду, и медные трубы. Был начальником Сибниа, лауреатом двух государственных премий. Он говорит более откровенно. Хочет, чтобы я понял и принял правильное решение. Он не желает мне зла, я чувствую это.

Я и раньше понимал, а теперь окончательно убедился, что партия проиграна. Впрочем, разве это похоже на шахматы? В шахматах с двух сторон игра ума, а здесь – «неодолимая сила». Они просто смахнули с шахматной доски все фигуры и объявили мне мат. Ещё почему-то цацкаются со мной. Уговаривают. Правда, с угрозами, но всё же уговаривают. Видимо, не хотят скандала на пленуме.

А если я всё же откажусь. Попробую собрать пленум, а там, либо изберут, либо не изберут…

– Давайте соберём пленум, – сказал я, – и посмотрим, что скажут люди. А я обещаю молчать.

– Нет, Михаил Самуилович, мы сначала соберём партгруппу пленума. И уже от имени партгруппы будем предлагать кандидатуру председателя.

– Вот оно что! Пленум они не дадут созвать. А на партгруппе они проведут своё решение, пользуясь тем, что в Уставе партии есть такое понятие, как «демократический централизм. А в этом понятии есть такое положение: «Строгая партийная дисциплина». Причем подчинение вышестоящему партийному органу. Они скажут, что есть решение бюро райкома и «извольте подчиняться ему». И им подчинятся, они в этом уверены. Неподчинившихся просто исключают из партии, – это все знают. Если я пойду на противостояние с райкомом, я просто подставлю людей. Я на это пойти не могу. Надо смирить свои амбиции.

Теперь мне нужно было создать впечатление, что я понемногу поддаюсь. Такой сценарий я выбрал дома. Я не мог стоять насмерть. Я бы покинул этот кабинет без партбилета. У меня бы не было никогда никакой работы. Я бы стал нулём. К этому ли я стремился? Нет, я хотел ещё раз подняться и распрямить плечи. А для этого надо было сохранить лицо и не ссориться с райкомом.

– Но я даже не могу представить себе заседание пленума, на котором они меня не выберут. Если Вы предложите другую кандидатуру, пленум предложит мою, – и выберут меня.

– Это уже будет наша работа, – сказал Можин. Примите нашу рекомендацию, а остальное уже за нами.

– Но зачем мне принимать вашу рекомендацию, если большинство пленума будет голосовать за мою кандидатуру? Нельзя же навязывать пленуму неавторитетного человека.

– Найдём человека с авторитетом.

– Если бы я знал, что не буду председателем профсоюзного комитета, я бы и в пленум не избирался, – сказал я.

– Ничего страшного, – сказал Можин, – наоборот, хорошо. Будете помогать новому председателю. У него же не будет опыта работы.

– Тогда надо войти в состав президиума, – сказал я.

– Пожалуйста, избирайтесь. Мы не возражаем. Мы говорим только о должности председателя.

Когда я обдумывал ситуацию дома, я прикидывал, где бы я мог быть наиболее полезен. Я решил, что надо, оставить за собой руководство культурно-массовым отделом. А заведующие отделами были в ОКП членами президиума.

– Это хорошо, что они не возражают. – подумал я. Именно здесь были самые уязвимые места, которые я считал ключевыми. И здесь надо было многое доделать. Я думал, что мне это удастся. Потом-то я понял, что я ошибался. Моё мнение впоследствии просто отвергалось, а решения принимались другими людьми и совсем не такие, какие бы принял я.

Но пока что, я думал, что мне удастся сохранить влияние на культурную жизнь Академгородка. Что с моим мнением будут считаться. Немировский без моей поддержки будет совершенно беззащитен.

– Хорошо, – сказал я, – по этому вопросу есть ясность.

Теперь надо было немного коснуться своей будущей работы.

– Я не уверен, что останусь работать в Институте теплофизики младшим научным сотрудником, – сказал я.

У меня, младшего научного сотрудника Института зарплата была очень маленькая – всего 105 руб. в месяц. У Любочки и того меньше. Прожить на неё нашей семье будет очень трудно. Мы сразу лишались 110 руб. в месяц, – полставки председателя ОКП, которые я пролучал.

– Вы можете подобрать себе другую работу, а мы Вам поможем.

Я внимательно посмотрел на Можина. Я знал, что если мне надо будет уйти в другое место, меня так просто не возьмут из-за 5-го пункта в паспорте. Он понял мой взгляд.

– Не сомневайтесь, – поможем.

Больше мне не о чем было беспокоиться. И о себе говорить больше не хотелось. Только вот, кто же будет новым председателем профсоюзного комитета?

Вы кого-нибудь наметили вместо меня? – спросил я.

И тут оказалось, что у них нет никакой кандидатуры, – в такой спешке они всё это делали.

А Вам есть, кого предложить? – спросил меня Можин.

Я обвёл глазами сидящих за столом. Понял, что это их до сих пор мало интересовало. Не один, так другой. Лучше или хуже, – какая разница. Главное было – освободиться от меня.

– Может быть, это удача, – подумал я. – Сейчас я предложу человека, с которым у меня не будет разногласий. Который практически не будет вмешиваться в работу культурно-массового, а, может быть, и детского отделов. По крайней мере, культурно-массового сектора детского отдела и детских школ – музыкальной и художественной.  

У меня сразу мелькнула мысль, что таким человеком может быть Алексей Андреевич Жирнов. И на профсоюзной работе он проявил себя с лучшей стороны. И имя его было известно, поскольку он, с моей подачи, руководил в последнее время центральной жилищной комиссией. Она была совместной с Президиумом СОАН, и там приходилось лавировать: с одной стороны соблюдать правила, записанные в уставе профсоюза, с другой – не вызвать нареканий со стороны академиков, членов этой комиссии от Президиума СОАН. Жирнов был на виду, хорошо знал академика Лаврентьева и его замов. Он был точен, обстоятелен, хорошо говорил, был принципиален. К тому же он был моим другом. Будучи моим начальником сначала в Институте Гидродинамики, а потом в Институте теплофизики, Жирнов относился ко мне безукоризненно.

– Не подбрасываю ли я ему свинью, – мелькнула и такая мысль, всё-таки эта работа требовала большого времени, чем в Центральной жилищной комиссии, но я эту мысль сразу отбросил, ведь речь шла о вещах, которые я считал наиважнейшими.

Немного помолчав, я сказал:

– Пожалуй, я могу назвать одно имя.

Всё это время все молча смотрели на меня, видя, что я раздумываю и собираюсь назвать имя человека.

– Доктор технических наук Алексей Андреевич Жирнов, зав. отделом Института теплофизики.

– Он член партии? – спросил Можин.

Я кивнул головой.

Оказалось, как я и думал, его все знали. Послышались слова одобрения, и буквально через минуту Можин сказал:

– Мы с ним поговорим.

Я-то понимал, что им ещё надо согласовать кандидатуру Жирнова с Лаврентьевым и партийными инстанциями. Но кандидатура им показалась на 100% проходной.

Вот так я сдал свои позиции. Сдал спокойно и без скандала. И внешне достойно. Только с тех пор в душе у меня открылась незаживающая рана. Рана, которая кровоточит и сегодня.

– Михаил Самуилович, – обратился ко мне Можин, – мы Вас попросим на заседании партгруппы взять самоотвод и предложить кандидатуру на должность Председателя ОКП.

– Жирнова?

– Возможно, и Жирнова.

– Но я с ним не говорил.

– Мы поговорим с ним сами.

Самоотвод возьму. Кандидатуру Жирнова предложу. Но не обещаю, если вы, вместо Жирнова, предложите кого-либо другого.

Фактически я на всё согласился. А что мне было делать.

Ушёл я с бюро райкома, чувствуя себя избитым, хотя внешне это вряд ли было заметно.

Но это ещё было не всё. Впереди была череда унижений. Я начал восхождение на мою голгофу, и мне ещё предстояло его продолжить.

Продолжение следует

 

30-летний
  • mikat75

Академгородок, 1967. Пост 6. В подвешенном положении






Глава Академгородок, 1967: Пост 1, 2, 3, 4, 5.



Начало книги см. главы:
Академгородок, 1959 (посты
1- 20),

Академгородок, 1960 (посты 1- 12),
Академгородок, 1961 (посты
1- 29),
Академгородок,
1962 (посты 1- 19),
Академгородок, 1963 (посты
1- 29),
Академгородок, 1964 (посты
1- 42),
Академгородок, 1965 (посты
1 - 62).
Академгородок, 1966 (посты 1 - 51).



Сразу после заседания бюро

 

Я зашёл в Объединённый комитет, он находился в соседнем доме и меня ждали. В комнатах было полно народу, и стоял гул одновременно ведущихся разговоров. Когда я вошёл, разговоры стихли, и все посмотрели на меня. Что и мог сказать им? Пересказывать всё то, что было на бюро, я не имел права. Поэтому сказал просто:

– Пленум пока откладывается. Проведём после 8 марта.

Раздались возгласы:

– А что происходит?

– Почему пленум откладывается?

– Вас вызывали в райком?

– Да, – ответил я, решаются кадровые вопросы.

– Но Вы остаётесь Председателем?

– Это решаю не я.

Я позвал Гарика Платонова в кабинет и попросил всех оставить нас одних. В нескольких словах обрисовал ситуацию.

– Почему? – спросил он, – ведь у нас же всё хорошо. И конференция прошла, – лучше не придумаешь. И народ за тебя горой. Вот пока тебя не было, все тут говорили, что кто бы и как бы ни указывал, голосовать все равно за тебя.

– Гарик, – сказал я, – мне нужно всё очень хорошо обдумать. Я пойду домой. Если у тебя будет что-то новое, выяснятся какие-нибудь детали, позвони.

На том и расстались. Я снова прошёл через толпу, стараясь сохранять спокойствие.

Мне хотелось побыть одному, подумать над всем, что произошло за последний час. Ещё раз перебрать все варианты. Подумать над словами, которые были сказаны. Поискать какого-либо выхода из создавшегося положения.

 

Думай, Миша, думай

 

Не помню, как пришёл домой. Дома никого не было. В голове всё время прокручивались какие-то разговоры, события, впечатления. Но мысли постоянно возвращались к заседанию бюро. Марчук сказал что… Можин сказал это. А Белянин то. Яновский же…Один уговаривает льстиво. Другой говорит, что лучше для меня. Третий предлагает добровольно уйти. Четвёртый даже опустился до угроз.  Но все считают, что мне нужно уйти. Власть у них. Они не остановятся ни перед чем. Не посулами, так угрозами. Буду стоять на своём, – «примут меры». Они у них есть. Жизнь точно испортят. Хорошо, что не 37-й год, а то бы просто посадили, а то бы и расстреляли. Впрочем, посадить могут и теперь. Запросто.

По натуре я борец. Я никогда не падаю духом. Наоборот, в трудные минуты мой мозг начинает работать «на повышенных оборотах». Чувства обостряются, и я начинаю видеть и чувствовать малейшие нюансы, понимать мельчайшие намёки, искать пути выхода из положения, в которое меня загнали. И, главное, считать. Считать возможные ходы с моей стороны и с их. Я шахматист. У меня был первый разряд. Считать могу далеко. И могу хорошо оценивать позицию.

Я не чувствовал себя затравленным охотниками оленем. Я был сильнее их духом. Чувствовал свою силу. Знал свою правду. Они делали неправедное дело и понимали это. Подчиняясь чьему-то приказу, не зная его мотивировки, они вынуждены были слепо его выполнять. Впрочем, может быть, кое-кто из беседовавших со мной на заседании бюро с радостью делал это грязное дело. Я подумал о Марчуке и Яновском. Вряд ли, Можин. Вряд ли, Белянин. Вряд ли, Караваев.

Можин говорил со мной по обязанности. Он выполнял указание и не мог от него оказаться. Я чувствовал, что он даже как-то стесняется того, что говорит.

Ага. Подумаем более тщательно. Это очень важно. Если бы с Можиным разговаривал секретарь обкома Горячев, Можин бы пошёл к академику Лаврентьеву и рассказал ему об указании Горячева. Академик Лаврентьев в этой ситуации встал бы на дыбы. Всё-таки, я угол его треугольника. Его кадр. Его сотрудник. Вряд ли он позвонил бы Горячеву по моему поводу, но дал бы понять Можину, что меня не следует убирать с поста Председателя. Мог ли академик Лаврентьев согласиться с Горячевым? Во всех случаях – нет, кроме одного: если он тоже этого хотел.

Если же с Можиным разговаривал академик Лаврентьев, и Горячев тут не при чём, то это тоже значит, что он хотел заменить меня другим человеком. Не захотел дед, чтобы я оставался профсоюзным лидером. Тем более, я проявил некоторую строптивость, – посмел тронуть Ладинского, близкого друга Веры Евгеньевны: «Ишь какой! Лучше нас знает, кому какие ордена давать!»

Может быть, Можин и понимает, что академик Лаврентьев неправ, но против деда он не пойдёт. Так, значит всё идёт от деда.

Теперь подумать об обкоме.

Может быть, позицию Лаврентьева сообщили в обком КПСС, и Горячев тоже подсуетился. Тогда понятна позиция Яновского. Если бы было указание только от деда, Яновский не стал бы угрожать мне. Другое дело, когда указание дополнительно получено от Горячева.

Ещё раз. Резюмируем:

1.            В любом случае, Михаил Алексеевич – ключевая фигура в этом вопросе.

2.            Вполне возможно, что и Горячев в курсе.

Надо ещё проанализировать, что могло бы быть в обкоме.

Горячева непременно поставили в известность, и он выразил свою поддержку в этом вопросе. Он ведь знает меня, и в 1965 году уже высказывался: «Снять с работы и отдать под суд!». И это, наверняка, многие запомнили.

Я представил себе, как Яновский сидит у Горячева в кабинете и говорит ему:

– Фёдор Степанович! Помните, у нас в пионерском лагере два года назад была дизентерия. Вы тогда сказали о Качане – «Снять с работы и отдать под суд!» Как Вы были правы. Но его Лаврентьев тогда защитил. А вот теперь и сам Лаврентьев понял, что этого мерзавца надо снимать.

– Да, пора в этом деле ставить точку. Он ведь ещё и …

Да-да, как я об этом забыл?! Не думаю, что для Лаврентьева это важно. Не знаю, важно ли это для Можина. Твёрдо знаю, что Яновский это учитывает. И не сомневаюсь, что Горячев – абсолютный антисемит.

И теперь, что можно предпринять.

Если с академиком Лаврентьевым ещё можно было разговаривать по существу его решения, то с Горячевым не поговоришь.

Так чуть подробнее о возможном разговоре с академиком Лаврентьевым. Поговорить с ним можно попытаться. Но, скорее всего, разговоры будут пустыми. Если он принял решение, то, что бы ты ему ни говорил, он будет смотреть мимо тебя и повторять: «Решение принято. Займитесь наукой». И никаких мотивов я не узнаю. Наверное, и Вера Евгеньевна в этом поучаствовала. Эльмар Антонов и его жена Галина вхожи в их дом. Наговорить «бочку арестантов» они легко могут. Небось, расписали меня, что я и такой, и такой…

А с кем поговорить? У меня сразу в голове возникли два человека: Академики Будкер и Воеводский. Но Слав Славича уже не было, – недавно скончался. Мудрый Будкер мог, если не знать, то, по крайней мере. понимать ситуацию. И у него всегда находились нестандартные решения. Воеводский бросился бы к Лаврентьеву и стал бы доказывать, что меня надо оставить. Что моя кандидатура лучшая. Будкер бы никуда не бросился, но дал бы совет, который мог бы помочь.

Кто ещё? Член-корр. Ляпунов не пойдёт хлопотать за меня. Академик Александров тоже, даже, если они будут считать, что меня нужно оставить. Бросится на защиту академик Канторович, но его Михаил Алексеевич даже слушать не будет.

Подумал я и о член-корр. Ширшове. Подумал и решил, что звонить ему я не буду. Он уже не был так авторитетен, как раньше. Все знали, что он крепко выпивает. Мигиренко? Нет, он в опале. Ему просто дед скажет: «Не вмешивайся». А так, он пойдёт и, по крайней мере, спросит. Но при этом только неприятностей наживёт. Правда, он может и знать об этом решении, - недаром его не было на заседании бюро. Может быть, он уже предварительно высказывал своё несогласие?

Позвонил Будкеру. Он оказался в командировке. Приедет через неделю. Посоветоваться можно было бы и с Лавровым, но я знал, что он скажет то же, что и Белянин. Выяснять он ничего не будет. Он ведь предупредил меня, что Антонов распространяет обо мне грязные слухи.

В этих думах прошли два дня 7 и 8 марта. Пару раз звонил мне Гарик. Но это были звонки сочувствия. Никаких кардинальных идей ни у него, ни у меня не было. Я уже понимал, что проиграл.

Пытаясь как-то поддержать меня, Гарик сказал, что многие члены пленума собираются в любом случае голосовать за меня. На это я ответил, что не сомневаюсь, что им этого сделать не позволят.

Я вкратце сообщил Гарику о результатах своего анализа ситуации, и он со мной согласился, хотя и попытался что-то возразить. Он хотел вселить в меня надежду, считая, видимо, что я найду выход из положения. Но как найти выход, если его нет? Остаться председателем ОКП я не мог ни при каком раскладе. Надо было продумать условия, на которые райком пошёл бы, если я соглашусь с их требованием.

Что можно сделать, чтобы ОКП продолжал прежнюю линию? Чтобы не развалилось то, что было нами сделано? И что мне попросить для себя? Мне намекнули во время беседы на заседании бюро, что моим просьбам, если таковые будут, пойдут навстречу.

Продолжение следует

 

30-летний
  • mikat75

Академгородок, 1967. Пост 5. Взял тайм-аут




Глава Академгородок, 1967: Пост 1, 2, 3, 4.



Начало книги см. главы:
Академгородок, 1959 (посты
1- 20),

Академгородок, 1960 (посты 1- 12),
Академгородок, 1961 (посты
1- 29),
Академгородок,
1962 (посты 1- 19),
Академгородок, 1963 (посты
1- 29),
Академгородок, 1964 (посты
1- 42),
Академгородок, 1965 (посты
1 - 62).
Академгородок, 1966 (посты 1 - 51).



Уговаривают и угрожают

 

Я оттягивал, как мог этот момент. Мне и хотелось уже написать его и освободиться от воспоминаний, которые угнетали меня всю жизнь, и одновременно я боялся. Боялся того, что, когда я начну вспоминать все детали происшедшего, сердце моё разорвётся от горя.

Я не оговорился, то, что произошло, было горем для меня, потому что то, чем я жил последние несколько лет вросло в меня, стало мною самим, и оторвать меня от этого означало вырвать из меня душу и растерзать её. И это ощущение растерзанной, окровавленной души осталось во мне навсегда. Я и сейчас, принимаясь за изложение на бумаге событий двух дней марта 1966 года, внутренне плачу и весь дрожу от внутреннего холода.

Я пришёл на заседание бюро райкома КПСС солнечным мартовским утром. Было 7 марта. Предпраздничный день. Я быстро шёл по Морскому проспекту, и на душе было совсем нерадостно. Поднялся на второй этаж и зашёл в приёмную точно в 10 часов.

– Заходите, пожалуйста. Вас ждут, – сказала мне секретарша.

Я вошёл кабинет первого секретаря райкома. Это была угловая комната с двумя окнами. Одно выходило на Морской пр., другое было в торце здания, и из него был виден торец следующего дома. Стол заседаний бюро стоял вдоль стены. В его торце сидел Можин. Вдоль стола с двух сторон – члены бюро. Меня усадили в другой торец стола. У противоположной стены на стульях сидело несколько человек. Это были заведующие отделами райкома и его инструкторы. Впрочем, было несколько человек, которых я раньше не видел.

– Наверное, из горкома или обкома партии, – подумал я.

Но моё внимание привлекли не они, а те, кто сидел за столом заседаний.

– Яновский и Караваев. Это понятно. Мучной. Тоже понятно. Марчук. Да, он член бюро. А где же Ширшов?

Я внимательно посмотрел ещё раз на людей, сидевших за столом.

– Ширшова нет. Почему?

– Ага, и Белянин тут. Разве он член бюро? И всё?

На заседании присутствовали не все члены бюро райкома. Значит это не полноценное заседание. Эти люди пришли специально, чтобы говорить со мной. Ну, посмотрим.

А Можин тем временем встал и, широко улыбаясь, поздоровался со мной. Улыбки появились и на лицах остальных людей сидящих за столом. И каждый из них что-то сказал мне. Но не по очереди, а все сразу.

Наступило молчание, которое нарушил Можин. Вместо того, чтобы сказать, зачем меня пригласили в райком, он спросил, как мои успехи.

– Какие успехи? – подумал я. – Об успехах по работе в качестве Председателя профсоюзного комитета он слышал вчера на конференции. Значит, не об этом.

– Вы спрашиваете о моих успехах в научной работе? – поинтересовался я.

– Да-да, именно об этом.

Странно вызвали в райком, чтобы в присутствии всех поинтересоваться, как идёт моя научная работа.

Есть результаты, – сказал я,  но пока довольно скромные. Докладывался на семинаре Института теплофизики. Мою работу одобрили.

– А кто Ваш научный руководитель?

–Директор Института Самсон Семёнович Кутателадзе (он тогда не был ни академиком, ни член-корреспондентом).

Эта работа может стать Вашей кандидатской диссертацией?

– Возможно. Но если и станет, то нескоро. Ещё многое неясно. Нужно работать.

– Наверное, трудно совмещать научную работу с общественной?

– Вот они куда клонят, – подумал я и с невинным видом задал вопрос, что называется, на голубом глазу.

– А что, Вы предлагаете мне сосредоточиться на работе в профсоюзном комитете?

Напомню, что ещё в 1963, когда меня избирали Первым заместителем председателя ОКП, а это была должность освобождённого работника, я поставил условие: работа в профсоюзном комитете должна быть моим совместительством. Основная работа – младший научный сотрудник. Это же условие было поставлено мною вторично, когда в следующем году меня избирали Председателем ОКП. Поэтому моя основная работа теперь была в Институте Теплофизики СОАН. Меня не один раз упрекали профсоюзные и партийные деятели, что я «недорабатываю», отвлекаюсь на научную деятельность. Особенно сильно ставили мне это в вину в 1965 году, когда в связи с эпидемией дизентерии в пионерском лагере меня снимали с работы в Облсовпрофе, а потом пытались исключить из партии в Советском райкоме КПСС. Но это продолжалось недолго. Когда разобрались с виновниками, быстро восстановили в должности, а по партийной линии ограничились выговором, который дали «для порядка».

Мой вопрос вызвал некоторое замешательство, и я понял, что попал в точку. Они, наоборот, не хотели, чтобы я оставался председателем ОКП.

Теперь надо было высказываться по-существу.

Теперь слово взял Гурий Иванович Марчук. Он был член-корреспондентом, директором Вычислительного центра. Хоть был он в СОАН только с 1962 года, но быстро сумел показать себя, и на базе ВЦ института математики в 1964 году был создан самостоятельный Вычислительный центр (это было такое же научно-исследовательское учреждение, как институт), а Марчук стал его директором. Академик Лаврентьев видел в нём своего помощника и усиленно его продвигал. Марчук считал важным быть членом бюро пайкома КПСС, – это прибавляло ему веса.

– Михаил Самуилович, вы талантливый молодой учёный, – сказал Марчук. Вы можете добиться в науке больших успехов. Неужели Вам не хочется бросить эту утомительную и не приносящую радости общественную работу и сосредоточиться на научных исследованиях.

Он сказал это таким противным умильным голосом, что у меня невольно возникло отвращение и к нему, и к тому, что он сказал. К тоже я прекрасно понимал, что Марчуку наплевать на мои успехи в науке и на мою карьеру учёного.

– Нет, Гурий Иванович, – сказал я, у меня нет желания бросать работу в профсоюзном комитете. Мне хочется закончить начатое. Я считаю это очень важным. Что касается научных исследований, я все равно быстрее эту работу не сделаю, даже если буду заниматься ею 24 часа в сутки. Кроме того, смею Вас заверить, общественная работа меня не утомляет и приносит мне радость.

В этот момент я уже понимал, что люди, беседовавшие со мной, пришли сюда, чтобы вынудить меня добровольно отказаться от поста председателя ОКП.

– Какая же, всё-таки, причина, – подумал я. Можин, конечно, знает. Да и Марчук тоже знает. Интересно, сообщили ли они её остальным членам бюро. Тогда, может быть, кто-либо проговорится или хотя бы намекнёт.

Заговорил Белянин. Я питал к нему глубокое уважение. Объединённый комитет контактировал с ним постоянно. Он всегда был чуток и деловит. И на заседаниях Президиума СОАН он вёл себя очень достойно. Говорил прямо и не то, что от него хотели услышать, а то, что он считал нужным.

– Михаил Самуилович. Мне нравится, как Вы работаете, и у меня к Вам нет никаких претензий. Вы подняли авторитет Объединённого комитета на большую высоту, какой у него не было раньше, хоть его возглавляли доктора и член-корреспонденты, а Вы – младший научный сотрудник. Я бы с удовольствием работал с Вами и дальше. Вы каждое дело доводите до конца и во всё, что Вы делаете, Вы вкладываете душу. Но, послушайте меня. Кажется, пришло время оставить эту работу и заняться другим. У Вас всё впереди. Вы молодой человек, и, я верю, далеко пойдёте.

Он ещё что-то говорил, но это было уже не важно. Я зацепился за его первые и, вероятно, продуманные слова.

«Кажется, пришло время оставить эту работу…»

Белянин слов на ветер не бросает: « Пришло время…»

Значит, всё же кто-то распорядился. Так откуда всё же подул ветер – со стороны академика Лаврентьева или со стороны обкома КПСС. А, может быть, с обеих сторон?

Выступил Яновский. Он ещё недавно был аспирантом в Университете и жил в одном доме со мной. Он занимался философией, а не физико-математическими или техническими науками. Как-то очень быстро он стал сначала секретарём парткома НГУ, а затем и вторым секретарём райкома КПСС. Но даже поднимаясь по партийной лестнице, он постоянно мелькал в Доме Культуры, Киноклубе «Сигма», даже попросился в театр-студию Академгородка к Пономаренко, правда, туда его не взяли. Везде он представлялся свойским парнем, широко улыбался, заглядывая в лицо собеседнику. Задавал какой-нибудь вопрос, вроде советовался. Но видно было, что у него есть ответ, а тебя он спросил для какой-то другой цели. У меня всегда при его появлении звучал какой-то звоночек, призывавший к бдительности. Было в нём что-то такое, что не нравилось мне. Фальшь какая-то, что ли?

Вот и сейчас во мне зазвенел этот звоночек.

– Михаил Самуилович, Вы конечно понимаете, что мы не зря пригласили Вас на бюро. Видимо у нас есть некоторые соображения, которые побудили нас рассмотреть этот вопрос. Вы член партии, и решение партийного органа для Вас закон.

– А что уже есть решение бюро райкома? – поинтересовался я. – Или проект решения. Можно посмотреть?

– Решение бюро райкома будет одним, если Вы добровольно откажетесь от претензий на пост Председателя профсоюзного комитета, и совершенно другим, если Вы не скажете «Я согласен».

Уже запугивает, – подумал я, – но не испугался.

– Я привык обдумывать свои действия и хотел бы понять, почему мне не следует работать Председателем ОКП следующие два года. Вроде бы, я справлялся с работой. Никто никаких претензий ни на конференции, ни здесь мне не высказывал. Можете чётко объяснить мне, какими мотивами руководствуется бюро райкома, рекомендуя мне отказаться от работы в ОКП.

Можин встал и несколько раздражённо сказал:

Не указывайте нам, что нам делать. Объяснять Вам мотивы или не объяснять. Вам достаточно знать, что мы рекомендуем Вам не претендовать более на должность председателя профсоюзного комитета. Мы хотим, чтобы Вы снова занялись наукой.

– Всё подумал я. Никто ничего мне объяснять не будет. Бюро райкома выполняет чью-то команду. И я вряд ли узнаю, кто её отдал. Надо обдумать всё это ещё раз. И как следует.

– Я бы хотел подумать, сказал я. Это слишком неожиданно для меня. У меня голова кругом идёт.

– Хорошо, –неожиданно сказал Можин. – встретимся завтра здесь же в это же время.

– Послезавтра, – поправили его, – завтра Восьмое марта.

Да-да, послезавтра, – поправился Можин. И прошу Вас, поменьше разговоров и обсуждений. Это Вам на пользу не пойдёт. Лучше, если Вы вообще не будете говорить никому о сегодняшнем обсуждении. Понятно?

Я кивнул, встал и вышел из кабинета.

Продолжение следует