Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

best

Бабий Яр 70 лет спустя

Оригинал взят у reibert в Бабий Яр 70 лет спустя
Этот пост является продолжением моего поста "Дорога в Бабий Яр 70 лет спустя". В тот день, 29 сентября 2011 года, то есть спустя ровно 70 лет после начала массовых расстрелов в Бабьем Яру, я не только прошел по маршруту от "угла Мельникова и Доктеривской" до Бабьего Яра, но и обошел сам Бабий Яр с целью запечатлеть все его памятники и исторические места.

Сначала я хотел назвать этот пост уже ставшей к нашему времени избитой фразой "Над Бабьим яром памятников нет", но потом передумал. В 1961 году, когда Евтушенко написал эти строки над Бабьим Яром действительно памятников не было, сейчас же, когда это место стало объектом политических споров и взаимных обвинений всех без исключения политических, национальных и религиозных сил, памятников в Бабьем Яру стало, я бы даже сказал, в избытке. Но не скатываясь до их уровня и не вступая в политические дискуссии, предлагаю просто обойти и посмотреть их всех, просто помня о том, что это место великой трагедии в новой истории Киева.


1. Виктор Некрасов, известный советский писатель, на стихийном митинге по увековечиванию памяти жертв Бабьего Яра возле ещё целой ограды старого еврейского кладбища (на месте которого сейчас стоит телецентр), 24 сентября 1966 года.


2. Через несколько недель после митинга, в октябре 1966 года, в Бабьем Яру будет установлен первый гранитный обелиск, который до наших дней не сохранился. На этом фото 1972 года тот самый обелиск.


3. "Памятник советским гражданам, расстрелянным в Бабьем Яру" (1), который был построен в 1976 году на месте памятного обелиска.

Collapse )
best

Против разгона РАН - первый в истории Академгородка флешмоб

Оригинал взят у stroler в Первый в истории Академгородка флешмоб
Молодые учёные в новосибирском Академгородке провели флешмоб против реформы РАН

Вчера, 1 июля, в Академгородке можно было наблюдать необычную картину. Почти полтора часа, с 17:10 до 18:30 вдоль проспекта Лаврентьева – от Ржанова до Кутателадзе – на велосипедных дорожках стояли люди в белых халатах. Инициатором флэш-моба против реформы РАН выступил Совет научной молодежи, оповестивший аспирантов и младших научных сотрудников о готовящейся акции при помощи социальных сетей.



30-летний
  • mikat75

Академгородок, 1967. Пост 15. Всё шло по инерции



Глава Академгородок, 1967: Пост 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14.



Начало книги см. главы:
Академгородок, 1959 (посты
1- 20),

Академгородок, 1960 (посты 1- 12),
Академгородок, 1961 (посты
1- 29),
Академгородок,
1962 (посты 1- 19),
Академгородок, 1963 (посты
1- 29),
Академгородок, 1964 (посты
1- 42),
Академгородок, 1965 (посты
1 - 62).
Академгородок, 1966 (посты 1 - 51).



какое-то время всё шло по инерции

 

Отряд не заметил потери бойца

И «Яблочко»-песню допел до конца.

Лишь по небу тихо сползла погодя

На бархат заката слезинка дождя...

 

Михаил Светлов «Гренада»

 

Внешне всё в Академгородке было, как и прежде. Общественная жизнь кипела и бурлила. Только я принимал в ней теперь минимальное участие. Однако вся система была настроена на устойчивую работу, поскольку каждый клуб, каждый кружок, каждый руководитель привыкли решать вопросы самостоятельно и действовать, опираясь на свой собственный коллектив. Это относилось и к таким крупным коллективам, как Дом культуры «Академия», объединенный с Домом учёных и даже к их структурным подразделениям, таким, как детский сектор ДК, киноклуб «Сигма», кафе-клуб «Под интегралом», картинная галерея, Детская музыкальная школа, детская художественная школа, клуб юных техников, станция юных натуралистов. Это относилось и к Управлению спортом, Дому физкультуры, водноспортивной базе, спортивным секциям – взрослым и детским.

У каждого был руководитель, действовавший в пределах своей компетенции. Они знали, что обращаться с просьбами в ОКП следует только тогда, когда возникли непредвиденные трудности и необходимо произвести какие-либо изменения или когда возникли новые идеи, реализовать которые они сами не могут.

У каждого был свой финансовый план и штатное расписание, обеспечивавшие деятельность. Конечно, всем и всегда хотелось большего, но, как известно, лучшее – враг хорошего. И иногда приходилось умерять аппетиты.

Коt-кто из них попытался прийти со своими вопросами к новому председателю ОКП Алексею Андреевичу Жирнову. Он их внимательно выслушивал, но ничего не решал. И Трофимович, новый первый заместитель председателя, тоже только выслушивал. И тоже не решал никакие вопросы. И своих идей у них не было. Но обычные вопросы шли своим чередом. Комиссии работали. Путевки выдавались. Месткомы институтов свои вопросы решали. Членские взносы собирались, отчисления от них профсоюзный счет пополняли. Зарплату освобожденным работникам исправно платили. Президиум заседал. Снова появились в повестке его дня вопросы социалистического соревнования коллективов институтов и снова всерьёз стали говорить о помощи профсоюзов администрации «в налаживании научной работы».

Как-то в Дом учёных в воскресенье зашел Гарик Платонов. Посидел рядом со мной. Послушал, как я разговариваю с людьми, как они делятся со мной своими горестями и радостями, как мечтаем мы вместе о чём-то, что хотелось бы сделать и как потом из идей начинает прорисовываться нечто реальное, что можно сделать уже сейчас. Посидел Гарик, дождался, пока все уйдут, и сказал мне тихо:

– Не нравится мне работать сейчас в ОКП. Стало как-то тихо и очень формально. И нет уже той толпы, которая всегда была раньше. И жалуются люди на то, что никакие реальные вопросы не решаются. И уже пошли разговоры, что с профсоюзом ничего серьёзного не решить. И вижу я как моё новое начальство, действительно, не решает вопросы, а уходит от их решения. Не решает даже то, что решить легко.

– А, может быть, они ещё просто не вошли в курс дела?

– Они и не войдут. Они просто избегают трудных вопросов. Уходят от их решения. А сколько пустых разговоров?

– Поговорить мне с Жирновым?

Гарик внимательно посмотрел на меня.

– Жирнов редко заходит в Объединенный комитет профсоюза. Он приходит на заседания Президиума ОКП и в часы приёма. Всем теперь заправляет Трофимович. А он человек старой закваски. Ему лишь бы было тихо и спокойно. Не советую тебе вмешиваться ни в какие дела. Осекут. Только нарвёшься на неприятности.

– Но ты-то в курсе всех вопросов! Мог бы и подсказать.

– Я пытался. Меня выслушивают, но делают по-своему. Да еще и говорят: «Ты больше этим не занимайся. Я этот вопрос беру на себя».  А, на самом деле, он берет вопрос на себя, чтобы спустить его на тормозах. Зато бумажек мы теперь пишем в десять раз больше, чем раньше. Такой профсоюз не по мне.

Я, как мог, успокоил его. Но у меня самого кошки скребли на душе. Быстрая потеря авторитета Объединённым комитетом профсоюза СОАН меня вовсе не радовала. Но что я мог сделать в этой ситуации?

Я понимал, что какое-то время всё будет идти по инерции, но маховик, который мы раскрутили, будет постепенно замедляться. Всё же я думал, что остановить его или, не дай бог, повернуть вспять будет сложно. Слишком много людей пробудилось к активной жизни за последние годы. Они не дадут разрушить созданное нами, не позволят снизить уровень общественной активности.

А вот культурная жизнь в Академгородке как будто пока шло нормально. Большой зал Дома учёных не пустовал. Клубы и кружки работали, как прежде.

Я вновь и вновь перебирал наиболее значимые события в Академгородке с начала этого года – работу клубов, театра-студии, лекционную деятельность, концерты, встречи с видными деятелями науки и искусства. Пока что не было никаких сбоев, никаких претензий ни с чьей стороны. Культурная республика СО АН жила своей, очень интересной жизнью. Но я знал, что не всё в нашем мире было спокойно. Велись какие-то подспудные разговоры о возмутительной деятельности Интеграла. О том, что в дискуссиях звучат антисоветские высказывания. О том, что там разрешено распивать спиртные напитки. Что в Интеграле чрезмерно свободные нравы. Что там культивируется «преклонение перед Западом». Что пора прикрывать «эту лавочку». Причем об этом говорили не только между собой. С такими речами выступали на партийных собраниях. Об этом писали письма-доносы в Советский райком КПСС, горком и Обком партии. В выступлениях и письмах требовали взять Интеграл под контроль, по крайней мере, поставить под контроль Райкому ВЛКСМ. Более ортодоксальные коммунисты требовали «прикрыть этот рассадник антисоветчины». Знаю я об этом не понаслышке. Некоторые, встречаясь со мной, высказывали своё возмущение «сборищами» в Интеграле. Я пытался объяснить каждому, кто приходил ко мне с этими вопросами, что никакого разврата там нет. Что на всех дискуссиях обязательно присутствуют преподаватели общественных дисциплин, что там часто бывают крупные ученые, и ни те, ни другие не имеют серьёзных претензий к деятельности Интеграла. Одним из аргументов, которые я приводил, было то, что молодёжь где-то должна иметь возможность открыто обсуждать наши недостатки, что критика их поможет нам всем их преодолеть, что и является залогом успешного развития нашего советского общества. Вряд ли мне удалось успокоить всех, с кем мне довелось тогда говорить. Очень может быть, что после разговоров со мной, они включали в свои подмётные письма и мою фамилию.

Так что, спокойствия в нашем городковском обществе отнюдь не было.

Продолжение следует

30-летний
  • mikat75

Академгородок, 1967. Пост 8. Партгруппа и пленум ОКП принимают решения




Глава Академгородок, 1967: Пост 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7.



Начало книги см. главы:
Академгородок, 1959 (посты
1- 20),

Академгородок, 1960 (посты 1- 12),
Академгородок, 1961 (посты
1- 29),
Академгородок,
1962 (посты 1- 19),
Академгородок, 1963 (посты
1- 29),
Академгородок, 1964 (посты
1- 42),
Академгородок, 1965 (посты
1 - 62).
Академгородок, 1966 (посты 1 - 51).


Моя голгофа

 

                             И, неся крест Свой, Он вышел на место,
                   называемое   Лобное,   по-еврейски   Голгофа; 

                   там распяли…

(Иоан. 19:17-18)

 

Я просидел остаток дня дома. В объединённый комитет не пошёл. Кроме Гарика, никто не звонил. Ему я рассказал, о том, как проходило заседание бюро райкома и о принятых решениях. Только предупредил, что меня в райкоме просили не распространяться.

Настроение было поганое. Когда Любочка пришла с работы, я ей рассказал, как всё было. Она почему-то обрадовалась:

– Теперь перестанешь заниматься общественными делами, – займёшься своими. А то тебя дома никогда нет. Да и пора уже остепениться (имелось в виду, конечно, получение учёной степени). Её отношение к моей работе в объединённом комитете профсоюза было мне известно и раньше. Так что для меня это не стало неожиданностью.

В конце дня позвонили из райкома. Сказали, что партгруппа соберётся завтра в райкоме. В 2 часа дня.

Потом позвонил Купчинский из обкома профсоюза и сказал, что пленум будет завтра же в 5 часов дня в малом зале Дома учёных.

Почти сразу же позвонил Гарик:

– Тебе звонили?

– Да.

И насчёт партгруппы и насчёт пленума?

– Да.

Помолчали.

– И ничего сделать нельзя?

– Невозможно. Всё уже «сделано».

Опять помолчали.

– Все равно будет буза. Народ настроен решительно. Будут тебя отстаивать.

Гарик никак не мог успокоиться и верил в чудо.

Я же знал, что чуду взяться неоткуда:

– Не будет бузы. Она никому не на пользу. Только во вред. Жизнь не кончается. Может быть, ещё не всё так плохо.… Вряд ли будет крутой поворот в работе ОКП.

И опять я ошибался.

Я пришёл точно к указанному времени, чтобы не ждать и ни с кем не разговаривать. Все посмотрели на меня, нестройно поприветствовали. Они смотрели на меня внимательно, даже испытующе. Я не знал, были ли они информированы. Если и нет, то чувствовали, что что-то не так.

Может быть, за редким исключением, все были единомышленниками. Я увидел Гарика Платонова, Володю Немировского, Алексея Андреевича Жирнова, Льва Георгиевича Лаврова, Виктора Яковлевича Каргальцева, Нину Владимировну Чепурную, Николая Николаевича Яненко…

Все они были членами пленума и, естественно, входили в партгруппу.

– Можно побороться, – подумал  я, – Один Каргальцев полка стоит. Но все равно, это игра в одни ворота. Ничего не получится, а нервы помотают многим. Нет уж, буду придерживаться принятой линии.

Можин, Яновский, Караваев, заведующие отделами райкома, инструкторы – все зашли к открытию заседания, практически одновременно со мной. И Купчинский с ними. На меня он практически не смотрел и даже не поздоровался.

Можин начал.

Нам предстоит обсудить кадровый вопрос,–  сказал он. – Кого избрать председателем. В прошлом составе ОКП, как и в позапрошлом, председателем был Михаил Самуилович Качан. Он работал хорошо, у нас к нему претензий нет.

Он оглядел присутствующих, потом посмотрел на меня и сказал:

– Михаил Самуилович, Вы хотели что-то сказать.

Я, конечно, не хотел ничего говорить и, по-моему, даже что-то пробурчал себе под нос. Продолжая сидеть, я взглянул на Можина и заметил, что он вообще всё время смотрит только на  меня. Видя, что я продолжаю сидеть и молчу, он слегка занервничал и сказал с нажимом:

– Пожалуйста, Михаил Самуилович. Вам слово.

Обычно в этом случае кто-то вставал и предлагал кандидатуру председателя. И я услышал голоса:

– Мы хотим Качана.

– Предлагаем Качана.

– Качан – лучшая кандидатура…

Больше никто никого не предлагал. А я сидел и молчал.

Нехотя я встал. Помолчал. Я умел «держать паузу». У меня возникло сильное желание «подразнить гусей». Хотя бы чуть-чуть, пока я не сказал те слова, которые необратимо всё поменяют.

– Да что тут говорить, – сказал я и снова замолчал. Ещё одна пауза.

Какая стояла звонкая тишина. Все смотрели на меня. Я был не просто председателем ОКП, я был неформальным лидером. Моё слово давно уже было веским и даже решающим. У меня был огромный авторитет. И не у отдельных людей, а повсеместный. И в Академгородке не было человека, который не знал бы меня в лицо, да и я знал большинство. Скольким мы помогли с получением жилья, с местами в детские сады и ясли. Сотни детишек занимались в КЮТе, на станции юных натуралистов, в детской музыкальной и детской художественной школах в подростковых и юношеских клубах, театральных и музыкальных коллективах, в спортивных секциях. Скольким людям мы помогли с путёвками на лечение в санатории. Сколько раз восстанавливали справедливость при разборе «трудовых споров» или при рассмотрении сложных вопросов охраны труда. Мы не спорили попусту, – мы работали «не на честь, а на совесть».

Мы поощряли создание дискуссионных клубов. Поощряли и помогали деньгами. Прикрывали их от непрошеного вмешательства своим авторитетом.

Мы создали комфортные условия жизни в нашем Академгородке. О жителях Академгородка стали говорить, как о чутких зрителях и слушателях, а об Академгородке – как об оазисе высокой культуры.  Мы сделали так, что в Академгородке стало интересно жить.

Академик Лаврентьев создал научную республику СОАН, мы культурную республику СОАН. Без нас, без появления полноценной культурной жизни научная республика быстро бы захирела.

Теперь я сам своими руками отдавал всё, чего мы достигли в другие руки. Кто-то этого захотел и сделал это с помощью райкома КПСС. Это был нечистый приём, я это понимал, но сделать ничего не мог. Я проиграл, и этот момент был уже практически послесловием.

Пауза и так очень затянулась. Все напряжённо ждали, что я скажу.

– Я приехал в Академгородок 8 лет назад и жил в только что построенном первом жилом доме в его общежитии. Но прежде, чем в полную силу заниматься научными исследованиями, надо было создать всем, кто стал жить здесь, в Академгородке, рядом с моей семьёй, нормальные условия жизни. Не хуже, чем в столицах. И я занялся общественной работой, созданием условий всестороннего развития детей, нормальных условий быта, полноценной культурной жизни. Мы это делали вместе. И то, что у нас сегодня есть, это наша общая заслуга. К сожалению, за эти семь лет я мало чего добился в личном плане, в частности, не защитил даже кандидатской диссертации. Прошу Вас, отпустите меня. Я согласен остаться членом президиума ОКП и руководить культурно-массовым отделом. Но, пожалуй, уже не должен быть председателем. Оставаясь им, я, вероятно, уже не сделаю ничего серьёзного в науке, а ведь мне уже 32 года.

Сказал и сел, ни на кого не глядя.

– Ну, вот и всё. Рубикон я перешёл. Всё остальное – без меня. Но почему такое молчание? Молчат члены пленума. Молчат секретари райкома.

– Ах, да, – подумал я, – я же никого не предложил.

Я снова встал. Я предлагаю рекомендовать к избранию председателем объединённого комитета профсоюза Алексея Андреевича Жирнова, доктора технических наук, заведующего отделом Института теплофизики.

Вот теперь уже было совсем всё. Дальше я помню всё неотчётливо.  Кто-то что-то говорил. Кто-то кому-то возражал. У меня в голове стоял звон. Я сыграл роль, которую мне райком написал. Сделал всё, что они просили.

Можин сказал, что райком КПСС поддерживает «выдвинутую Качаном кандидатуру Жирнова».

Иногда я поглядывал на людей. Видел, как ворочался и мучился Каргальцев. Как тревожно смотрела на всех Чепурная. Как опускал глаза вниз Лавров. Как постоянно наливался краснотой Гарик Платонов. Вот, запомнил на всю жизнь.

Кто-то всё же проголосовал за меня, но за Жирнова было много больше голосов. Райкому нельзя было перечить. Вот и проголосовали так, как он хотел.

Сначала я не хотел идти на заседание пленума. Можин как будто угадал моё намерение и, взяв слово, предложил. Давайте попросим Михаила Самуиловича предложить пленуму кандидатуру Алексея Андреевича Жирнова. Аплодисментов не было, но никто и не возразил.

В 5 часов в малом зале Дома учёных состоялся второй акт действия. Здесь я сначала предложил кандидатуру Жирнова и объяснил, почему я его рекомендую. Сообщил, что выступаю от имени партгруппы пленума.

Вот теперь мне пришлось объяснить, почему я беру самоотвод. Я сказал практически то же самое, что и на партгруппе.

Снова крики: «Мы пошли за Вами! Мы хотим, чтобы Вы оставались председателем. Здесь уже серьёзно вмешались Можин и Яновский. Они понимали, что за меня может проголосовать большинство. Поэтому они чего только ни говорили. И что нужно уважать моё мнение. И что я талантливый учёный, и нужно меня отпустить. И нужно дать мне возможность защититься. Я даже услышал, как Яновский сказал: «Не сможет человек работать председателем ОКП без рекомендации райкома КПСС».

И снова раздались возмущённые крики. Беспартийная часть пленума вела себя не столь дисциплинированно. Наряду с возгласами: «Предлагаем кандидатуру Качана!», я услышал и крики в мой адрес:

– Предатель!

– Вы нас предали!

Их было много похожих, но я услышал один:

– Это предательство!

Он хлестнул меня, как бич. Моей израненной душе только его и недоставало, чтобы усилить её боль, растоптать, добить.

– Я снова встал. Обвёл глазами лица, почувствовал на себе их взгляды, как будто, они обладали материальной силой и давили на меня. Я стоял под напором этой энергии и чувствовал, что она захлёстывает меня, проникает во внутрь. И тут ко мне в голову пришла мысль:

– Они обвиняют меня в том, что я сдался, не выдержал. Что я оставил их, а сам сбежал с передовой фронта, что, как оказалось, мне на них наплевать. Что я переметнулся на другую сторону. Они верили мне и в меня, а я …

– Нет, я не предатель, – подумал я. Мне было бы легче дать открытый бой. Впрочем, подумал я, – если бы я не согласился уйти добровольно, меня бы и до пленума не допустили. Но вот, сейчас я здесь, на пленуме. И я могу сказать, что я готов быть избранным. И что будет тогда? Даже если изберут, работать профсоюзному комитету не дадут. Бросаться в атаку против партийных органов бесполезно. Только хуже будет. И мне, и нашему делу.  

Но если я скажу «Выбирайте!», меня точно изберут, – понял я. В тот же момент я почувствовал, как энергия, которая только что давила на меня и опрокидывала, стала подпитывать меня, придавая новые силы.

Я стоял перед ними, и крики стихли. Все по-прежнему смотрели на меня. А я на них. А краем глаза увидел испуганные лица Можина, Яновского, ещё кого-то…

– Никто никого не предавал, – очень тихо, при гробовом молчании зала сказал я. – Это обстоятельства неодолимой силы.

Я повернулся, пошёл к дверям, вышел из зала … Как добрался до дома, не помню.

***

Жирнова избрали, и он попросил дать ему время на формирование Президиума и комиссий. Сделать это ему посоветовал я на заседании партгруппы пленума. Я передал ему из рук в руки наши рекомендации и при этом сказал, что он волен менять всё, что угодно и как угодно, но руководители отделов и комиссий – очень опытные, внимательные и даже самоотверженные люди, и, я уверен, он не ошибётся, если сохранит этот список. О своей просьбе дать мне возможность руководить культурно-массовым отделом я не говорил, потому что Жирнов слышал, что мне бы хотелось делать в новом составе ОКП.

Через два дня пленум снова собрался, на этот раз без меня (я просто его проигнорировал), и утвердил почти всё, что мной предлагалось. И меня заочно избрали руководителем культурно-массового отдела. Правда, не членом президиума. Наверное, это было правильно, – я бы, скорее всего, мешал работать новому председателю. И не тем, что перебивал бы его и предлагал свои решения, – этого бы я не допустил, а тем, что все бы ждали, а что я скажу по любому вопросу, и это мешало бы работать.

Но главное изменение, которое было произведено, – это то, что Гарик стал вторым заместителем председателя, а первым заместителем был избран Анатолий Герасимович Трофимович, инженер Института геологии и геофизики. Он был в составе пленума, но его кандидатуры на должность первого заместителя председателя в нашем списке не было. Мы собирались рекомендовать его просто заместителем председателя. Мне показалось, что его выдвинули на ключевой пост в ОКП по просьбе академика Трофимука, которого 12 марта благополучно избрали депутатом Верховного совета РСФСР.

Меня вскоре вывели из состава райисполкома и ввели туда Трофимовича. Из того, что ввели Трофимовича, а не Жирнова, я сделал вывод, что Жирнов будет руководить Объединённым комитетом номинально. Основное время он будет уделять работе в Институте. А повседневную работу будет делать Трофимович. Так и было.

А Академгородок продолжал жить своей жизнью, и вначале ничего в Академгородке не изменилось…
          Люди немного поговорили, посожалели, но продолжали делать своё дело. Только становилось это делать всё труднее и труднее. А потом кто-то посчитал, что кое-что раньше делалось не так, как нужно. И кое-что из того, что было сделано, прекратило своё существование. Настроение людей  начало снижаться, а тех, кто пытался ещё что-то сделать, быстро поставили на место.

И вот уже через год произошли события, которые изменили облик Академгородка до неузнаваемости.  Всё закончилось показательным разгромом, после чего надолго наступило затишье.

Продолжение следует

30-летний
  • mikat75

Академгородок, 1967. Пост 7. Позиции сданы



Глава Академгородок, 1967: Пост 1, 2, 3, 4, 5, 6.



Начало книги см. главы:
Академгородок, 1959 (посты
1- 20),

Академгородок, 1960 (посты 1- 12),
Академгородок, 1961 (посты
1- 29),
Академгородок,
1962 (посты 1- 19),
Академгородок, 1963 (посты
1- 29),
Академгородок, 1964 (посты
1- 42),
Академгородок, 1965 (посты
1 - 62).
Академгородок, 1966 (посты 1 - 51).



Второе заседание бюро райкома

 

И вот я 9 марта в 10 часов утра снова пришёл в райком. Я улыбался и держал себя очень уверенно. Я выработал линию поведения, которая, вообще-то говоря, была мне несвойственна. Я всегда был деловит и серьёзен. Сегодня я, сохраняя первое, попытался надеть на себя маску беспечного, но самоуверенного деятеля.

Внутри меня всё звенело, но внешне это заметно не было.

После первых же слов я понял, что моё поведение несколько озадачило членов бюро. Они собрались в том же составе, что и два дня назад.

Владимир Потапович Можин, посмотрев внимательно на меня, задал вопрос, который было легко спрогнозировать:

– Ну что, Михаил Самуилович, подумали? Что Вы нам скажете сегодня?

– Конечно, подумал, Владимир Потапович! Ваше предложение было для меня таким неожиданным. Подумал, посоветовался. Я бы хотел остаться председателем ОКП, если пленум предложит мою кандидатуру и выберет.

Я смотрел на них, широко улыбаясь, и моя улыбка была такой лучезарной, а слова были произнесены столь уверенно, что они смутились.

– Почему бы мне не поработать ещё пару лет, если академик Лаврентьев не выказывал мне своего недовольства, а профсоюзная конференция никаких критических замечаний не высказала. Напротив, у нашего комитета профсоюза много достижений, не правда ли? Да Вы же, Владимир Потапович, были на конференции и всё видели сами.

Наступила тишина. Я видел, что каждый мучительно взвешивает мои слова, думая при этом:

– А вдруг он разговаривал с Лаврентьевым, и тот изменил своё решение? Он ведёт себя слишком уверенно. Почему бы это?

Я уже не раз писал, что Сибирское отделение АН представляло собой двор, а придворными были чиновники. Сюзерен двора, каковым являлся академик Лаврентьев мог решить, а мог и передумать. Как говорят, «хозяин – барин». Может и решить, а может и отменить своё решение.

Мне было очень любопытно наблюдать за тем, как они боятся попасть впросак. Они явно не знали, что делать. А я не пытался им помочь, разъяснив свою позицию. Сидел и улыбался.

– Я что изменилось с прошлой беседы? – неуверенно спросил Можин.

– Два дня – большой срок, – сказал я, напуская ещё большего тумана. – Так ли уж нужно, чтобы я покинул пост председателя профсоюзного комитета? Я стал опытнее. У меня много идей и есть силы для их реализации. По-моему, моя кандидатура весьма неплоха.

Я продолжал улыбаться. Яновский поднялся и вышел в приёмную.

– Пошёл звонить, подумал я. – Интересно, кому: Лаврентьеву или Горячеву прямо он не позвонит. Скорее всего, Антонову… Скоро моя игра закончится.

В отсутствие Яновского мне задавали незначащие вопросы, – тянули время. Минут через пять Яновский зашёл. Вид у него был торжествующий, а тон – злорадный:

– Михаил Самуилович, Вы прекрасно знаете, что абсолютно ничего не изменилось. Своим поведением Вы только усугубляете ситуацию.

Я смотрел не на него, а на Марчука. Его лицо из озабоченного стало негодующим.

– Флюгер, – подумал я. Ждал, куда ветер подует.

Я увидел, как растерянное лицо Можина стало твёрдым.

– Этот на самом деле растерялся. Подумал, что Лаврентьев изменил решение.

У Белянина до этого на лице отражался только интерес. Теперь оно выразило разочарование.

– Он думал, что я сотворил чудо, – подумал я. Он, как человек, не против меня.

Чуда не было.

– Ну что, поиграл в кошки-мышки. Все равно кошка схватила мышку, – подумал я.

Больше у меня не было неожиданных ходов. Теперь надо сначала послушать.

И я приготовился выслушать. Они должны были вылить на меня всю свою желчь. Отомстить за то, что я застал их врасплох. Заставил поволноваться. Выказать свою слабость.

И они это сделали. Говорили трое: Марчук, Можин и Яновский. Белянин молчал. Караваев сидел и, как в рот воды набрал.

Я слушал с совершенно безмятежным видом. Им особо нечего было сказать. Никаких резких эпитетов я не заслуживал. Единственным моим прегрешением было то, что я не соглашаюсь добровольно уйти с поста председателя профсоюзного комитета, поскольку не понимаю, почему.

Я им так и сказал:

– Я немедленно соглашусь в Вашим предложением, если Вы мне скажете, почему я должен уйти. 

Сказал и улыбнулся, как можно искреннее. Я проконтролировал себя: улыбка не должна была быть злорадной или натянуто-фальшивой.

Поскольку истинную причину они сказать не могли, начались фантазии. Теперь мы вернулись к тому, с чего начался наш разговор 7 марта.

Марчук снова говорил, какой я талантливый учёный и что, если в свои 32 года я упущу время, то никогда ничего в науке уже не сделаю.

Можин просил меня поверить в то, что мой уход необходим, потому что нужна ротация кадров и потому что райком партии, «обобщая опыт масс, знает, что делает. И когда райком рекомендует уйти, надо сделать так, как требует партия».

Белянин опять просто сказал, что у меня нет альтернативы: прислушаться к рекомендации райкома или не прислушаться. Выход один: прислушаться. Сохранить свой авторитет и поддержку райкома.

Снова самым неприятным было выступление Яновского. Он опять скатился к угрозам.

– Мы хотели сделать, как лучше, – сказал он. – Мы хотели, чтобы всё было по-хорошему. Мы Вам только добра желали. Не вынуждайте нас строго Вас наказать за непослушание.

– Почему бы Вам не сказать истинную причину Ваших требований, – спросил я.

На этот раз ответил Белянин:

– Сказали бы, если б могли…

– Вот как! – отметил я про себя. – Неодолимая сила препятствует моему избранию председателем. Её даже и раскрыть нельзя. И это говорит Белянин, который прошёл огонь и воду, и медные трубы. Был начальником Сибниа, лауреатом двух государственных премий. Он говорит более откровенно. Хочет, чтобы я понял и принял правильное решение. Он не желает мне зла, я чувствую это.

Я и раньше понимал, а теперь окончательно убедился, что партия проиграна. Впрочем, разве это похоже на шахматы? В шахматах с двух сторон игра ума, а здесь – «неодолимая сила». Они просто смахнули с шахматной доски все фигуры и объявили мне мат. Ещё почему-то цацкаются со мной. Уговаривают. Правда, с угрозами, но всё же уговаривают. Видимо, не хотят скандала на пленуме.

А если я всё же откажусь. Попробую собрать пленум, а там, либо изберут, либо не изберут…

– Давайте соберём пленум, – сказал я, – и посмотрим, что скажут люди. А я обещаю молчать.

– Нет, Михаил Самуилович, мы сначала соберём партгруппу пленума. И уже от имени партгруппы будем предлагать кандидатуру председателя.

– Вот оно что! Пленум они не дадут созвать. А на партгруппе они проведут своё решение, пользуясь тем, что в Уставе партии есть такое понятие, как «демократический централизм. А в этом понятии есть такое положение: «Строгая партийная дисциплина». Причем подчинение вышестоящему партийному органу. Они скажут, что есть решение бюро райкома и «извольте подчиняться ему». И им подчинятся, они в этом уверены. Неподчинившихся просто исключают из партии, – это все знают. Если я пойду на противостояние с райкомом, я просто подставлю людей. Я на это пойти не могу. Надо смирить свои амбиции.

Теперь мне нужно было создать впечатление, что я понемногу поддаюсь. Такой сценарий я выбрал дома. Я не мог стоять насмерть. Я бы покинул этот кабинет без партбилета. У меня бы не было никогда никакой работы. Я бы стал нулём. К этому ли я стремился? Нет, я хотел ещё раз подняться и распрямить плечи. А для этого надо было сохранить лицо и не ссориться с райкомом.

– Но я даже не могу представить себе заседание пленума, на котором они меня не выберут. Если Вы предложите другую кандидатуру, пленум предложит мою, – и выберут меня.

– Это уже будет наша работа, – сказал Можин. Примите нашу рекомендацию, а остальное уже за нами.

– Но зачем мне принимать вашу рекомендацию, если большинство пленума будет голосовать за мою кандидатуру? Нельзя же навязывать пленуму неавторитетного человека.

– Найдём человека с авторитетом.

– Если бы я знал, что не буду председателем профсоюзного комитета, я бы и в пленум не избирался, – сказал я.

– Ничего страшного, – сказал Можин, – наоборот, хорошо. Будете помогать новому председателю. У него же не будет опыта работы.

– Тогда надо войти в состав президиума, – сказал я.

– Пожалуйста, избирайтесь. Мы не возражаем. Мы говорим только о должности председателя.

Когда я обдумывал ситуацию дома, я прикидывал, где бы я мог быть наиболее полезен. Я решил, что надо, оставить за собой руководство культурно-массовым отделом. А заведующие отделами были в ОКП членами президиума.

– Это хорошо, что они не возражают. – подумал я. Именно здесь были самые уязвимые места, которые я считал ключевыми. И здесь надо было многое доделать. Я думал, что мне это удастся. Потом-то я понял, что я ошибался. Моё мнение впоследствии просто отвергалось, а решения принимались другими людьми и совсем не такие, какие бы принял я.

Но пока что, я думал, что мне удастся сохранить влияние на культурную жизнь Академгородка. Что с моим мнением будут считаться. Немировский без моей поддержки будет совершенно беззащитен.

– Хорошо, – сказал я, – по этому вопросу есть ясность.

Теперь надо было немного коснуться своей будущей работы.

– Я не уверен, что останусь работать в Институте теплофизики младшим научным сотрудником, – сказал я.

У меня, младшего научного сотрудника Института зарплата была очень маленькая – всего 105 руб. в месяц. У Любочки и того меньше. Прожить на неё нашей семье будет очень трудно. Мы сразу лишались 110 руб. в месяц, – полставки председателя ОКП, которые я пролучал.

– Вы можете подобрать себе другую работу, а мы Вам поможем.

Я внимательно посмотрел на Можина. Я знал, что если мне надо будет уйти в другое место, меня так просто не возьмут из-за 5-го пункта в паспорте. Он понял мой взгляд.

– Не сомневайтесь, – поможем.

Больше мне не о чем было беспокоиться. И о себе говорить больше не хотелось. Только вот, кто же будет новым председателем профсоюзного комитета?

Вы кого-нибудь наметили вместо меня? – спросил я.

И тут оказалось, что у них нет никакой кандидатуры, – в такой спешке они всё это делали.

А Вам есть, кого предложить? – спросил меня Можин.

Я обвёл глазами сидящих за столом. Понял, что это их до сих пор мало интересовало. Не один, так другой. Лучше или хуже, – какая разница. Главное было – освободиться от меня.

– Может быть, это удача, – подумал я. – Сейчас я предложу человека, с которым у меня не будет разногласий. Который практически не будет вмешиваться в работу культурно-массового, а, может быть, и детского отделов. По крайней мере, культурно-массового сектора детского отдела и детских школ – музыкальной и художественной.  

У меня сразу мелькнула мысль, что таким человеком может быть Алексей Андреевич Жирнов. И на профсоюзной работе он проявил себя с лучшей стороны. И имя его было известно, поскольку он, с моей подачи, руководил в последнее время центральной жилищной комиссией. Она была совместной с Президиумом СОАН, и там приходилось лавировать: с одной стороны соблюдать правила, записанные в уставе профсоюза, с другой – не вызвать нареканий со стороны академиков, членов этой комиссии от Президиума СОАН. Жирнов был на виду, хорошо знал академика Лаврентьева и его замов. Он был точен, обстоятелен, хорошо говорил, был принципиален. К тому же он был моим другом. Будучи моим начальником сначала в Институте Гидродинамики, а потом в Институте теплофизики, Жирнов относился ко мне безукоризненно.

– Не подбрасываю ли я ему свинью, – мелькнула и такая мысль, всё-таки эта работа требовала большого времени, чем в Центральной жилищной комиссии, но я эту мысль сразу отбросил, ведь речь шла о вещах, которые я считал наиважнейшими.

Немного помолчав, я сказал:

– Пожалуй, я могу назвать одно имя.

Всё это время все молча смотрели на меня, видя, что я раздумываю и собираюсь назвать имя человека.

– Доктор технических наук Алексей Андреевич Жирнов, зав. отделом Института теплофизики.

– Он член партии? – спросил Можин.

Я кивнул головой.

Оказалось, как я и думал, его все знали. Послышались слова одобрения, и буквально через минуту Можин сказал:

– Мы с ним поговорим.

Я-то понимал, что им ещё надо согласовать кандидатуру Жирнова с Лаврентьевым и партийными инстанциями. Но кандидатура им показалась на 100% проходной.

Вот так я сдал свои позиции. Сдал спокойно и без скандала. И внешне достойно. Только с тех пор в душе у меня открылась незаживающая рана. Рана, которая кровоточит и сегодня.

– Михаил Самуилович, – обратился ко мне Можин, – мы Вас попросим на заседании партгруппы взять самоотвод и предложить кандидатуру на должность Председателя ОКП.

– Жирнова?

– Возможно, и Жирнова.

– Но я с ним не говорил.

– Мы поговорим с ним сами.

Самоотвод возьму. Кандидатуру Жирнова предложу. Но не обещаю, если вы, вместо Жирнова, предложите кого-либо другого.

Фактически я на всё согласился. А что мне было делать.

Ушёл я с бюро райкома, чувствуя себя избитым, хотя внешне это вряд ли было заметно.

Но это ещё было не всё. Впереди была череда унижений. Я начал восхождение на мою голгофу, и мне ещё предстояло его продолжить.

Продолжение следует

 

30-летний
  • mikat75

Академгородок, 1967. Пост 3. Конференция



Глава Академгородок, 1967: Пост 1, 2.



Начало книги см. главы:
Академгородок, 1959 (посты
1- 20),

Академгородок, 1960 (посты 1- 12),
Академгородок, 1961 (посты
1- 29),
Академгородок,
1962 (посты 1- 19),
Академгородок, 1963 (посты
1- 29),
Академгородок, 1964 (посты
1- 42),
Академгородок, 1965 (посты
1 - 62).
Академгородок, 1966 (посты 1 - 51).



Профсоюзная конференция

 

Конференция началась в 10 часов утра в зале ДК «Академия. Собралось около 800 делегатов. Было человек 20 приглашённых гостей. Играла музыка. По моему предложению был избран состав Президиума конференции. В него вошли Первый заместитель Председателя СОАН академик А.А. Трофимук, Первый секретарь райкома КПСС В.П. Можин, ещё заместители Председателя СОАН, с которыми мы постоянно взаимодействовали, Л.Г. Лавров и Б.В. Белянин, мой Первый заместитель Г.Г. Платонов. В Президиуме конференции сидели Председатель обкома профсоюзов Высшей школы и научных учреждений В.П. Парамзин и даже Председатель Новосибирского Облсовпрофа В.И. Поливанов. Наверное, были и другие люди в Президиуме, но я уже не помню. Впрочем, все выступления конференции стенографировались, и если для какого-нибудь будущего исследователя это представляет интерес, можно всё найти в архиве.

Утвердили повестку дня и порядок работы. Затем дали мне слово для доклада.

Хотя мой доклад целую неделю тщательно приглаживали, он остался острым, значительно острее, чем два года назад, но деловым. Там не было эмоций. Были факты и оценка. Снова факты и оценка. Он не был популистским, не взывал ни к кому о поддержке. Зато чётко указывалось, что именно было плохо и нас не устраивало, что мы предложили, что было принято и сделано. Насколько хорошо было выполнено. И что мы предлагаем сделать в будущем. В целом был сделан отчёт о том, что сделал каждый отдел ОКП, каждая его комиссия, были произнесены фамилии многих сидящих в зале, в том числе и тех, кто недоработал, что и почему. Была представлена и программа нашей работы на следующий год и на перспективу, что ясно указывало на то, что мы не успокоимся, пока не будет сделано всё, что задумано.

Я умею говорить и делать доклады. Я не бубню и не проглатываю слова. Читаю с выражением и акцентами, читаю на зал, обращаясь непосредственно к сидящим там людям и даже задавая им вопросы. И когда я, будто сомневаясь, спрашиваю у зала: «… разве не так?», весь зал отвечает мне дружно: «Так!!»

Я спрашиваю: «Или это неправильно?» И зал в едином порыве провозглашает: «Правильно!»

«Хотим мы эnого или не хотим?», – спрашиваю я. И зал единодушно отвечает: «Хотим!!»

За то, что не всё сделано из намеченного, я взял вину на себя. Сказал: «Если не сделано, значит, я, лично я, недоработал. Значит, не был настойчив. Значит упустил». Не стал перекладывать ни на кого, хотя чаще всего не я был виноват в этом. Но это тоже произвело впечатление на людей. Они об этом потом говорили, выступая.

В общем доклад задал тон всей конференции. Она прошла под знаком резкой критики, значительно превосходящей мою. Люди не стеснялись назвать факты и имена, сколь бы звучными они не были.

Мне запомнилось одно выступление – Евгении Николаевны Верховской. Она руководила в ОКП детским отделом и в этом качестве проявляла деловитость, настойчивость и масштабность. Объем работы был огромен, но и круг её помощников был широк. Кроме того, что на этой работе проявлялись лучшие человеческие качества, надо было ещё любить детей. Я не имею в виду сюсюканье и поглаживание по головке. Я говорю о том, что в каждом вопросе, который решали люди в этом отделе и его комиссиях, ребёнок должен был быть на первом месте. А вот это постоянно противоречило законодательным актам советского правительства  и идеологическим установкам ЦК.

Я уже писал о трудностях при наборе воспитателей и пионервожатых в летний пионерский лагерь. Мы делали для детей таких работников бесплатные путёвки на все три смены, но они просили сохранить им на время их работы в лагере заработную плату в институтах, где они работали. Большинство институтов шло на это. Но каждый год у нас были стычки  с руководством двух трёх институтов. И труднее всего было в Институте геологии и геофизики, где директором был академик Трофимук. Женя Верховская в своём выступлении красочно рассказала р своём разговоре с Трофимуком. Разговор не получился, Трофимук её просто выгнал из кабинета. Зал возмущённо загудел. Раздались крики с мест: «Позор! Выгнать его из Президиума конференции!» Я даже подумал, что начнут скандировать: «Позор! Позор! Позор!»

Трофимук сидел красный, как рак. Я увидел, что и первый секретарь райкома КПСС В.П. Можин густо покраснел и беспокойно заворочался. Дело в том, что Трофимук баллотировался на избрание депутатом Верховного совета РСФСР от Новосибирского избирательного округа 12 марта 1967 года, т.е. буквально через 6 дней, и этот инцидент грозил ему потерей голосов.

Когда Трофимук начал выступать со своими оправданиями и извинениями, его чуть не согнали с трибуны. Это уже была катастрофа. Можин тоже выступил, но был осторожен, сказав, что для Трофимука этот эпизод нехарактерен, что он печётся о людях, и это могут подтвердить сотрудники его института. Всё же было видно, что народ не успокоился.

Я готовился отвечать на вопросы и выступать с заключительным словом, когда Можин подошёл сзади ко мне и, наклонившись к моему уху, тихо сказал: «Миша, скажи что-нибудь о Трофимуке. Прошу тебя, сделай что-нибудь…».

Моё заключительное слово приняли аплодисментами и не один раз. Про Трофимука я сказал так: «О разговоре академика Трофимука с зав. отделом ОКП Верховской. Был этот эпизод? Был. Неприятный? Безусловно. Но вот, я уверен, что в будущем он не повторится. Может быть, Андрей Алексеевич и Евгения Николаевна станут друзьями, а над этим злосчастным эпизодом они ещё не раз посмеются». Зал хохотнул, и напряжение спало.

После конференции Владимир Потапович Можин долго жал мне руку и благодарил. А вот Трофимук руки не пожал.

Конференция закончилась полным триумфом. Нашу работу высоко оценили все выступавшие. А при принятии решения об оценке кто-то даже крикнул:

–Надо им поставить «отлично»!

Я встал и казал, что нас вполне устроит оценка «удовлетворительно». На том и порешили.

Началось выдвижение кандидатур в пленум ОКП и ревизионную комиссию. Меня это мало интересовало, – я знал, что обсуждение будет деловым, и абы кого не изберут. Выборы проводил Гарик Платонов. Он кратко характеризовал каждого, кого мы предлагали. С места выдвинули ещё нескольких человек.

Тайное голосование и подсчёт голосов прошли быстро. Я вспомнил, что два года назад против моей кандидатуры было 15 голосов.  На это раз – только шесть, чему я очень удивился. Голосование прошло без неожиданностей. Гости – секретари райкома КПСС и председатель обкома профсоюза Купчинский были до конца. Стояли кучкой, о чём-то разговаривали.

А дальше произошло неожиданное. Обычно сразу оставались члены Пленума и выбирали Председателя. Причём Первой заседание Пленума проводил Председатель Обкома Профсоюза Парамзин. Только что избранный Председатель либо предлагает избрать заместителей председателя и членов Президиума, либо откладывает заседание Пленума на день, если у него не подобран состав. Так бывает, когда неожиданно кого-то не избирают. Но Председателя избирают всегда сразу.

А тут вдруг подошёл ко мне Можин и сказал: «Членов Пленума оставлять не надо. Сначала проведём заседание его партгруппы. Она и выдвинет все кандидатуры». А тебя я приглашаю на бюро райкома КПСС. Завтра к 10 часам утра.

Объединённый комитет профсоюза остался на время без Председателя. Ко мне подошли Платонов, Верховская, Рыжков и ещё много других людей, вошедших в новый Пленум, спрашивали в недоумении, в чём дело. Я говорил им о приглашении в райком партии. А что ещё я мог сказать.

Это было необычно. Значит, предвещало что-то не очень хорошее. Но собирать Пленум сейчас я уже не имел права. Решения Первого секретаря райкома КПСС не могло обсуждаться.

Продолжение следует

30-летний
  • mikat75

Академгородок, 1967. Пост 1. События начала года

Глава Академгородок, 1967: Пост 1



          
Начало книги см. главы:
Академгородок, 1959 (посты
1- 20),

Академгородок, 1960 (посты 1- 12),
Академгородок, 1961 (посты
1- 29),
Академгородок,
1962 (посты 1- 19),
Академгородок, 1963 (посты
1- 29),
Академгородок, 1964 (посты
1- 42),
Академгородок, 1965 (посты
1 - 62).
Академгородок, 1966 (посты 1 - 51).

 

1967 год начался, как обычно, с того, что Государственная комиссия по приёмке в эксплуатацию жилых домов, набравшая темп работы в конце прошлого года, никак не могла его сбавить и в новом году. Приёмка домов по плану 1966 года продолжалась чуть не до 15 января. Дома сдавались в основном в микрорайоне Б и в микрорайоне В в районе улиц Весенней и Цветного проезда. Кроме того, было закончено строительство крупноблочных домов  в микрорайоне В по Морскому проспекту. Пожалуй, такое количество домов в Академгородке не сдавалось никогда. Одновременно было построено несколько детских садов и яслей, и очереди в них сократились почти до нуля. Неуёмный главный инженер УКСа Анатолий Сергеевич Ладинский начал высказываться по этому поводу так: «Я же говорил, что мы запроектировали достаточное их количество, теперь они скоро начнут пустовать».

Мы привыкли к очередям в стране. К дефициту товаров. Привыкли стоять в очередях в магазинах. А уж когда «выбрасывали» дефицит, очереди становились километровыми. Привыкли к очередям на квартиры. В детские учреждения. Записывались в очередь на холодильник и стиральную машину. На автомобили стояли в очереди по многу лет. Без очереди уже и жизни не представляли. Школы работали в две, а то и в три смены. Их строительство никогда не успевало за ростом числа школьников. Если вдруг очередь сокращалась, искали причину почему. Это считалось неправильным. Если оказывалось, что очереди нет, значит, что-то было неправильно запланировано. Так что, в наших глазах социализм с его плановой системой всегда сопровождался наличием очередей. Заводы тоже работали в две, а то и в три смены. Недогруженных заводов быть не могло. Во все присутственные места были очереди: где больше, где меньше, но обязательно были. Кстати, и теперь ещё надо стоять в очередях там, где вращается маховик государственной власти:  в военкоматах и налоговых органах, в отделениях пенсионного фонда, и судах, в БТИ и автоинспекции…

Мы везде, где это было можно, изживали очереди и третьи (а то и вторые) смены. Но объяснить, что отсутствие очередей – норма жизни, таким людям, как Ладинский, было невозможно. Они мыслили не нормами удобства для людей, а нормами выгоды, рентабельности. Хотя рентабельность таких учреждений зашкаливала.

Было сдано здание ППО в микрорайоне Б, и туда переехала из квартиры профсоюзная библиотека. Софья Яковлевна Колотова, бессменная заведующая нашей библиотекой была счастлива.

– Наконец-то я дожила до самого счастливого дня в моей жизни, – говорила она со слезами на глазах.

Заканчивалось строительство здания КЮТа. Мы с Игорем Рышковым почти каждый день обсуждали его структуру, – какие лаборатории должны быть в его составе. Продумывали, каким оборудованием их начинить. Многое доставали в Институтах, которые, как правило, рады были с нами поделиться. Мы ещё и ещё раз рассматривали планировку каждой лаборатории, вносили изменения. Вчитывались в списки инвентаря и материалов. Институты отдавали нам отходы своих мастерских, и они были буквально золотыми россыпями. Чего там только не было, – и всё даром.

Игорь Фёдорович Рышков смотрел на меня своими добрыми глазами, казавшимися очень большими из-за толстых линз в очках, и как-то признался: «Мне так здесь хорошо! Я такой счастливый, что работаю здесь. Никогда не думал, что всё это богатство само будет плыть мне в руки

В 1967 году по нашей просьбе нам увеличили число ставок преподавателей, так что теперь нам не о чем было в этом вопросе беспокоиться. А преподавать в КЮТе желали многие, так что мы могли даже выбирать. Игорь Фёдорович был мастер по подбору кадров. Он находил таких же самоотверженных и немного чудаковатых людей, помешанных на создании моделей машин, приборов и ещё, бог знает, чего, но что страшно нравилось детям, привлекало их. И не просто привлекало, а завлекало, засасывало. И многие из них сохраняли эту фантастическую страсть к созиданию на всю жизнь. В то же время наши преподаватели смотрели, чтобы дети учились в школе хорошо. Дети знали, что плохие отметки в школе станут препятствием для их занятий в КЮТе.

Я знал, что происходит в каждом кружке, в каждой секции, сколько детей ходят в тот или иной кружок, клуб или секцию, чем занимаются. Хорош ли там преподаватель. Нравится ли там детям. Нравится ли родители тем, что дети ходят туда. Я сейчас говорю не только о КЮТе, но о работе с детьми вообще. В том числе и в детском секторе ДК «Академия», и в Отделе спорта ОКП. Знал, потому что интересовался, потому что мне это было небезразлично.

Я напомню, что постоянно держал в голове три задачи, которые я решал на протяжении многих лет: физическое развитие детей (спортивные секции), техническое творчество (или натуралистическое воспитание – окунуться в мир природы, чтобы познать её тайны и научится понимать её язык) и эстетическое (музыкальное, художественное, театральное) воспитание.

Эти задачи я поставил перед собой ещё в 1961 году, выступая в Академгородке вместе с член-корр. А.А. Ляпуновым на совещании детских работников СОАН. Это моё выступление было опубликовано в газете «Вечерний Новосибирск», и мне тогда показалось, что немногие мне поверили, что всё это у нас будет. По-моему, тогда многие посчитали меня фантазёром. Но вот же всё сбылось. Все задачи, поставленные тогда, были к этому времени решены. Я, правда, считал, что сделано не всё, что необходимо для всестороннего развития детей.

У меня было несколько очень трудных задач, над которыми я постоянно размышлял, рассматривал варианты решения, придумывал новые.

Предстояло решить вопрос с постоянным размещением детской музыкальной школы и Дома пионеров. Я уже несколько месяцев обдумывал варианты строительства.

Следовало подумать и о Доме молодёжи. Успех «Интеграла», работавшего в здании столовой, окрылял. Пора было ему ещё раз перебираться в более просторное помещение. Тем более, что, видимо, надо было его строить, а ещё следовало решить, каким путём. Просто так, как дом молодёжи, можно было построить, только получив решение правительства. Это было практически невозможно. Надо было придумать какой-нибудь обходной манёвр. Да и строительство – дело небыстрое. Если удастся найти приемлемое решение в 1967, – окончание строительства, в лучшем случае, можно было ожидать в 1970-1971 гг., а то и позже.

Мне хотелось построить и настоящий Дом культуры – большой комплекс, в котором нашлось бы место любому жителю Академгородка, были бы удовлетворены любые интересы.

Мне бы хотелось увидеть большой стадион с трибунами, Дом физкультуры с несколькими спортивными залами и залами здоровья. В залах здоровья должны были заниматься не спортсмены, а взрослые люди и не ради спортивных достижений, а для поддержания здоровья.

Как показала в скором времени жизнь, – эти мечты и планы оказались пустыми. В Объединённый комитет профсоюза пришли новые руководители, и эти вопросы их не интересовали.

Володя Немировский был поглощён планами использования Большого зала Дома учёных. Будучи одновременно и директором ДК «Академия», и директором Дома учёных, он стал центром притяжения всех, кто был в Академгородке связан с культурой во всей её многоплановости и многогранности. Обладая мощным интеллектом и незаурядными организаторскими способностями, он каким-то чудом успевал сделать всё, что требовалось, к нужному времени. С каждым, кто хотел, поговорить, – говорил. Просьбу любого, даже невыполнимую, – выполнял. Всё, что он делал, чего бы ни касался, было озарено каким-то внутренним светом. С каким бы вопросом к нему ни приходили, Немировский относился как значительному. И через пару минут, каждый понимал, что этот вопрос, действительно, является ключевым или может стать таким.

Своим бархатным голосом с неповторимыми оттенками, слегка заикаясь, он обволакивал собеседника, а его порой рубленые афористические фразы были предельно точны. Точны настолько, что если кто-то раньше собирался спорить, теперь просто прекращал даже попытки.

Его работа была настолько плодотворной, что я, несмотря на понятное беспокойство, даже прощал ему запойные срывы, которые, к сожалению, возникали всё чаще. Их причина мне осталась неизвестной, да я и не очень доискивался до неё. Пару раз я с ним говорил об этом. Говорил в лицо, что он может всех нас крепко подвести. Он в таких случаях молчал, понурив голову, и изредка бормотал что-то себе под нос. И обещаний никаких не давал.

В состоянии опьянения он до поры, до времени контролировал своё поведение во всём, кроме одного, – не мог остановиться и перестать пить. В таком состоянии он приходил к нам домой не один раз. Иногда я был дома, обычно это было часов в 10-11 вечера, иногда я был в командировке, и дверь ему открывала Любочка.

Как правило, он просил выпить, но мы ему не давали и укладывали спать, хотя он обычно долго не мог угомониться и звал меня куда-то. Однажды я решил пойти с ним, чтобы посмотреть, куда он меня зовёт. Сначала он привёл меня к какому-то дому, где его не приняли, сказав, ято они уже спят. Потом он привёл к дому Гали Ивановой. В комнате, которую она занимала, было много народу. Пели песни под гитару. Немировский спросил вина, но его не было. Тогда он присел куда-то в уголок и молча слушал.

Один раз, – как рассказывала Любочка, Немировский пришёл поздно вечером, а из одежды на нём были одни плавки. Где он оставил свою одежду он не понял. Выпить, как и всегда, она ему не дала. С трудом уложила спать на диван. Утром рано, пока ещё он не проснулся, она сходила к Толе Бурштейну в соседний дом и попросила какую-нибудь мужскую одежду. Разумеется, у Бурштейна размер одежды был меньше, чем у Немировского. Оставив дома одежду, завтрак и 100 грамм опохмелиться, она ушла на работу. Когда вечером она пришла домой, на столе лежала записка:

– Вам и всем Вашим друзьям полы мыть буду, и тем буду счастлив!

Володю было не остановить, – это я понимал тогда, понимаю и сейчас. И всё же, даже сегодня, когда я вспоминаю эти эпизоды и делаю их достоянием любого, кто прочтёт эти строки, я испытываю чувство грусти оттого, что не сумел спасти от самого себя этого удивительного человека с огромной душой, пожар в которой он заливал алкоголем.

Михаил Янович Макаренко провёл выставку Лазаря Эль Лисицкого в январе, а в марте-апреле должен был выставить работы Дмитрия Гриневича. На весну же или на осень он планировал провести первую персональную выставку Павла Филонова.

Не следовало забывать, что это был год пятидесятилетия Октябрьской революции. Об этом трудно было забыть, поскольку радио, телевидение и газеты только об этом и говорили. Мы решили к ноябрю открыть в Доме учёных выставку революционного плаката, взяв за основу замечательные плакаты Эль Лисицкого. Но самым удивительным было то, что он задумал организовать выставку Марка Шагала. Он сказал мне, что пишет ему письмо. У меня были большие сомнения на этот счёт. Не в том, что Шагал не согласится, а в том, что эту выставку разрешат власти.

– По-моему, ты преувеличиваешь наши возможности, – сказал я ему.

– Я верю в возможности академика Лаврентьева, – ответил он.

Несмотря на присущую ему практичность, он был мечтателем, и мне это импонировало. Я не отношусь к числу тех людей, кто на корню пресекает инициативы. Теперь, раздумывая над этим, полагаю, что Михаил Янович видел это и знал. А уж если он что-либо задумывал, он был неистощим на выдумки и неожиданные ходы, лишь бы добиться цели.

Я и не очень его отговаривал. Уж очень захватывающей была эта мечта – выставить Шагала. Потом я неоднократно заново проживал этот разговор. Если бы я всё же отговорил его тогда, не сидеть бы ему 8 лет в лагерях.

Но мы тогда об этом и не думали. У нас тогда выросли крылья, и мы пробовали их, взмахивая им и подпрыгивая, чтобы каждый раз взлетать всё выше и выше. И каждый раз эти прыжки-полёты удавались нам, и мы думали, что так будет всегда.

Взлетать каждый раз хоть немного повыше, чем в прошлый, – это была моя теория, я её не раз в минуты откровения излпгпл моим близким друзьям, и я полагал, что постепенно будет становиться всё лучше и лучше, если все, от кого это зависит, будут сдвигать наше проснувшееся общество к заветной свободе. Я полагал, что ещё не настал тот предел, до которого всё нам будет сходить с рук, если мы не будем действовать резко, не будем допускать ошибок.

Мы не были против советской власти и всё ещё верили в возможность построения коммунизма. Но мы хотели принимать участие пусть не в управлении, а хотя бы в дискуссиях на тему, правильные ли мы делаем шаги. И мы не требовали изменить идеологию или политику. Мы хотели, чтобы идеология стала более терпимой, допускала разные мнения. Мы не хотели равняться на мнение экскаваторщика, писавшего в своё время в газету, что он готов вычерпать из лужи, как лягушку, Пастернака. Нам нужен был свежий воздух, и Академгородок стал самым подходящим местом, где этот воздух появлялся. Куда его можно было доставить, зная, что им здесь будут дышать. Где его можно было вырабатывать, привлекая задыхающихся людей из столиц, где его уже не оставалась. Мы не думали, что скоро и у нас станет трудно дышать. Пока что, мы были в эйфории.

Начало 1967 года ничего плохого не предвещало. Напротив, Володя Немировский задумал провести в Академгородке праздник, какого никогда прежде здесь не было, ни по размаху, ни по содержанию. Он задумал масленицу. И начал её готовить. К этому было привлечено много людей – весь актив Дома Культуры «Академия» – Борис Половников (сценарий), Юрий Кононенко (оформление), артисты театра-студии … (роли). Он привлёк актив Институтов СОАН, у них были собственные сценарии. Он собирался арендовать лошадей, чтобы по улицам ездили тройки с санями. Он задумал построить праздничные киоски и договорился о торговле в них блинами со всевозможной начинкой, квасом и другими напитками, какими-то давно забытыми яствами.

Праздник масленицы уходит корнями в языческие времена, – проводы зимы и встреча весны. И он так и был задуман. Он и не мог в те времена напоминать о христианских традициях, поскольку тогда бы его не разрешили власти. Но он сохранял многое из дореволюционных ежегодных празднеств. А тогда он отмечался повсеместно. Главными традиционными атрибутами народного празднования Масленицы в России всегда были блины. И обязательное чучело Масленицы, которое потом сжигалось. И всевозможные забавы и демонстрация ловкости и силы. И катание на санях. И непременно гулянье и веселье.

Но был и некий скрытый смысл в возрождении масленицы в стране. Масленица всегда была символом уничтожения всего старого, дряхлого, обветшавшего, с тем, чтобы освободить место для нового, молодого, лучшего. Праздник был намечен на 19 марта.

В Театре-студии Арнольда Пономаренко шли интенсивные репетиции «Бориса Годунова», и Любочка после работы два раза в неделю мчалась в ДК «Юность». Она не очень хорошо чувствовала себя после операции. Лучше, чем раньше, но всё же – не совсем здоровой. Она старалась не думать об этом, преодолевая постоянное недомогание и боль.

В Институте катализа Любочка с нового года работала в лаборатории молодого талантливого учёного Гены Коловертнова. Который, с одной стороны, обладал огромной эрудицией, а с другой, – фонтанировал плодотворными идеями, за что сам был высоко ценим академиком Боресковым, директором Института.

Любочка давно хотела работать вместе с ним, но это было невозможно, пока он не защитил кандидатскую диссертацию. С нового года ему дали лабораторию.

Гена принял Любочку старшим лаборантом и вскоре оценил её знания и способности, а у неё была весьма хорошая голова и золотые руки, и был ею очень доволен, даже поговаривал о том, чтобы дать ей отдельную тему по разработке какого-то катализатора. Любочка шла на работу, как на праздник, а возвращалась окрылённой, и её рассказы о необыкновенном человеке и блестящем учёном я слышал от неё практически каждый день.

Аресты в Москве

 

          В январе 1967 года начались аресты людей, распространявших материалы о судебном процессе над Даниэлем и Синявским. Сначала арестовали Юрия Галанскова, который был другом Александра Гинзбурга, составителя машинописного альманаха “Феникс-66”. Была арестована и машинистка Вера Лашкова, печатавшая этот бюллетень, а также А. Добровольский, знакомый Галанскова и Гинзбурга.

Юрий ГалансковАлександр ГинзбкргАлексей ДобровольскийВера Лашкова
На фотографиях слева направо: Юрий Галансков, Александр Гинзбург, Алексей Добровольский и Вера Лашкова

          В их защиту 23 января прошёл митинг на Пушкинской площади в Москве, на котором задержали нескольких его участников. В тот же день арестовали и Александра Гинзбурга.

Продолжение следует

Был молод я
  • mikat75

Академгородок, 1966. Пост 51. Подведём итоги

Начало главы Академгородок, 1966:
           Посты
1-10, 11-20, 21-30, 31-40, 41, 42, 43, 44, 45, 46, 47, 48, 49, 50.

Начало книги см. главы:
           Академгородок, 1959 (Посты
1-20), 

           Академгородок, 1960 (Посты 1-12),
           Академгородок, 1961 (Посты
1-29),
                            Академгородок,
1962 (Посты 1-19),
                            Академгородок, 1963 (Посты
1-29),
                            Академгородок, 1964 (Посты
1-42),
                            Академгородок, 1965 (посты
1 -62).

Конец 1966 года. Я подводил итоги и не думал, что это конец

Заканчивался 1966 год. В марте следующего года Объединённому комитету профсоюза предстояло переизбираться, но я не раздумывал, – я собирался продолжать работу в профсоюзном комитете. Тем не менее, надо было писать доклад и отчитываться. Так или иначе, а итоги надо было подводить.

У нас сложилась великолепная команда. Месткомы институтов не имели никаких нареканий на нашу работу. Наш авторитет был высок, как никогда раньше. Мы многое сумели сделать, но ещё больше было задумано. Сдававшийся в эксплуатацию большой зал Дома учёных на 1000 зрительских мест и хорошей театральной сценой открывал перед нами большие возможности. Мы теперь могли приглашать большие коллективы и музыкальные, и драматические, и эстрадные. И на 1967 год была создана обширная программа.   

Директор Дома учёных Владимир Иванович Немировский (он совмещал и пост директора ДК «Академия») готовил абонементные концерты симфонического оркестра Арнольда Михайловича Каца.

Киноклуб «Сигма» готовился освоить большой зал Дома учёных для показа шедевров мирового кино. С только что созданными фильмами стремились к нам приехать режиссёры кино для предварительного показа и обсуждения.

Симфонический оркестр и оркестр народных инструментов готовили свои программы.

В профсоюзной музыкальной школе училось более 300 детей. Не знаю, сколько точно, но уж не меньше двух сотен учились в детской художественной школе. Несколько сот детей занималось в спортивных секциях. Начал работать и детский симфонический оркестр под управлением Эдуарда Михайловича Левина. Пользовался большим успехом клуб «Старшеклассник», созданный Ниной Михайловной Козловой. Там одновременно занималось до 700 детей.

Детский сектор Дома культуры «Академия» под руководством Нины Михайловны Козловой шёл от одного рубежа к другому, и всё большее число детей вовлекалось в кружки и клубы, становились участниками детских оркестров и театрального детского  коллектива «Клит».

Большие планы были у Михаила Яновича Макаренко. В 1967 году должна была состояться выставка Павла Филонова. Его работы давно уже нигде не выставлялись. Картинная галерея за два года приобрела славу у любителей живописи как галерея авангардного искусства, которая не боится показывать картины, закрытые в спецхранах музеев или оставшиеся у вдов, тщетно пытающихся организовать хоть какой-нибудь показ великих произведений их умерших мужей.

Большим успехом пользовался ежемесячный лекторий в ДК «Академия» «Человек и время», где выступали известные учёные и общественные деятели по проблемным вопросам нашей жизни.

Бурлила жизнь в кафе-клубе «Интеграл». Дискуссии, которые там проходили, были весьма остры, но Президент клуба Анатолий Израилевич Бурштейн умело держал планку: предельно остро, но ничего антисоветского. Он знал, что в аудитории всегда сидят наблюдатели от партийных идеологических органов. Догадывался и о наличии «стукачей» в Правительстве Интеграла.

У нас начала создаваться Школа современного (бального) танца под руководством весьма активного руководителя Школы Геннадия Малькова. Он со своей партнёршей Александрой Шестаковой успешно выступали на всесоюзных соревнованиях по современному танцу, а в промежутке между соревнованиями вели Школы. Александра Шестакова вела такую Школу в ДК «Юность».

В Доме учёных Геннадий уже занимался с фанатами танца в недавно сданном большом хореографическом классе на втором этаже Дома учёных.

Должен сказать, что это было время, когда любительские школы, или клубы бальных танцев появились и в Москве, и Ленинграде, и во многих городах. Отношение идеологических блюстителей к ним было, мягко скажем, прохладное. Им казалось, что и танцы слишком вольные, и одежда слишком фривольная. Тем не менее, это движение ширилось, тем более что лучших танцоров стали показывать по телевизору.

Мы всячески содействовали развитию этого красивейшего вида спорта, каковым он и стал впоследствии. Но пока что в 1960-е годы бальные танцы числились «за другим ведомством» – ими занимались наши работники культуры.

Театр-студия Арнольда Пономаренко готовила к постановке «Бориса Годунова». Теперь первый акт ставился по пьесе А.С. Пушкина, а второй – по Константину Толстому.

Активно работал детский отдел ОКП. Его твёрдо взяла в свои руки и вела Евгения Николаевна Верховская. К 1967 году исчезли очереди в детские сады и ясли. Программа их строительства была полностью под нашим контролем, да и выдачу направлений члены детского отдела строго контролировали. Был построен родильный дом с современным оборудованием. Особое внимание уделялось лечению детей.

Заканчивалось строительство здания, в которое должен был въехать Клуб Юных Техников. Поскольку и академик Лаврентьев, и главный инженер УКСа Ладинский именовались там не иначе, как «дедушками», у меня не было сомнений в том, что здание, построенное как «Лаборатория вспомогательных процессов Института Гидродинамики», будет передано именно КЮТу. Игорь Фёдорович Рыжков, директор КЮТа глядел на меня влюблёнными глазами и готовился к переезду.

На стадионе спортклуба СОАН успешно функционировал Дом физкультуры, под руководством Ермакова, а рядом к зиме 1966-1967 гг. начала функционировать конькобежная база, построенная как «Склад Вычислительного центра СОАН». Теперь было место, где выдавали коньки напрокат и где можно было погреться.

Я был доволен работой спортивного отдела в целом и его руководителем Игорем Михайловичем Закожурниковым, а также его энергичным и никогда не унывающим помощником Эдиком Падалко. Огромную помощь оказывал и Станислав Борисович Горячев, громкоголосый, но очень деятельный и справедливый защитник спорта в Академгородке.

Нам удалось добиться в Госплане РСФСР увеличения ассигнований на строительство жилья, детских учреждений, корпусов больницы, магазинов и предприятий соцкультбыта, и теперь в первый год новой пятилетки строиться жилья и соцкультбыта стало много больше, чем раньше.  Очередей на жильё уже практически не было, как и очередей в ясли и детские сады. Школьники начали заниматься в одну смену. А в декабре государственная комиссия приняла в эксплуатацию торгово-бытовой комплекс (ТБК) в микрорайоне «Б» на Золотодолинской улице. Там был спортзал, где я планировал создать секции для занятий детей. А из помещения столовой сделать уютное молодёжное кафе. И подготовку к этому мы уже начали.

В профсоюзном комитете теперь было много путёвок, считавшихся дефицитными. Мы обменивали путёвки в Сочи, имевшиеся у нас в изобилии, на любые другие. Теперь уже нас находили профсоюзные комитеты различных предприятий, предлагая в обмен на наши путёвки санаторное лечение желудочно-кишечных и других заболеваний в здравницах страны. Я помню, что показатели заболеваемости в Академгородке постоянно улучшались, что было связано с улучшением условий труда и жизни людей, профилактической работе Медико-санитарного отдела СОАН с населением. Мы рассматривали каждую жалобу, поступающую к нам, следили за культурой отношения медицинского персонала к больным.

Меня мало волновали вопросы движения за коммунистический труд. Они еле теплились, но никто не мог бы поставить мне в упрёк их слабое развитие. Это были нежизненные вопросы, не имевшие никакого отношения к подлинной науке. Но вот, чем мы могли помочь, мы занимались, – вопросы охраны труда и техники безопасности были в нашей повестке дня постоянно.

У меня был замечательный помощник – Первый заместитель Председателя МКП СОАН Гарик Платонов, мой близкий друг и соратник. Мы понимали друг друга с полуслова, и никогда в отношениях между нами не возникало трещинок или недомолвок. И у нас всё получалось, даже самое трудное, хотя приходилось придумывать многоходовые комбинации и реализовывать их. Некоторые даже считали, что я порой иду сложным путём к решению каких-то вопросов, но, перебирая в памяти, решения, которые приходилось принимать, я и сегодня убеждён, что других путей их решения тогда не было. Это было интересно и увлекательно: ставя перед собой какую-то цель, мы разрабатывали программу, которой и следовали, внося в неё на ходу изменения, если это требовалось. Большое значение имела и интуиция, и тут мне Гарик полностью доверял.

В условиях академического «двора» с приближенными лицами, в условиях влияния академических жён, которые всегда были в курсе абсолютно всего. К сожалению, «приближённые лица» часто преследовали свои личные интересы и подавали в начальственное ухо лживую информацию, а «академические жёны» имели свои взгляды на многие вопросы, особенно вопросы морали и культуры. У них были фавориты и люди, которых они терпеть не могли. Беспристрастными они точно не были.

Наибольшее  влияние на своих мужей имели Вера Евгеньевна Лаврентьева, Ариадна… Соболева и Ольга Николаевна Марчук. Возможно, и другие жены академиков оказывали сильное влияние на решения, принимаемые их мужьями, но я об этом знаю крайне мало, а писать могу только о том, что лично знаю, в чём уверен и что мне запомнилось.

В этом кратком резюме по итогам 1966 года, счастливейшего года в моей жизни, я многого не коснулся. Просто, чтоб не повторяться, поскольку об этом уже писал.

Я не ставил себе целью перечислить все достижения Объединённого комитета профсоюза и его учреждений – кружков, клубов, школ, секций, о которых раньше писал.

Я не ставил себе целью написать обо всех людях, которые работали вместе с нами или рядом с нами. Я писал только о некоторых. Подавляющее большинство из них не были помощниками, они были соратниками.

Это были наши годы. Это было наше время. Это было место, которое мы сами создали. Оно стало таким, каким мы хотели его видеть. Жить в нём стало интересно. Жизнь наполнилась новым смыслом.

Мы уже не были желторотыми юнцами. Мы всё понимали и во всём разбирались. В наше время не было баррикад, и мы не выходили на запрещённые митинги, которых тоже не было. Ещё свежи были в памяти репрессии 30-50-х годов. Да и при Хрущёве посадить было нетрудно, что и делалось. Вскоре оказалось, что и во времена Брежнева сажали за милую душу.

Тем не менее, мы боролись, делая жизнь такой, какой мы хотели её видеть. И не подумайте, что это было просто. Мы твёрдо знали, что можно и что нельзя, и постоянно своими действиями сдвигали границу между «можно» и «нельзя» в сторону «нельзя», расширяя область «можно».

Возможно, некоторые нас назовут конформистами, скажут, что мы играли по правилам, установленными сильными мира сего. Думаю, что это не так. Да, мы хорошо знали эти правила. И, как призывал Остап Бендер, свято чтили уголовный кодекс. Мы учитывали возможность реакции властей на наши действия. Поэтому мы помалкивали, не допускали неосторожных высказываний, чтобы не давать пищу «стукачам» и не давать возможности предотвращать наши действия. Но мы знали, что наша команда нравится далеко не всем, а многие относятся к нам с известной подозрительностью.

И не думайте, что нам не противодействовали. Партийные собрания Институтов СОАН всегда стояли на страже, придерживаясь самых консервативных взглядов. Бдительные члены партии сигнализировали в райком и обком о каждом случае проявления инакомыслия или просто намёка на него. А «стукачи», о существовании которых мы прекрасно знали, записывали всё, что говорилось, и передавали в КГБ. Работать в таких условиях было непросто. Но мы работали.

Мы создали удивительную систему, в которой появились и выросли люди, думающие так же, как мы. А некоторые, принимая появившиеся вольности, как результат изменения системы в стране, раскрепостились настолько, что позволяли себе открыто высказываться по болевым точкам страны, каковых тогда было очень много. Не только на «кухнях», но и в открытых дискуссиях.

Мы были не единственными, кто это делал. Вспомним публичные выступления будущего академика А.Г. Аганбегяна, социолога Т.И. Заславскую, тоже будущего академика. Вместе с нами работали академики А.Д. Александров, Л.В. Канторович, В.В. Воеводский, но они были осмотрительны и высказывались осторожно. Но видите, чтобы перечислить, кто так поступал, хватило пальцев одной руки. Их, на самом деле, было мало. Например, академик Г.И. Будкер был осмотрителен и высказывался только в приватных разговорах или когда был уверен, что рядом только «свои». Большинство директоров институтов помалкивали. Они, как и академик Лаврентьев, на первое место ставили интересы науки, даже если проштрафившиеся люди высказывали взгляды, несовместимые с официальными. Они пытались вывести молодых учёных из-под тяжёлой карающей длани партийных боссов.

А вот, например, академик А.П. Окладников ничего такого себе не позволял. А если высказывался, то проповедовал ортодоксальные взгляды. Академик А.А. Трофимук (директор Института геологии и геофизики), как и член-корр. Пруденский (директор Института Экономики СОАН) в области идеологии были ярыми реакционерами. Это и понятно – оба перед приходом в СОАН поработали в «системе». Академик Трофимук несколько лет был главным геологом Главнефтеразведки Миннефтепрома СССР, а член-корр. Пруденский был в 1955 - 1958 гг. – заместителем председателя Государственного комитета Совета Министров СССР по вопросам труда и заработной платы. Правда, в июне 1966 года Пруденский по болезни оставил пост директора Института. Назначение директором члена-корр. Абела Гезевича Аганбегяна весьма ободрило всех нас. Мы слышали его публичные выступления, где он резко и нелицеприятно критиковал экономическую систему страны, рассказывал об удивительных случаях бесхозяйственности.

Академик Г.И. Марчук никогда себе не позволял высказывать взгляды, отличные от официальных. Он был ловким и хитрым. И я снова не могу отказаться от эпитета, который уже употреблял по отношению к нему – он был угодливым. Снова напомню, что про Марчука ходила такая байка: «Гурий Иванович Марчук придумал новую единицу угодливости – один гурий. У самого Марчука показатель угодливости равен двум гуриям». Конечно, он был особенно угодлив перед нужными людьми, необходимыми для своей карьеры. Я видел, как он ведёт себя на заседаниях Президиума СОАН. Но и в повседневной жизни Марчук говорил мягким елейным голосом, как бы входя в положение собеседника. За словами же у него всегда крылся определённый замысел. Они только скрывали его суть.

Знал, что Марчук в хороших отношениях с обкомом. Михаил Алексеевич не раз и не два посылал его к Горячеву вместо себя, полагая, что Марчук лучше него договорится с Горячевым по каким-то вопросам, требовавшим присутствия руководства СОАН в кабинете Первого секретаря обкома КПСС. Между тем, сотрудничество Марчука и Горячева впоследствии переросло в тесное взаимодействие и сыграло огромную роль в отстранении академика Лаврентьева от всех дел в СОАН и возвышении Марчука.

Но вернусь снова к особой ауре Академгородка и к тем, кто её создавал. Естественно, приезжие артисты, музыканты, режиссёры встречались не с Марчуком и Трофимуком, а с теми, кто ходил на встречи с ними, а потом опекал их, как гостей, показывал Академгородок. Но из именитых нельзя не упомянуть В.В. Воеводского и Г.И. Будкера, Л.В. Канторовича, А.А. Ляпунова и А.Д. Александрова. Но и других «опекунов» у нас было довольно много. После встреч и концертов мы не оставляли наших гостей одних в гостинице. Мы сделали постоянным ритуалом то, что гости зазываются к кому-нибудь домой, «на кухню», где за рюмкой чая беседа продолжалась, и цензурных ограничений там уже не было. Гость расслаблялся и был чрезвычайно рад, что, вот, есть на свете места, где он может чувствовать себя совершенно свободным и говорить обо всём, о чем только пожелает. Всё-таки самоцензура, присущая нам всем в то время, создавала определённое стрессовое состояние. Избавиться от стресса хоть на какое-то время, не чувствовать на себе его гнёт, – было счастьем.

На этих посиделках завязывались знакомства, и начиналась дружба, сохранявшаяся годы и десятилетия. Уезжая, гость знал, что у него в Академгородке остаются друзья. И он стремился приехать сюда ещё и ещё раз.

Не удивительно, что в столицах заговорили об особой ауре Академгородка, которая, и на самом деле, была. Не было в Академгородке так душно, как в других городах, и, прежде всего, в столицах. И оттепель, у нас продолжалась, в то время как других местах, в т. ч. и в столицах, уже наступили заморозки, объявленные ещё Хрущёвым.

Видимо, райкому КПСС было приказано кончать с этим. Обком же с Горячевым во главе уже давно бы это сделал, если бы мог. Но вот, они решили, что время наступило. И в течение следующих двух лет всё, что создавалось нашими руками, было разгромлено.

Но память об этих годах осталась. Правда, сейчас больше пишут о том, как громили. Но уходящее поколение моих сверстников помнит не только о разгроме, но и о том, как было до него. Хотя воссоздать на бумаге эту обстановку весьма трудно. Многие написали о том, что им было близко. Кто об «интеграле», кто о киноклубе «Сигма», кто о работе с детьми, кто о симфоническом оркестре.… Но общего полотна не получилось. И это понятно.

Я попытался показать картину социальной и культурной жизни Академгородка в целом, но получилось у меня или нет, не знаю. Здесь, видимо, надо пользоваться художественными средствами, быть писателем или драматургом. Но это не ко мне. Я только летописец. Да и то, пишу не по горячим следам, а на склоне лет. Правда люди того времени ярко стоят у меня перед глазами, молодые, полные сил и веры в будущее – своё и страны.

Зато пишу правду. Ту, которую видел и о которой знаю не из чужих уст.

И я ещё раз хочу подчеркнуть. Значимость Академгородка определялась наукой. Академик Михаил Алексеевич Лаврентьев – создатель Академгородка, и для меня его имя священно. Но не наукой единой жив человек. И не одни учёные жили в Академгородке.

Жизнью можно назвать существование человека, если удовлетворяются его многочисленные и многогранные запросы, в том числе т в области его материальных и духовных запросов, весьма далёких от научных интересов.

И, я уверен, не было бы в Академгородке крупных научных достижений, если бы не удовлетворялись здесь, не только научные запросы, не только материальные потребности, не только социальные требования, но и проблемы душевного голода. А в стране Советов это была, пожалуй, самая крупная проблема. Ибо душа человеческая не терпит голода и не выносит насилия. Мы кормили её и раскрепощали. Отсюда и благодарность человеческая, отсюда и ностальгические воспоминания о том времени. Отсюда и память. Память душ.

Теперь я перейду к последней фазе жизни культурной республики СОАН. К её разгрому. Это не означает, что всё было разгромлено до основания. Основа, заложенная в эти годы, осталась. Остались традиции, которые было трудно искоренить. Осталась память.

Разгром начался с меня. Впрочем, обставлено это было тихо и вполне пристойно.

Другие важные события конца 1966 года

В мире было весьма неспокойно. 13 декабря авиация США впервые начала бомбить Ханой, столицу Северного Вьетнама. Они думали, что этими бомбардировками сломят волю правительства Северного Вьетнама к сопротивлению. Эти бомбардировки затянули войну ещё на несколько лет, но привели, в конце концов, к серьёзным конфликтам внутри США, где возникло антивоенное движение.

И ещё одно событие незаметно произошло в декабре 1966 года. Событие, ставшее важной частью правозащитного движения в СССР, Белая книга (сборник документов), написанная Александром Гинзбургом о процессе Даниэля и Синявского, была издана за рубежом. Скоро её прочтут тысячи людей в СССР, и она всколыхнёт общество. Гинзбург будет арестован в январе 1967 года и станет участником не менее громкого политического процесса. В защиту его и других обвиняемых по «делу четырёх» выступят многие деятели культуры и учёные страны. Не обойдётся и без учёных Академгородка.

«Процесс пошёл», – как сказал впоследствии последний Генеральный секретарь КПСС М.С. Горбачёв. Правда, совсем не об этом. Но свободомыслие в стране Советов росло, и всё большее количество людей его исповедовали. И они не желали, чтобы ими управляли тоталитарные правители.

Продолжение следует

Был молод я
  • mikat75

Академгородок, 1966. Пост 48. Бабий Яр (05). Митинг в Бабьем Яре в 1966 году

Начало главы см.: Посты 1-10, 11-20, 21-30, 31-40, 41, 42, 43, 44, 45, 46, 47.
Начало книги см. главы: Академгородок, 1959 (1-20), 1960 (1-12), 1961 (1-29), 1962 (1-19), 1963 (1-29), 1964 (1-42), 1965 (1 -62).

митинг в Бабьем Яре 29 сентября 1966 года
(25 годовщина расстрела евреев в Бабьем Яре)

«Человечество объединяет не столько та кровь, которая течёт в жилах, как та, которая выливается из жил после выстрелов!» – сказал великий польский поэт Юлиан Тувим.

 «Да, в Бабьем Яре расстреливали всех, но только евреев расстреливали потому, что они – евреи…», – ответил на один из выкриков из толпы Виктор Некрасов на упрёк в том, что в Бабьем Яре, кроме евреев, погибло много русских, украинцев и людей других национальностей, но он стал символом Холокоста – катастрофы еврейского народа. – И не забудьте, это был первый случай массового уничтожения евреев. Освенцим был потом…»

Воспоминания Ивана Дзюбы

«И сегодня жжёт стыд за то, что среди нас, украинцев, есть те, кто взращивает свой якобы патриотизм на антисемитских дрожжах, не понимая, какой вред наносит украинскому делу и как искажает своё человеческое подобие. А кое-кто говорит: поскольку евреи в современном мире большая сила, то с ними нужно считаться. Нет, нужно считаться со своей совестью, с чувством человечности», – сказал на митинге академик Иван Дзюба в 2006 году. Тогда он ещё не был академиком. Он был литературоведом и диссидентом. И его преследовали за взгляды.

Он выступал на этом несанкционированном митинге вместе с Виктором Некрасовым в Бабьем Яре в том, теперь уже далёком, 1966 году. По его словам, тогда «волнующим актом почтения памяти жертв и в то же время могущественным протестом против цинизма власти стал стихийный, несмотря на запрещения, многотысячный митинг у Бабьего Яра в 25-ю годовщину трагедии, 29 сентября 1966 года.

Трудно передать словами то, что тогда делалось и переживалось, - вспоминал Иван Дзюба. – Окружающие холмы были заполнены безгранично взволнованными людьми, и над всем витал дух великой скорби и тревоги. Люди хотели правды о трагедии, и хотели веры в то, что такого больше не будет».

воспоминания Анны Берзер

«Новомирский» редактор Виктора Некрасова Анна Самойловна Берзер (О ней писали: «Наша любимая Ася из “Нового мира”. Редактор и друг В. Гроссмана, Ю. Домбровского, В. Некрасова, В. Семина, Г. Владимова, В. Войновича, Ф. Искандера, А. Солженицына...») написала в своих воспоминаниях, что Бабий Яр «стал частью собственной жизни Некрасова — личной, общественной, гражданской и писательской».

Она пришла с ним в одну из годовщин в Бабий Яр и видела, «как женщины целовали ему руки, как он стеснялся этого, какими глазами смотрели на него... Камня [о закладке памятника. МК] еще не было, ничего не было, только много цветов».

воспоминания Сергея Довлатова

Сергей Довлатов тоже был на митинге. Он вспоминал:

"Отмечалась годовщина массовых расстрелов у Бабьего Яра. Шел неофициальный митинг. Среди участников был Виктор Платонович Некрасов. Он вышел к микрофону, начал говорить.

Раздался выкрик из толпы:

- Здесь похоронены не только евреи!

- Да, верно, - ответил Некрасов, - верно. Здесь похоронены не только евреи. Но лишь евреи были убиты за то, что они - евреи..."

Расовые и социальные предрассудки нацизма

Виктор Некрасов мог сказать свою знаменитую фразу относительно убийства евреев и по отношению к цыганам, о которых тогда вообще не вспоминали. Нацисты и цыган расстреливали только за то, что они цыгане. Бабий Яр стал местом расстрела пяти цыганских таборов.

И по отношению к психически больным людям. Их расстреливали только потому, что они были психически больными. И самыми первыми жертвами, расстрелянными в Бабьем Яре, ещё 27 сентября 1941 года стали 752 пациента психиатрической больницы имени Ивана Павлова, находившейся в непосредственной близости к оврагу.

А в концлагерях эсэсовцы расстреливали тех, кто ослаб от постоянного недоедания и не мог больше трудиться. Они уничтожали ослабевших, потому что они были слабыми. И заболевших, потому что они были больными.

Они изолировали от общества лиц нетрадиционной ориентации только потому, что они не были гетеросексуалами.

Такими были расистский и социальный принципы, заложенные их идеологией помутнённого сознания.

Виктор Некрасов был первым, кто не побоялся сказать

Некрасов был первым, кто после пятнадцати лет послевоенного замалчивания трагедии Бабьего Яра громко заявил в центральной печати (Литературной газете), что на месте массового расстрела в Бабьем Яре нужно поставить памятник. И потом продолжал говорить об этом вслух. Продолжал, несмотря на начавшееся преследование.

Наверное, если бы Виктор Некрасов не выступал в защиту памяти о Бабьем Яре, начиная с 1959 года, если бы Евгений Евтушенко не написал свою поэму «Бабий Яр» в 1961 году, если бы Дмитрий Шостакович не написал свою ХIII симфонию, если бы Анатолий Кузнецов не написал свой роман-документ «Бабий Яр» в 1966 году, если бы не было большого стихийного митинга в Бабьем Яре и выступлений Виктора Некрасова и Ивана Дзюбы в 1966 году, над Бабьим Яром ещё долго не было бы никаких памятников. Но в сентябре 1966 года в Бабий Яр потянулись люди со всего Киева, и не заметить этого и промолчать уже было нельзя. Через несколько дней удивлённые жители обнаружили немного в стороне от Бабьего Яра гранитный камень с надписью, что здесь будет сооружён памятник жертвам немецкого фашизма.

Борьба за увековечение памяти жертв Бабьего Яра продолжалась вплоть до момента, когда Некрасова выдавили в эмиграцию в сентябре 1974 года.

геноцид евреев на территории Украины

Я привёл здесь выдержки из моего очерка о Бабьем Яре совсем не случайно. Я узнал о трагедии Бабьего Яра ещё во время войны, когда в газетах появилось сообщение Чрезвычайной Государственной Комиссии (ЧГК) по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков. Знал я и о других местах расстрела евреев на Украине и в Белоруссии, в Литве, Латвии и Эстонии, в России и Молдавии, Германии и Польше, Венгрии и Румынии, Италии и Словении. Потом я видел послевоенные проявления бытового антисемитизма в Ленинграде, когда на улице и в трамвае евреев открыто обзывали, приговаривая: «Видать, мало вас, жидов, Гитлер уничтожил, если до сих пор такие, как ты, воздух портят!» А после смерти Сталина ещё и добавляли: «Сталина на вас нет…». Видел, как мой отец, придя с фронта, несколько месяцев не мог устроиться на работу. И я знал тогда, что его никуда не брали, потому что он еврей. Он был квалифицированным специалистом со стажем, и такие, как он, специалисты были востребованы, но ему всюду отказывали. Он смог устроиться на работу только в местной промышленности.

Но антисемитизм в Ленинграде не шёл ни в какое сравнение с тем, что творилось в Киеве. Те, кто выдавал евреев украинским полицаям и эсэсовцам зондеркоманд, кто вселился в квартиры убитых евреев, кто завладел их имуществом, продолжали вести себя, как хозяева земли, полагая, что им всё дозволено. Они были сообщниками убийц, их было много, и именно они определяли тот общий фон антисемитизма в Киеве и других городах Украины, который существовал совершенно открыто. И который, увы, не исчез и сегодня. Потому что живы потомки этих людей, воспитанные на антисемитизме, в духе ненависти к евреям – не только к большевикам и комиссарам, но и к старикам и грудным младенцам. И я точно знаю, что они ненавидят «…евреев только потому, что они евреи». Я чуть перефразировал слова Виктора Некрасова, но, к сожалению, эта фраза полностью применима к этим людям.

Жаль, что есть множество других людей, которые, не будучи антисемитами, упрямо говорят «о жертвах фашистского террора» вообще. Им вбили в головы, что, надо уравнять все жертвы, независимо от того, по каким причинам они были уничтожены. Считается, что термин «советские граждане (украинские граждане, российские граждане) вполне достаточен для увековечения памяти всех погибших. Да, они евреи были советскими гражданами, но уничтожались они не потому, что были ими, а потому сто были евреями. И это должно быть запечатлено а памяти близких, в памяти живущих людей и будущих поколений.

И особенно надо помнить об этом украинскому народу, поскольку на территории украинского государства евреи уничтожаются уже третий раз – в период Хмельнитчины и Колиивщины, во время гражданской войны и во время Второй мировой. И не следует пытаться говорить о взаимных обидах, как это сделал бывший президент Украины Ющенко. Не нужно повторять зады нацистской пропаганды о жидо-большевиках и евреях комиссаров, поднимая на щит националистов ОУНовцев, которые хотя и боролись за независимость Украины, но их Украина строилась на уничтожении поляков, русских и евреев. Их национализм был абсолютно фашистского толка.

Фашистский режим Гитлера и его пособники уничтожили практически 100% евреев, не сумевших эвакуироваться. Гитлеровцы убивали и русских, и украинцев, и белорусов, и представителей других народов СССР и Европы, но в основном тех, кто выступал против режима. Евреи и цыгане же подлежали, по мнению идеологов нацизма, полному уничтожению, равно как и душевнобольные, независимо от расы, славяне объявлялись недочеловеками и подлежали частичному уничтожению. Каждая жертва достойна памяти, только не следует замалчивать трагедию любой группы, любого народа, тем более того, которого искореняли.

Убийство 3 миллионов евреев на территории СССР в годы войны – это трагедия не только еврейского народа. Это трагедия украинцев, белорусов, русских, литовцев, латышей и эстонцев, все, кто жил рядом с ними и активно или молчаливо содействовал их гибели. Надеюсь, со временем это поймут потомки вчерашних пособников нацистов и нынешних антисемитов, как это поняли потомки немецких нацистов, избавившиеся от вековых предрассудков.

Продолжение следует

Был молод я
  • mikat75

Академгородок, 1966. Пост 47. Бабий Яр (04). Память и политика

Начало главы см.: Посты 1-10, 11-20, 21-30, 31-40, 41, 42, 43, 44, 45, 46.
Начало книги см. главы: Академгородок, 1959 (1-20), 1960 (1-12), 1961 (1-29), 1962 (1-19), 1963 (1-29), 1964 (1-42), 1965 (1 -62).



вторая попытка вычеркнуть Бабий Яр из истории

 

Анатолий Кузнецов пишет: «После войны в Советском Союзе был разгул антисемитизма, и название "Бабий Яр" стало чуть ли не запретным. Однажды мою тетрадь нашла во время уборки мать, прочла, плакала над ней и посоветовала хранить. Она первая сказала, что когда-нибудь я должен написать книгу».

У руководителей Киева и Украины было другое мнение, – они пытались уничтожить Бабий Яр, уничтожить все следы массовых расстрелов, закончить начатое нацистами, стереть название «Бабий Яр» из памяти людской.

Это удивительно, но какие параллели: сначала память о расстрелянных в Бабьем Яре хотели стереть с лица земли немцы. Перед бегством из Киева руками заключённых они раскапывали рвы и сжигали трупы, а пепел рассеивали по огородам…

После войны партийная власть, чтобы прекратить всякие разговоры о Бабьем Яре и гибели 100 000 евреев, приняла решение окончательно его ликвидировать. По принципу: “Нет Яра, – нет проблемы!”

В 1951 г. Киевский горисполком принял решение начать разработку глиняных карьеров Петровских кирпичных заводов. Породу, непригодную для производства кирпича, смешивали с водой и по трубам отводили в Бабий Яр. Чтобы избежать сползания намывного грунта, соорудила дамбы, а для стока воды вырыли колодцы и отводные каналы. Рельеф местности постепенно менялся. Бабий Яр начал исчезать.

«И снова я приезжаю в Киев... – пишет Анатолий Кузнецов. – Бабьего Яра нет. По мнению некоторых руководящих деятелей его и не было. Овраг засыпан, по нему проходит шоссе. С самой войны раздавались голоса (начал И. Эренбург), что в Бабьем Яре нужно поставить памятник. Но украинский ЦК партии, который тогда возглавлял Н. Хрущёв, считал, что люди, расстрелянные в Бабьем Яре, памятника не заслуживают. Я не раз слышал такие разговоры киевских коммунистов: Это в каком Бабьем Яре? Где жидов постреляли? А с чего это мы должны каким-то пархатым памятники ставить?»

Ещё одно воспоминание. Пишет Анатолий Игнащенко, украинский архитектор, академик Академии искусств Украины и Академии архитектуры, лауреат премии им. Шевченко (он автор памятника советским гражданам, который был установлен в Бабьем Яре в 1976 г.):

«Согласно тогда господствовавшей у нас идеологии все жертвы Бабьего Яра не заслуживали народной памяти: украинцы — националисты, военнопленные — подлые трусы и предатели. По поводу евреев бытовало мнение: что это за нация, если, не сопротивляясь фашистам, по первому зову оккупантов пришла, как стадо овец, в Бабий Яр на расстрел...

О тысячах военнопленных – умалчивали, — разве могли солдаты, офицеры, генералы доблестной советской армии тысячами сдаваться в плен?!»

В 1957 гПодгорный Н.Воду, когда украинский ЦК возглавил Н. Подгорный, было принято решение уничтожить Бабий Яр и забыть о нем. При этом замыть его способом гидромеханизации. Автор романа «Бабий Яр» пишет, что это была «… вторая попытка вычеркнуть Бабий Яр из истории...».

Был разработан проект: замыть огромный овраг пульпой, то есть жидкой смесью воды и грязи и построить там стадион и парк с аттракционами.

В ответ киевский писатель Виктор Некрасов выступил в 1959 году в "Литературной газете" с призывом не допустить кощунства и возвести памятник погибшим, а не стадион с парком. Он был хорошо известен своей повестью «В окопах Сталинграда», напечатанной в 1946 г. в журнале «Знамя» № 8-10 и получившей Сталинскую премию по личному указанию вождя.

Куреневская трагедия

 

Замывая пульпой овраги Бабьего Яра, власти не позаботились о безопасности живущих рядом людей, и плотина, сдерживающая миллионы тонн жидкой грязи, оказалась 13 марта 1961 года прорванной. Лавина мокрого грунта объёмом 700 тыс. куб. м шириной около 20 м и высотой порядка 14 м сползла по оврагу и покатилась по ул. Фрунзе, все снося на своём пути.
Куреневка9Участок Бабьего Яра ниже гидроотвалов. На дне и откосах оврага— следы грязевого потока. Вид со стороны Лукьяновки
Куреневка6Вид на разрушенный гидроотвал со стороны ул. Фрунзе
Куреневка3
Куреневка1

34 одно-, 5 двухэтажных домов, 2 общежития, 12 одноэтажных домов госфонда. Общая площадь этих построек составляла пять тысяч квадратных метров. Было разрушено трамвайное депо им. Красина, стадион «Спартак». 25 гектаров площади оказались под 3-метровым слоем пульпы. Нанесён ущерб экспериментальному заводу "Укрпромконструктор", Управлению капитальных ремонтов горисполкома, Управлению энергохозяйства "Киевэнерго, рельсо сварочному заводу №5 Югозападной железной дороги.
Это ещё почти 9 000 квадратных метров. Общая площадь территории, залитой пульпой, составила более 30 000 квадратных метров.

Сель уничтожил семь трамваев, троллейбус и рейсовый автобус с пассажирами убил от полутора до двух тысяч киевлян, которые захлебнулись в жидкой грязи, — как работников этих предприятий, так и пассажиров, ехавших на работу в другие районы, жильцов общежитий, жителей большого частного сектора, военнослужащих и пожарных, милиционеров, врачей,

Убежать от него никто не мог (Александр Анисимов. «Киевский потоп». Киев. Издательство «Факт». 2000).

Так желание превратить Бабий Яр в зону отдыха и развлечений привело к новым разрушениям и жертвам.

Как видите, через 20 лет после первой трагедии в Киеве в Бабьем Яре разыгралась вторая, известная как Куренёвская. Её тоже пытались скрыть. Ни одна газета не сообщила о ней. Всё было засекречено. Объявили о 145 погибших.

Когда пульпа высохла, на это место стали свозить мусор, и уже ничто не напоминало здесь ни о расстрелах людей в 1941 году, ни о трагедии 1961 года.

Стену молчания о Куренёвской трагедии разрушил Анатолий Кузнецов, написав об этом в дополненном варианте романа-документа «Бабий Яр», изданного за рубежом, но писать о ней в России и Украине стали только в 90-х годах.

Очевидцы, принимавшие участие в ликвидации последствий селя, свидетельствовали, что на раскопки грязевого заноса пригнали бульдозеры, которые ножами рвали некоторые трупы на части. Откопанных живыми старались размещать не в столичных больницах, а в пригородах Киева. А потом, кто где умирал, там его и хоронили. И эти смерти в статистику жертв не вошли.

Чтобы избежать политической окраски события, на предприятиях были запрещены гражданские панихиды. Покойников хоронили на всех городских кладбищах и даже в области. Пострадавшие, лишившиеся жилья, получили ордера на квартиры, некоторым даже выдали талоны на приобретение в рассрочку телевизоров и холодильников. Лишь бы молчали.

Третья попытка ликвидировать Бабий Яр

 

Но, по словам Кузнецова, была и третья попытка ликвидировать Бабий Яр. То, что не доделали в 1961 году, завершили в следующем:

«…В 1962 году началась третья попытка - и самая серьёзная. На Бабий Яр было брошено огромное количество техники…»

Да, в 1962 году на Бабий Яр было брошено огромное количество техники — экскаваторов, бульдозеров, самосвалов, скреперов. Грунт был водворён обратно в Яр, а частью распланирован на месте погибшего района. Бабий Яр был все-таки засыпан. Через него проложили шоссе. На капитальной бетонной дамбе высадили тополя. Эти ровесники трагедии живы до настоящего времени.

На месте концлагеря был выстроен новый жилой массив, можно сказать, на костях... И, наконец, было уничтожено старое еврейское кладбище (заодно и магометанское, и православное) ...».

В интернете можно встретить фотографию с несколькими надгробными плитами, и обычно утверждается, что это остатки еврейского кладбища. 
Сохранившийся фрагмент Нового еврейского кладбища
         На самом деле, эти надгробные плиты, лежат на совершенно другом месте. Еврейское кладбище полностью погребено под слоем земли. Останки не были никуда перенесены.

Немцы использовали надгробные плиты и ограды для строительства печей, где сжигали трупы расстрелянных. Оставшиеся надгробия были практически все уничтожены.

На месте еврейского кладбища был построен телевизионный центр.
Киевский телецентр

 

 

Продолжение следует