?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: общество

Бабий Яр 70 лет спустя

Оригинал взят у reibert в Бабий Яр 70 лет спустя
Этот пост является продолжением моего поста "Дорога в Бабий Яр 70 лет спустя". В тот день, 29 сентября 2011 года, то есть спустя ровно 70 лет после начала массовых расстрелов в Бабьем Яру, я не только прошел по маршруту от "угла Мельникова и Доктеривской" до Бабьего Яра, но и обошел сам Бабий Яр с целью запечатлеть все его памятники и исторические места.

Сначала я хотел назвать этот пост уже ставшей к нашему времени избитой фразой "Над Бабьим яром памятников нет", но потом передумал. В 1961 году, когда Евтушенко написал эти строки над Бабьим Яром действительно памятников не было, сейчас же, когда это место стало объектом политических споров и взаимных обвинений всех без исключения политических, национальных и религиозных сил, памятников в Бабьем Яру стало, я бы даже сказал, в избытке. Но не скатываясь до их уровня и не вступая в политические дискуссии, предлагаю просто обойти и посмотреть их всех, просто помня о том, что это место великой трагедии в новой истории Киева.


1. Виктор Некрасов, известный советский писатель, на стихийном митинге по увековечиванию памяти жертв Бабьего Яра возле ещё целой ограды старого еврейского кладбища (на месте которого сейчас стоит телецентр), 24 сентября 1966 года.


2. Через несколько недель после митинга, в октябре 1966 года, в Бабьем Яру будет установлен первый гранитный обелиск, который до наших дней не сохранился. На этом фото 1972 года тот самый обелиск.


3. "Памятник советским гражданам, расстрелянным в Бабьем Яру" (1), который был построен в 1976 году на месте памятного обелиска.

Продолжение и ещё 74 (!) фотографии под катомCollapse )
Оригинал взят у stroler в Первый в истории Академгородка флешмоб
Молодые учёные в новосибирском Академгородке провели флешмоб против реформы РАН

Вчера, 1 июля, в Академгородке можно было наблюдать необычную картину. Почти полтора часа, с 17:10 до 18:30 вдоль проспекта Лаврентьева – от Ржанова до Кутателадзе – на велосипедных дорожках стояли люди в белых халатах. Инициатором флэш-моба против реформы РАН выступил Совет научной молодежи, оповестивший аспирантов и младших научных сотрудников о готовящейся акции при помощи социальных сетей.





Глава Академгородок, 1967: Пост 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15.



Начало книги см. главы:
Академгородок, 1959 (посты
1- 20),

Академгородок, 1960 (посты 1- 12),
Академгородок, 1961 (посты
1- 29),
Академгородок,
1962 (посты 1- 19),
Академгородок, 1963 (посты
1- 29),
Академгородок, 1964 (посты
1- 42),
Академгородок, 1965 (посты
1 - 62).
Академгородок, 1966 (посты 1 - 51).



Кафе-клуб «Под интегралом»

Безусловно, кафе-клуб «Под интегралом» оказался тогда на самом острие и общественного внимания и привлёк пристальное внимание партийных органов.

И на самом деле, его мини общество всё более политизировалось, причём процесс этот развивался довольно стремительно.

Интеграл в феврале провёл межклубную конференцию, посвящённую своему трёхлетию. Интеграл уже сумел добиться интеграции многих клубов Академгородка. Многие клубы получили возможность проводить свои заседания в «знаменателе» здания Интеграла. А их руководители становились «министрами» в правительстве Интеграла. Были выработаны и некие общие правила, совершенно не обременительные для клубов, ничем их не ущемляющие. Так что, все были довольны. Теперь Интеграл вышел на всесоюзную арену.
Интеграл-общий вид зала

           На фотографии Володи Давыдова общий вид зала кафе-клуба "Под интегралом" . Некоторые лица узнаваемы.    

Анатолий Бурштейн так пишет об этом:

«На торжества по случаю трехлетнего юбилея «Интеграла» прибыли представители клубов 25 городов, от Риги до Владивостока, После двухдневного семинара, угорев от общения и взаимопонимания, все поддались искушению обратиться в ЦК ВЛКСМ и идеологический отдел ЦК КПСС с нашими выводами и предложениями. Мы констатировали тогда безнадежное прозябание богатых профсоюзных клубов и повсеместный успех самодеятельных объединений по интересам. Мы настаивали на признании за ними права на полное внутреннее самоуправление, на осуждении мелочной опеки и репертуарного контроля со стороны приютивших их организаций».

Это было как раз то, что ОКП предоставил кафе-клубу «Под интегралом». Финансирование без мелочной опеки. Самоуправление без контроля сверху. Помощь без всяких условий. В самом интеграле тогда было много людей, уповающих на реформу комсомола сверху. Кое-что было известно (только из «вражеских голосов» или от учёных, посетивших Чехословакию) о клубном движении в Чехословакии. Замечу между строк, что это движение развилось еще в то время, когда первым секретарем ЦК компартии Чехословакии был Новотный. Дубчек сменил его на этом посту только в январе 1968 г. И «пражской весной назван впоследствии именно период правления Дубчека с января по август 1968 г.

Возвращаясь к тому, что сумела сделать еще в 1967 г. чехословацкая молодежь, повторю, что они явились примером для тех, кто стремился к переменам. Многие хотели сделать то же самое, что и чехословацкая молодежь, но только в рамках комсомола. Они хотели, чтобы в комсомоле можно было вслух выражать любые мысли, чтобы комсомол был свободен от влияния коммунистической партии. Примерно это и было фактически предложено в письме участников конференции:

«Кредит доверия к вышестоящим органам еще не был исчерпан в том далеком 1966 г. [и в первой половине 1967 г. тоже. МК] – пишет Анатолий Бурштейн, – еще не поздно было употребить его во благо. Лишь самые дальновидные не обольщались тогда насчет реакции на наши предложения. Ее попросту не последовало. Дело в том, что как раз в эту пору клубное движение в Чехословакии фактически вытеснило с политической сцены тамошний комсомол. Естественно, мы об этом знать не знали и намерений таких не имели».

Ну, положим, я знал. И, разумеется, не из газет и телевидения. Об этом там помалкивали. Подробностей не знал, но общая ситуация была мне известна. Думаю, что знали и многие молодые люди того времени. И, может быть, больше меня, поскольку не эти вопросы были содержанием моей деятельности. Слухи об актах свободомыслия в Чехословакии были распространены достаточно широко. Как, впрочем, чуть позже и о событиях в Польше.

А теперь о дальновидных. Да, были среди нас и дальновидные. К ним с некоторой натяжкой можно было отнести и меня (хоть это по нынешним временам меня и не красит), поскольку мои родители, члены партии с начала 30-х, заклинали меня никогда не говорить лишнего, не рассказывать политических анекдотов и, вообще, не высовываться. Я, признаться, хоть и прислушался к ним, но не очень строго следовал их советам: и высказывался порой, и политические анекдоты рассказывал и постоянно «высовывался». Но делал всё достаточно осмотрительно. Если и говорил чего лишнего, то предварительно внимательно смотрел, а кто меня слушает, если рассказывал политический анекдот, то только в компании друзей. Третью их заповедь я не выполнял никогда, за что и бывал нещадно бит, притом не один раз.

Были в Академгородке и люди, которые прошли сталинские лагеря и «шарашки». Профессор Юлий Борисович Румер хлебнул это сполна в своей жизни. И он не верил, что система со времён Сталина изменилась, призывая нас к осторожности. И он был прав: система запоминала всё, что мы делали. Запоминала, чтобы потом при подходящих условиях припомнить.

Интеграл же высовывался и подставлялся всё время. Вот, что пишет о дискуссиях в клубе А.И. Бурштейн. Я мог бы просто отослать читателя к его «Реквиему»    (http://www.ihst.ru/projects/sohist/memory/burstein.htm), но ради последовательности изложения всё же приведу здесь не очень обширную цитату из него (на 5 небольших абзацев):

«… Мы приглашали к барьеру известных экономистов и директоров крупнейших новосибирских заводов.

Теории Мальтуса противопоставлял свои взгляды социолог Переведенцев, усматривающий грозную опасность в падении рождаемости в СССР.

Сохранилась стенограмма дискуссии «О нравственном вакууме», которую вел академик А.Д. Александров. «Критерии оценки научной зрелости ученого», «К чему эмансипация?», «Каким быть законодательству?», «Как совладать с информацией?» — всего не перечесть.

Дискуссии превратились в живой социологический эксперимент на глазах у публики, дававший сиюминутный срез общественного мнения.

Выбор темы и двух-трех затравочных выступлений, задающих тон дискуссии, оставался за мной. Остальное было в руках ведущего, который обязан был выдерживать умеренный курс, даже если его сильно сносило влево. Он должен был умело вести полемику, возвращая ее к предмету спора и в рамки возможного. Но то, что считалось возможным «Под интегралом», почти не оставляло места для невозможного. А издали казалось, что его и вовсе нет».

Об одной из таких дискуссий – «О близнецах», – подробно рассказано в «Реквиеме». Дискуссия была проведена в клубе в связи с «грубой и невежественной травлей» (была инспирирована статья в газете «Известия») молодого биолога мэнээса Миши Голубовского (тогда у него ещё не было степеней и званий; впоследствии доктор биологических наук).
Golubovsky Michael 2011 июнь Санта-Клара фото-Галина Курляндчик
          На фото Галины Курляндчик Михаил Давидович Голубовский выступает в клубе Терра Нова в Санта Клара в июне 2011 г.

          Я советую моему читателю сразу прочесть об этом в "Реквиеме". История эта весьма поучительна. Она характеризует не только обстановку в клубе, но и позицию директора Института Цитологии и генетики, где работал Голубовский, и общую обстановку в Академгородке. По результатам дискуссии была подготовлена р
азвернутая публикацию в журнале «Радио и Телевидение», за статью в котором и травили Голубовского, «… с цитатами из стенограммы дискуссии». И далее: «В последние дни я был просто истерзан постоянными звонками академика Д.К. Беляева — борец за генетику бил отбой во все колокола». И уже в гранках эту статью «…отказались подписать все до единого выступавшие профессора и доктора наук, сами страдавшие и лишь случайно пережившие пору гонений на генетику. Свободомыслящие и даже бравирующие этим, все они тихо сдались, не выдержав нажима директора своего института [в те годы директор Института цитологии и генетики СО АН Дмитрий Константинович Беляев был член-корреспондентом, академиком он стал в 1972 году. МК]. По немудреной его логике выходило, что самое лучшее — это упрятать голову в науку и заниматься ею, пока дают, памятуя о худшем», – заключает А.И. Бурштейн. Можете не сомневаться, что в выкручивании рук упоминавшимся профессорам и докторам наук принимал участие второй секретарь райкома партии Р.Г. Яновский. Он впоследствии (1978) защитил докторскую диссертацию на тему «Формирование личности ученого в условиях социализма» и стал доктором философских наук.

За дискуссиями внимательно следили идеологические работники обкома и горкома, на них постоянно можно было видеть ученых-«общественников», преподавателей общественных дисциплин и секретарей Советского райкома КПСС Можина и Яновского. Иногда Яновский выступал и пытался направить обсуждение в приемлемые рамки. В курсе было и КГБ, поскольку среди постоянных посетителей этих мероприятий были и те, кто сотрудничал с КГБ – «стукачи». Впоследствии (в 2011 году) мне стало известно, что у них были полные записи дискуссий: как оказалось «стукачом» был министр радио Интеграла Ильин. Дискуссии постоянно обсуждались на заседаниях идеологических комиссий, где имелись записи выступлений всех участников.

А.И. Бурштейн прекрасно понимал, что нельзя выходить из приемлемых рамок, но сдержать пыл молодёжи было невозможно.

До поры, до времени власти мирились с этими дискуссиями, где проявлялось настоящее свободомыслие, а членам клуба казалось, что так будет всегда. Однако взрывчатый материал накапливался, и когда-то всё это должно было взорваться.

Можно с уверенностью сказать, что на кафе-клуб «Под интегралом было обращено серьёзное внимание «на самом верху», как на заразу, проникшую в страну из Чехословакии тогда, когда им было послано письмо в Идеологический отдел ЦК КПСС. Писать письма в Идеологический отдел ЦК с предложением реформ было всегда опасно. Разумеется, этот отдел запросил у Новосибирского обкома справку об Интеграле, и можно представить себе, что было написано в этой справке.

И вот, именно тогда, когда клуб привлек к себе внимание, именно с этого момента, когда В.В. Воеводского уже не было в живых (он скончался 20 февраля 1967 г. в возрасте 49 лет), а М.С. Качан был отстранён от руководства ОКП, когда людей, которые могли бы хоть чуть-чуть сдержать его бьющую через край активность. кабинет министров клуба посчитал, что ему дозволено больше, чем позволено. Очутившись в это ситуации, президент клуба А.И. Бурштейн не сумел справиться с шапкозакидательскими настроениями среди своих помощников. Всё, что так тщательно вуалировалось, оказалось на поверхности. Власти сменили свой взгляд на клуб, как на собрание подозрительных личностей, на иной взгляд: клуб стал собранием враждебных личностей. М теперь партийные власти уверовали в необходимость его ликвидации.

До апреля 1967 года это еще внешне не проявилось, поэтому особой тревоги и не вызывало. Интеграл пока, по крайней мере, внешне, функционировал нормально.

В марте Интеграл провел выборы мисс Интеграл. Это был опять праздник. Конкурсантки одна за другой выполняли сложные задания. Чтобы получить это звание, мало было иметь смазливое личико и красивые ноги, нужно было ещё и продемонстрировать ум и находчивость. Мисс интегралом стала Рита Гинзбург, сотрудница ЛЭМИ (лаборатории экономико-математических исследований).
1967 03 Рита Гинзбург мисс Интеграл
        Некоторые сегодня пишут, что выборы мисс Интеграл были проведены в 1967 году впервые. Это неверно. Первая мисс Интеграл – это … Гера Безносов. Он завоевал это звание, переодевшись в женский наряд ещё в 1965 г.

Всё, по сути, решилось после апрельской дискуссии «О социальной вялости интеллигенции», проведенной в клубе. О ней подробно написано в «Реквиеме» А.И. Бурштейна. И я согласен с его выводом, что этой акцией, кафе-клуб «Под интегралом» просто подставил себя под удар.

Кто бы и как не расценивал эту дискуссию впоследствии, она оказала огромное влияние на ее участников и вызвала в Академгородке большой резонанс. А, может быть, и не только в Академгородке.

Интеграл этой дискуссией занял место ведущего игрока в пробуждении интеллигенции от спячки. Веревка от колокола была в их руках. Они пытались раскачать колокол, чтобы вызвать колокольный звон, но раскачать колокол так, чтобы он коснулся языка, пока ещё было невозможно. А без колокольного звона, о каком пробуждении интеллигенции можно было говорить?

Деятельность Интеграла продолжалась, хотя участь его была решена. Теперь уже обсуждался вопрос о прекращении его деятельности. Сделать это собирались по-тихому.

В мае Интеграл организовал выступление театра МГУ "Наш дом". Гостями были Марк Розовский и Семен Фарада. На финансирование этих дорогостоящих гастролей у Дома Культуры денег нехватило. Возможно, это был первый случай, когда Интеграл получил дополнительное финансирование от Советского Райкома комсомола. У райкома от договоров «Факела» появились «бешеные» деньги, о которых он никогда и мечтать не мог, и он легко раздавал их направо и налево. Но финансирование гастролей театра НГУ было, на мой взгляд, правильным шагом.

А в июне началось наступление на Интеграл. Но это стало возможным после одного печального события.

Продолжение следует



Глава Академгородок, 1967: Пост 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14.



Начало книги см. главы:
Академгородок, 1959 (посты
1- 20),

Академгородок, 1960 (посты 1- 12),
Академгородок, 1961 (посты
1- 29),
Академгородок,
1962 (посты 1- 19),
Академгородок, 1963 (посты
1- 29),
Академгородок, 1964 (посты
1- 42),
Академгородок, 1965 (посты
1 - 62).
Академгородок, 1966 (посты 1 - 51).



какое-то время всё шло по инерции

 

Отряд не заметил потери бойца

И «Яблочко»-песню допел до конца.

Лишь по небу тихо сползла погодя

На бархат заката слезинка дождя...

 

Михаил Светлов «Гренада»

 

Внешне всё в Академгородке было, как и прежде. Общественная жизнь кипела и бурлила. Только я принимал в ней теперь минимальное участие. Однако вся система была настроена на устойчивую работу, поскольку каждый клуб, каждый кружок, каждый руководитель привыкли решать вопросы самостоятельно и действовать, опираясь на свой собственный коллектив. Это относилось и к таким крупным коллективам, как Дом культуры «Академия», объединенный с Домом учёных и даже к их структурным подразделениям, таким, как детский сектор ДК, киноклуб «Сигма», кафе-клуб «Под интегралом», картинная галерея, Детская музыкальная школа, детская художественная школа, клуб юных техников, станция юных натуралистов. Это относилось и к Управлению спортом, Дому физкультуры, водноспортивной базе, спортивным секциям – взрослым и детским.

У каждого был руководитель, действовавший в пределах своей компетенции. Они знали, что обращаться с просьбами в ОКП следует только тогда, когда возникли непредвиденные трудности и необходимо произвести какие-либо изменения или когда возникли новые идеи, реализовать которые они сами не могут.

У каждого был свой финансовый план и штатное расписание, обеспечивавшие деятельность. Конечно, всем и всегда хотелось большего, но, как известно, лучшее – враг хорошего. И иногда приходилось умерять аппетиты.

Коt-кто из них попытался прийти со своими вопросами к новому председателю ОКП Алексею Андреевичу Жирнову. Он их внимательно выслушивал, но ничего не решал. И Трофимович, новый первый заместитель председателя, тоже только выслушивал. И тоже не решал никакие вопросы. И своих идей у них не было. Но обычные вопросы шли своим чередом. Комиссии работали. Путевки выдавались. Месткомы институтов свои вопросы решали. Членские взносы собирались, отчисления от них профсоюзный счет пополняли. Зарплату освобожденным работникам исправно платили. Президиум заседал. Снова появились в повестке его дня вопросы социалистического соревнования коллективов институтов и снова всерьёз стали говорить о помощи профсоюзов администрации «в налаживании научной работы».

Как-то в Дом учёных в воскресенье зашел Гарик Платонов. Посидел рядом со мной. Послушал, как я разговариваю с людьми, как они делятся со мной своими горестями и радостями, как мечтаем мы вместе о чём-то, что хотелось бы сделать и как потом из идей начинает прорисовываться нечто реальное, что можно сделать уже сейчас. Посидел Гарик, дождался, пока все уйдут, и сказал мне тихо:

– Не нравится мне работать сейчас в ОКП. Стало как-то тихо и очень формально. И нет уже той толпы, которая всегда была раньше. И жалуются люди на то, что никакие реальные вопросы не решаются. И уже пошли разговоры, что с профсоюзом ничего серьёзного не решить. И вижу я как моё новое начальство, действительно, не решает вопросы, а уходит от их решения. Не решает даже то, что решить легко.

– А, может быть, они ещё просто не вошли в курс дела?

– Они и не войдут. Они просто избегают трудных вопросов. Уходят от их решения. А сколько пустых разговоров?

– Поговорить мне с Жирновым?

Гарик внимательно посмотрел на меня.

– Жирнов редко заходит в Объединенный комитет профсоюза. Он приходит на заседания Президиума ОКП и в часы приёма. Всем теперь заправляет Трофимович. А он человек старой закваски. Ему лишь бы было тихо и спокойно. Не советую тебе вмешиваться ни в какие дела. Осекут. Только нарвёшься на неприятности.

– Но ты-то в курсе всех вопросов! Мог бы и подсказать.

– Я пытался. Меня выслушивают, но делают по-своему. Да еще и говорят: «Ты больше этим не занимайся. Я этот вопрос беру на себя».  А, на самом деле, он берет вопрос на себя, чтобы спустить его на тормозах. Зато бумажек мы теперь пишем в десять раз больше, чем раньше. Такой профсоюз не по мне.

Я, как мог, успокоил его. Но у меня самого кошки скребли на душе. Быстрая потеря авторитета Объединённым комитетом профсоюза СОАН меня вовсе не радовала. Но что я мог сделать в этой ситуации?

Я понимал, что какое-то время всё будет идти по инерции, но маховик, который мы раскрутили, будет постепенно замедляться. Всё же я думал, что остановить его или, не дай бог, повернуть вспять будет сложно. Слишком много людей пробудилось к активной жизни за последние годы. Они не дадут разрушить созданное нами, не позволят снизить уровень общественной активности.

А вот культурная жизнь в Академгородке как будто пока шло нормально. Большой зал Дома учёных не пустовал. Клубы и кружки работали, как прежде.

Я вновь и вновь перебирал наиболее значимые события в Академгородке с начала этого года – работу клубов, театра-студии, лекционную деятельность, концерты, встречи с видными деятелями науки и искусства. Пока что не было никаких сбоев, никаких претензий ни с чьей стороны. Культурная республика СО АН жила своей, очень интересной жизнью. Но я знал, что не всё в нашем мире было спокойно. Велись какие-то подспудные разговоры о возмутительной деятельности Интеграла. О том, что в дискуссиях звучат антисоветские высказывания. О том, что там разрешено распивать спиртные напитки. Что в Интеграле чрезмерно свободные нравы. Что там культивируется «преклонение перед Западом». Что пора прикрывать «эту лавочку». Причем об этом говорили не только между собой. С такими речами выступали на партийных собраниях. Об этом писали письма-доносы в Советский райком КПСС, горком и Обком партии. В выступлениях и письмах требовали взять Интеграл под контроль, по крайней мере, поставить под контроль Райкому ВЛКСМ. Более ортодоксальные коммунисты требовали «прикрыть этот рассадник антисоветчины». Знаю я об этом не понаслышке. Некоторые, встречаясь со мной, высказывали своё возмущение «сборищами» в Интеграле. Я пытался объяснить каждому, кто приходил ко мне с этими вопросами, что никакого разврата там нет. Что на всех дискуссиях обязательно присутствуют преподаватели общественных дисциплин, что там часто бывают крупные ученые, и ни те, ни другие не имеют серьёзных претензий к деятельности Интеграла. Одним из аргументов, которые я приводил, было то, что молодёжь где-то должна иметь возможность открыто обсуждать наши недостатки, что критика их поможет нам всем их преодолеть, что и является залогом успешного развития нашего советского общества. Вряд ли мне удалось успокоить всех, с кем мне довелось тогда говорить. Очень может быть, что после разговоров со мной, они включали в свои подмётные письма и мою фамилию.

Так что, спокойствия в нашем городковском обществе отнюдь не было.

Продолжение следует




Глава Академгородок, 1967: Пост 1, 2, 3.



Начало книги см. главы:
Академгородок, 1959 (посты
1- 20),

Академгородок, 1960 (посты 1- 12),
Академгородок, 1961 (посты
1- 29),
Академгородок,
1962 (посты 1- 19),
Академгородок, 1963 (посты
1- 29),
Академгородок, 1964 (посты
1- 42),
Академгородок, 1965 (посты
1 - 62).
Академгородок, 1966 (посты 1 - 51).



Раздумья перед заседанием бюро райкома КПСС

 

Пожалуй, впервые в жизни я плохо спал ночью. Даже во сне в моей голове прокручивались какие-то картины событий, реальных и фантастических, которые стали известны райкому, что и явилось причиной моего вызова на бюро райкома.

Но никаких прегрешений я за собой не чувствовал.

– Может быть, где-то неосторожно высказался, – думал я.

Это вполне могло быть.

– Но где и когда?

– Откуда идёт? – был следующий вопрос, который я задавал себе. – От Обкома? Очень может быть. Я встречался с первым секретарём обкома Горячевым. Он иногда приходил на официальные мероприятия. Но никогда никаких разговоров с ним я не имел и никто никогда меня ему не представлял. Правда, иногда я ловил на себе его изучающий взгляд, и был этот взгляд недружелюбен. Слов обо мне или в мою сторону Горячев никогда не отпускал.

– Если моя кандидатура на должность Председателя с ним обсуждалась, он мог воспротивиться назначению. Тогда всё. Пиши, пропало.

Но моя должность не был номенклатурой Обкома партии. Она числилась за горкомом. Но они могли и перевести мою должность в обком… в прошлый раз меня ни Обком, ни горком КПСС не утверждали. Я утверждался на президиуме Областного Совета профсоюзов, но председатель Облсовпрофа мог заочно согласовывать меня в Горкоме или обкоме партии. Я хорошо знал, как строго следят партийные функционеры за кадрами, которые выдвигаются на руководящую работу в общественных организациях, да и в промышленности тоже.

А все же, может быть, какие-то нюансы в идеологической работе проскользнули. В докладе у меня ничего такого не было. Я никогда не произносил здравиц в честь партии или её вождей, никогда не провозглашал лозунгов, таких, как «Вперёд! К победе коммунизма!» Это некоторыми замечалось. Мне пару раз даже говорили об этом.

В разговорах со вторым секретарём райкома КПСС Р.Г. Яновским, а мы разговаривали довольно часто, иногда проскальзывала его озабоченность какими-нибудь острыми моментами в дискуссиях или выступлениями в программе «» и он говорил мне: «Вы там, это, поаккуратней». Я обычно на эту фразу никогда не отвечал, да и не уточнял, о чём он говорит. Мы никакой цензурой выступлений не занимались, даже не думали об этом. Наш художественный совет ДК «Академия», во главе которого стоял Поспелов, при просмотрах спектаклей никогда идеологических замечаний не делал. Он рассматривал только вопросы творческого характера.

– Может быть, что-то не так было в газете «За науку в Сибири»?

Её работу я курировал после того, как ликвидировали партком СОАН, и газета стала как бы непартийной - органом Президиума СОАН и Объединённого комитета профсоюза. Да нет. Мне бы сразу сказали, если бы был замечен хоть какой-нибудь ляп. Причём сказал бы не один человек, а несколько. Газету читают от корки до корки. Фельетоны Карема Раша, которые там появлялись на местные темы, не превосходили по остроте фельетонов, которыми мы зачитывались в «Литературной газете». Ну разве только чуть-чуть. Карем был крепким журналистом, и хорошо понимал, что можно, а за что немедленно разнесут в пух и прах.

Так что газету, как возможную причину вызова, я тоже отмёл.

Всё-таки было непохоже, что в моё дело вмешивались партийные органы. Мне бы кто-нибудь шепнул, потому что при утверждении мнение начальства знает много людей. Начальство само дела не ведёт, – на это у них есть инструкторы. А те обычно пробалтываются, желая показать свою значимость.

– Если не Горячев, то кто ещё? Обком профсоюза? Ну, нет. Он своего голоса не имеет. Будет поддерживать ту кандидатуру, какая угодна Сибирскому отделению АН. Значит руководство СОАН?

И вдруг мелькнула мысль:

– Антонов! Да-да, Антонов. Я не выполнил его просьбы организовать художнику Глазунову персональную выставку в Картинной галерее Дома учёных, и он затаил на меня зло. Он такой. И Лаврентьева настроит. Найдёт, что ему сказать плохого обо мне. Сам придумает и будет правдоподобно. А Михаил Алексеевич поверит. А, может быть, он наговорил про меня в райкоме от имени академика Лаврентьева. Вряд ли. Антонов – осторожный человек. И если он что-либо делает, – готовит основательно и тщательно. Я в этом убедился на заседаниях Президиума: после того, как Антонов стал зам. Главного учёного секретаря, все материалы к заседаниям были очень хорошо подготовлены.

Я вспомнил ещё один, совсем недавний эпизод.

Сибирское отделение АН готовилось к своему десятилетию. Отсчёт времени взяли с момента выхода Постановления правительства о создании СОАН. Поэтому считалось, что 10-летняя дата – середина 1967 года.

Готовиться к этому стали загодя. Один из важнейших вопросов – награждение орденами и медалями сотрудников СОАН. Обычно в ЦК устанавливалась квота – количество наград: столько-то Орденов Ленина, столько-то орденов Трудового Красного знамени, столько-то орденов Знак почёта и соответственно медалей за Трудовую доблесть и Трудовое отличие. Разрешили представить двоих и на звание Героя социалистического труда.

Мне, как Председателю профсоюзного комитета надлежало подписать эти списки. За несуществующий партком их подписывал Анатолий Илларионович Ширшов. В их составлении я не принимал никакого участия, и когда они попали ко мне на подпись, я их внимательно посмотрел и подумал над ними.

Я нашёл там и себя: меня представили к ордену Знак почёта.

Но что мне бросилось в глаза, так это то, что главный инженер УКСа Анатолий Сергеевич Ладинский представлен на орден Ленина. Мы считали его главным виновником всех трудностей, которые испытывали жители Академгородка в первые годы его существования. Я писал, что было даже принято решение о снятии его с работы «по требованию профсоюза». Правда, потом мы это решение отменили, хотя наше мнение о его ответственности не изменилось. И вдруг мы видим представление к ордену Ленина. Я ещё раз внимательно перечитал список. По большому счёту у меня были и другие замечания. Кого-то я бы представил на более значимую награду, кого-то на менее значимую.

Но поднимать шум по поводу списка я не собирался. В основном он составлялся по институтам в пределах выделенных им квот. Но дать орден Ленина Ладинскому?

Я поехал к Ширшову. Высказал свои претензии. Он поддержал меня, и мы попросили по телефону аудиенции у Михаила Алексеевича. Мы приехали в Институт гидродинамики. Говорил я. Михаил Алексеевич со своей неизменной указкой ходил по кабинету. Молчал. Что-то обдумывал. Потом сказал.

– Хорошо, мы посоветуемся.

Вечером того же дня Лаврентьев снова позвал нас к себе.

– Мы посоветовались, – сказал он, – и решили оставить всё, как есть.

Ширшов, не произнеся ни слова, взял ручку и подписал.

– Хорошо, Михаил Алексеевич, сказал я и тоже подписал списки. Мы хорошо знали, с кем советовался академик Лаврентьев. Его главным советчиком была его жена – Вера Евгеньевна. А Ладинский был её близким другом.

Мог ли сыграть какую-нибудь роль этот эпизод? Сам по себе, вряд ли. Но, наложившись на измышления Антонова по моей персоне, он мог усугубить ситуацию. Пусть я подписал списки, но ведь я же проявил строптивость!

Так что здесь у меня было два серьёзных прокола. В то же время я не мог удовлетворить просьбы Антонова, – это было принципиально невозможно. Художник Глазунов не должен был у нас выставляться в Картинной галерее. Второго прокола, конечно, можно было избежать, поскольку я предвидел конечное решение академика Лаврентьева. Но я посчитал важным довести до него мнение профсоюзного комитета. Так или иначе эти два эпизода заставили меня сомневаться в отношении ко мне академика Лаврентьева, и это меняло дело.

Если бы меня не рекомендовали на новый срок по решению партийных органов, можно было бы искать защиты у Лаврентьева. Он бы отстоял. Но если меня не захотел сам Лаврентьев? ...

Бороться было не с кем. С Лаврентьевым не поборешься, да я и не хотел. Я относился к нему с глубоким уважением.

Когда я пришёл к выводу, что Можин действует по инициативе Лаврентьева, я сразу понял, что моей работе в профсоюзах конец.

Меня всегда считали протеже Лаврентьева, хотя я им не являлся. И я никогда не опровергал этого мнения. От меня стало возможным освободиться, как только этого захотел сам Лаврентьев.

– Будет ли у меня поддержка на бюро райкома? Вряд ли.

Не знаю, как Можин, но Яновский был этим безусловно доволен. Я для него был препятствием, поскольку стоял между райкомом и Домом культуры, между райкомом и Домом учёных. Я не позволял им вмешиваться в их работу. Я не позволял им там командовать. Им многое не нравилось в работе ДК и ДУ, но через меня они перепрыгнуть не могли. И не могли командовать Владимиром Ивановичем Немировским. Они пытались, но не смогли поставить во главе ДК своего человека. Не смогли дотянуться и до Картинной галереи. Говорить с Михаилом Яновичем Макаренко об искусстве они тоже не могли, поскольку он был профессионалом, любил и понимал живопись, а они были профанами.

А вот Дом культуры и Дом учёных теперь, если мне придётся уйти, будут перед Яновским беззащитны. Да и за «Интеграл» я был не очень спокоен. Там раньше такую же функцию защиты не раз и не два выполнял академик Воеводский, а две недели назад он скончался, и, если не будет и меня, Анатолия Израилевича Бурштейна защищать уже будет некому.

Мысли возникали и исчезали. Потом снова появлялись.

– Будут ли у меня самого защитники, там – на бюро?  Прикинем. Оба секретаря будут против меня, а Володя Караваев, третий секретарь райкома, промолчит. Промолчит и Председатель Исполкома Мучной. Он будет поддерживать мнение Первого секретаря, считая его за мнение партии. Что касается других членов бюро, здесь надежды на их поддержку почти не было. Правда, Анатолий Илларионович Ширшов – тоже член бюро, но если он будет знать, что была просьба Лаврентьева о замене меня на кого-то другого, выступать против него он не будет. Грустно всё это. Помощи ни от кого ждать нечего. Вот это и был мой окончательный вывод. Приходилось рассчитывать только на себя.

Утром я пошёл в райком партии на заседание бюро. Не хотелось думать о том, что меня могут не порекомендовать. Ясно было только одно: мне предстояло узнать что-то важное, в этом я не сомневался. Иначе бы не вызвали.

 

Продолжение следует

Начало главы см.: Посты 1 - 10, 11 - 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28,   29.
Начало книги см. главы: Академгородок, 1959 (Посты 1 - 20),
1960 (Посты
1 - 12), 1961 (Посты 1 - 29), 1962 (Посты 1 - 19),
1963 (Посты
1 - 29), 1964 (Посты 1 - 42), 1965 (Посты 1 - 62).


Владимир Потапович Можин стал первым секретарем Советского райкома КПСС

На очередной партийной конференции Советского района сменился первый секретарь райкома. Юрий Николаевич Абраменко покинул этот пост и вскоре его назначили директором Новосибирской ГЭС. А первым секретарем на пленуме избрали старшего научного сотрудника Института экономики к.э.н. Владимира Потаповича Можина.

Мы расценили этот шаг как усиление влияния академика Лаврентьева. Все же Абраменко был выходцем из числа строителей Новосибирской ГЭС. Он был толковым инженером и прекрасным общественным деятелем, но был далек от жизни научных коллективов. К чести его он и не пытался вмешиваться в эту жизнь. Он был тактичен и, я бы сказал, мягок. Я никогда не слышал, чтобы он с кем-либо грубо разговаривал.

Вспоминая историю с попыткой исключения меня из партии в связи с эпидемическим характером заболевания детей в пионерлагере дизентерией, я могу отметить только что тогда Абраменко выполнял спущенную ему директиву первого секретаря Обкома КПСС Горячева: «Снять мерзавца с работы и отдать под суд!». Но, не осмелившись ослушаться, он не действовал грубо и беспардонно: не было с его стороны издевательских подковырок или тенденциозных нравоучений. Он и в этом достаточно сложном эпизоде оставался человеком. Подневольным, – да, но человеком.

Но все же не мог я прийти к Абраменко и поделиться с ним мыслями о развитии культурной среды, об интеллектуальном одиночестве некоторых ученых, о пользе дискуссий, в том числе и политических,  и по других подобным вопросам. В лучшем случае, меня бы меня не понял.

А вот, что касается Можина… Признаться, я сразу «признал» его своим. Можин был лет на 5 старше меня, выглядел молодо, не заносчиво и по-простому. Улыбчивое интеллигентное лицо. Понимание юмора. Мне казалось, что и мысли его будут крутиться в унисон с моими.

Я знал, что он занимается экономикой сельского хозяйства, хотя и не понимал, как можно было что-то делать в последние 10 лет «волюнтаристских» метаний Хрущева, особенно в сельском хозяйстве. Тем более после отстранения Хрущева, когда начали ругать взятые им на вооружение «агрогорода».

Можин окончил два института, и у него было юридическое и экономическое образование. Он уже успел поработать в финансовом институте Минфина и защитить кандидатскую диссертацию. В Академгородок его пригласили в 1962 году, и когда его избрали первым секретарем, меня попросили посодействовать в получении им полнометражной квартиры. Такая просьбы означала, что я не должен выступать против в Центральной жилищной комиссии, которая работала на паритетных началах, а я, к тому же был ее председателем. Так что, очень скоро он стал жить в одном дворе со мной, и я его начал встречать утром у мусорной машины.

Мы вскоре познакомились. Владимир Потапович внешне мало чем отличался от моих сверстников. Разговаривая, он улыбался доброй свойской улыбкой. Речь у него была интеллигентная, спокойная.

Он внимательно слушал меня, задавал вопросы по-существу, просил аргументировать. В общем, располагал к себе. И уже после первого разговора-знакомства я вернулся к себе окрыленным – теперь у нас будет поддержка в райкоме, и работать станет проще.

И действительно, все было замечательно. Он не вмешивался в нашу работу, хотя некоторые события были, мягко скажем, неординарными. Например, в Доме ученых одна за другой проходили выставки художников-авнгардистов, которые ранее нигде не выставлялись, потому что их запретили выставлять. Но никто – ни Можин, ни Рудольф Григорьевич Яновский, занявший кресло 2-го секретаря райкома, т.е. ответственного за идеологию, не имел к нам претензий. Я только удивлялся. Ни одного разговора не было, даже самого беглого, об искусстве, которого народ не понимает или художниках, которых никогда не выставляли.

Чем был занят райком КПСС

Но на самом деле, как я сейчас понимаю, удивляться было нечему. Им хватало работы, - у них были две горячие точки, которые приходилось «пасти» постоянно: студенческие общежития, где постоянно происходили всплески нежелательной активности студентов, и клуб-кафе «Под интегралом», где постоянно происходили дискуссии «на грани фола». Можин и Яновский в то время были участниками многих заседаний различных клубов. Они не очень активничали на самих заседаниях, нарочито вели себя очень демократично, делали вид, что они такие же, как все, но все же иногда и выступали, пытаясь смягчить, ввести в определенное русло вспышки острой дискуссии, так чтобы это была не критика «партийных» взглядов, а попытки развития принятых постулатов, но таких, чтобы сохранить существующую идеологическую базу. К примеру:

– Да, мы поддерживаем партийную линию по этому вопросу, но дополнительно предлагаем ... . Но их предложения были такими, что можно было оставаться в заскорузлых рамках существующих правил.

Особенно много хлопот райкому доставляли такие клубы, как политический, экономический, даже литературный. Там дискуссии шли постоянно. То ли дело танццевальный, альпинистский или туристский клубы, - они не вызывали беспокойства у идеологических работников партии.

Работы Можину и Яновскому с каждым месяцем становилось все больше и больше. Идеологический отдел Обкома КПСС нервничал, видя, как дискуссии становятся все острее и острее, а высказываемые взгляда все радикальнее и радикальнее.

Да и лозунги, под которыми клуб-кафе «Под Интегралом» выходил отдельной колонной на праздничные демонстрации, были необычными. Например, «Люди, интегрируйтесь!» или «Радость народу». Надо было понять, не противоречит ли первый лозунг общепринятому лозунгу Карла Маркса «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», не является ли он насмешкой над ним. Они, конечно, понимали, что «да, противоречит!», что этот лозунг направлен против гегемона – пролетариата и за «расплывчатую и мещанскую» народную массу – «люди». И понимали они, что второй лозунг, с одной стороны, пародирует старый революционный лозунг большевиков «Вся власть – народу!», а с другой, основной тезис Программы компартии, которая всё делает во имя человека и для блага человека! Понимать-то они понимали, но если бы они в этом признались, необходимо было бы это объяснить секретарю обкома по идеологии Алферову и самому Горячеву. Надо было бы тогда запретить и отдельную колонну и лозунги. Но они боялись это сделать, полагая, что тогда возможна вспышка возмущения и среди молодежи СО АН и среди студентов НГУ. И Михаил Алексеевич Лаврентьев только посмеивался над затруднениями идеологов, не одобряя вмешательства в «игры» молодежи. А там, действительно, шла игра в самоуправление – президент, кабинет министров, совет министров, ритуалы, шляпы, шпаги и т.п. и т.д. Там было много юмора. Серьезные дискуссии сочетались с выборами «мисс интеграл», хотя, впрочем, в стране тогда еще не было конкурсов девушек, и это тоже было необычно.

Так что горкомовские и обкомовские идеологические работники, призванные бдеть, до поры до времени боялись, что о них станут говорить как о людях, лишенных чувства юмора. И они заигрывали с молодежью. Тем более преподаватели общественных дисциплин, а за ними и работники райкома уверяли, что «всё под контролем».

Конечно, Толя Бурштейн был осторожным человеком. Выдавая что-либо новое на-гора, он понимал, что это новое должно быть в определенных идеологических и политических рамках. По сути, в «Интеграле была довольно строгая самоцензура. Руководители клуба понимали, что за каждым шагом клуба следят, каждое произнесенное там слово взвешивается. КГБ внедряло в их среду стукачей. В рабочих коллективах институтов ННЦ на собраниях принимались резолюции, осуждающие молодежь. Поэтому руководители клуба всеми силами старались не перейти эти рамки. Вот, к примеру, одна из дискуссий – дискуссия по экономической реформе. В 1966 г. по инициативе А.Н. Косыгина (тогда члена Политбюро ЦК КПСС  и председателя Совета министров СССР) была принята программа модернизации советской экономики, которая предусматривала внедрение хозрасчета и элементов рыночных отношений. Косыгин мог стать, но, однако, не стал предтечей китайского лидера Дэн Сяо Пина, проведшего впоследствии аналогичную реформу в Китае, потому что советская бюрократия успешно сорвала провозглашенную программу. Она не подходила для правящей верхушки и коррумпированного среднего звена.

Но вот, что говорил впоследствии сам Бурштейн об этой дискуссии:

– Чтобы понять, почему пробуксовывает реформа, мы приглашали к барьеру известных экономистов и директоров крупнейших новосибирских заводов.

Или еще одна дискуссии о рождаемости. Бурштейн:

– Теории Мальтуса противопоставлял свои взгляды социолог Переведенцев, усматривающий грозную опасность в падении рождаемости в СССР.

И, наконец, дискуссия «О нравственном вакууме», которую вел академик А.Д. Александров, стенограмма, которой сохранилась.

А.И. Бурштейн вспоминает темы и других дискуссий:

Критерии оценки научной зрелости ученого», «К чему эмансипация?», «Каким быть законодательству?», «Как совладать с информацией?

Видите, какая бурная жизнь кипела в дискуссионных клубах Интеграла.

Анатолий Израилевич Бурштейн совершенно справедливо пишет:

– Дискуссии превратились в живой социологический эксперимент на глазах у публики, дававший сиюминутный срез общественного мнения. Выбор темы и двух-трех затравочных выступлений, задающих тон дискуссии, оставался за мной. Остальное было в руках ведущего, который обязан был выдерживать умеренный курс, даже если его сильно сносило влево. Он должен был умело вести полемику, возвращая ее к предмету спора и в рамки возможного. Но то, что считалось возможным «Под интегралом», почти не оставляло места для невозможного. А издали казалось, что его и вовсе нет».

Мне всегда казалось, что все же грани «допустимого» кое-где преступаются. Что Обком КПСС, при желании, всегда найдет, к чему придраться. Эта грань была ведь совершенно неуловимой и зависела только от людей, которые призваны были бдеть, и меры их понимания, что можно и что нельзя. И вот эта грань, по мнению этих людей была стерта в дискуссии «О социальной вялости интеллигенции».

На этой дискуссии клуб призвал интеллигенцию Академгородка к социальной активности, а эссе «Интеграл на распутье», написанное Бурштейном и распространенное по институтам городка, открыто обвиняло интеллигенцию в том, что она стала «неслышимой и невидимой» и не исполняет «свой гражданский долг».

Вот чего не желали видеть официальные партийные идеологи, так это активности интеллигенции. Интеллигенцию, хоть ее и считали узкой прослойкой между классами, всегда боялись, уничтожали под видом буржуазии, а оставшихся всячески третировали. Именно отсюда и берет начало мое постоянное чувство того, что мы ходим по лезвию бритвы. Именно отсюда и проистекает мой тезис, который я не раз и не два публиковал в кругу моих друзей и единомышленников: «Будьте осторожны: шаг вправо, щаг влево – разрежет». Мне и тогда показалось, и сейчас я, по-прежнему, считаю, что чувство осторожности здесь изменило Толе Бурштейну.

Но это случилось позже, когда меня в ОКП уже не было. Не было и Владимира Ивановича Немировского директора Дома ученых и одновременно ДК «Академия». Председателем ОКП был д.т.н. Алексей Андреевич Жирнов, с которым у Бурштейна уже не было духовной близости. Жирнов беспрекословно выполнял все, что ему говорили в Президиуме СО АН и райкоме партии. Так же поступала и новая директриса ДК. Она послушно отняла у клуба «Под интегралом» ставки и финансовое содержание. Клуб мгновенно оказался на мели. У клуба практически не оказалось защитников, а у Бурштейна покровителей. Академик Воеводский, всегда встававший на защиту своего ученика, и находивший элегантные выходы из трудных ситуаций, внезапно умер. Академик Будкер был в очередной опале. Контр-адмирал профессор Мигиренко, действовавший более осторожно, но, по крайней мере, спускавший такие дела на тормозах, был в глазах обкома уже давно дискредитирован как партийный работник, и его доводы не воспринимались.

В этой ситуации райком комсомола, обладавший, благодаря «Факелу», большими деньгами, готов был дать клубу деньги, но только в обмен на право контроля над его решениями. Вероятно, такое решение ему тоже было подсказано «старшими товарищами». Бурштейн и «правительство» клуба на это не могли пойти и не пошли. 

Продолжение следует
Продолжение книги "Мой Академгородок" и главы Академгородок, 1966.
Начало главы см.: Посты 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8,   9.
Начало книги см. главы: Академгородок, 1959 (Посты 1 - 20), 1960 (Посты 1 - 12),
                                                                     1961 (Посты 1 - 29), 1962 (Посты 1 - 19),
                                                                     1963 (Посты 1 - 29), 1964 (Посты 1 - 42), 1965 (Посты 1 - 62).

ЦК КПСС готовится к суду
 
          В журнале «История инакомыслия» опубликованы документы ЦК КПСС, которые раньше были секретными.
Среди них Записка в ЦК КПСС от 23 декабря 1965 года Председателя КГБ В.Е. Семичастного и Генерального прокурора СССР Р.А. Руденко. К ней приложена справка, представленная тремя заведующими отделами ЦК КПСС – Культуры, Пропаганды и агитации и Административных органов – В. Шауро, а. Яковлева и Н. Савинкина. По этим двум документам была принята резолюция Секретариата ЦК КПСС: «Согласиться с предложениями <….> о проведении открытого судебного процесса».
          Поскольку изображение смазано, можно посмотреть эти документы на сайте http://hro.org/files/Daniel-Yulyt.PDF.
          Интересным моментом в этих документах является создание Пресс-группы для подготовки материалов к печати и согласование порядка освещения работы судебного процесса в печати и по радио.


 
В секретариате московской писательской организации
 
          Я уже писал, что писательская организация быстро исключила Даниэля и Синявского из членов союза. В решении секретариата правления было написано:
          17 февраля с. г. на очередном заседании секретариата правления Московского отделения Союза писателей РСФСР был рассмотрен вопрос об антисоветской деятельности Синявского А. Д., члена Союза писателей с 1960 года.
          При рассмотрении этого вопроса было выяснено, что в 1960 году Синявский подал заявление с просьбой принять его в Союз писателей СССР и в нем собственноручно указал, что литературного псевдонима не имеет, в то время когда за границей был уже опубликован целый ряд его «сочинений» под псевдонимом Абрам Терц. Он скрыл это также и в собственноручно написанной им при вступлении в Союз автобиографии.
          Обращаясь за рекомендациями, необходимыми для приема в Союз писателей, Синявский скрыл от тех писателей, которые его рекомендовали, что, представляя на их отзыв свои критические и литературоведческие статьи, опубликованные им в Советском Союзе, он одновременно выступал в зарубежной антисоветской печати под псевдонимом Абрам Терц.
Подавая заявление о приеме в Союз писателей СССР, Синявский знал тот пункт Устава об обязанностях и правах членов Союза писателей СССР, который гласит, что его членами «могут быть литераторы, активно участвующие своим творчеством в строительстве коммунистического общества».
          Подав заявление в творческую организацию и тем самым добровольно приняв на себя все обязательства, налагаемые ее Уставом, Синявский продолжал и в дальнейшем, втайне от Союза писателей, публикацию за границей под псевдонимом Абрам Терц своих произведений, не только не совместимых с участием в строительстве коммунистического общества, но прямо направленных на то, чтобы попытаться подорвать веру в саму возможность построения этого общества.
          Таким образом установлено, что Синявский, преступно обманув рекомендовавших его лиц, добровольно вступил в творческую организацию, какой является Союз писателей СССР, заведомо не разделяя ни ее целей, ни ее Устава, а затем в течение пяти лет, незаконно пользуясь всеми правами члена Союза, продолжал обманывать Союз писателей в отношении подлинного характера своей деятельности и, видимо, длил бы этот обман и дальше, если бы следственные и судебные органы не поставили его перед необходимостью признания в том, что он и Абрам Терц, выступающий с клеветническими писаниями, направленными против советского общества, – одно и то же лицо.
          Секретариат правления Московского отделения Союза писателей РСФСР единодушно осудил двурушнические действия Синявского А. Д., выразившиеся в том, что он на протяжении ряда лет писал и отправлял за границу для публикации в антисоветской печати пасквили, порочащие наш строй, наш народ, наши идеалы.
          Секретариат правления Московской организации Союза писателей РСФСР единогласно постановил исключить Синявского А. Д. из членов Союза писателей СССР как двурушника и клеветника, поставившего свое перо на службу кругов, враждебных Советскому Союзу.
 
Письмо 62-х литераторов в защиту Даниэля и Синявского
 
          После суда борьба за освобождение Синявского и Даниэля продолжалась.
          Среди многих материалов, ныне опубликованных в печати или интернете, можно найти письма против Даниэля и Синявского и за них. Против – публиковали охотно, а вот письма в их защиту публиковали только тогда, когда их уже нельзя было не напечатать.
          Прежде всего, следует сказать о письме 62. Его подписали люди с такими именами, что не опубликовать его было нельзя. Оно и было опубликовано в Литературной газете 19 ноября 1966 года. Об освобождении Синявского и Даниэля ходатайствовали («письмо 63-х»): А. Н. Анастасьев, А. А. Аникст, Л. А. Аннинский, П. Г. Антокольский, Б. А. Ахмадулина, С. Э. Бабенышева, В. Д. Берестов, К. П. Богатырёв, З. Б. Богуславская, Ю. Б. Борев, В. Н. Войнович, Ю. О. Домбровский, Е. Я. Дорош, А. В. Жигулин, А. Г. Зак, Л. А. Зонина, Л. Г. Зорин, Н. М. Зоркая, Т. В. Иванова, Л. Р. Кабо, В. А. Каверин, Ц. И. Кин, Л. З. Копелев, В. Н. Корнилов, И. Н. Крупник, И. К. Кузнецов, Ю. Д. Левитанский, Л. А. Левицкий, С. Л. Лунгин, Л. З. Лунгина, С. П. Маркиш, В. З. Масс, О. Н. Михайлов, Ю. П. Мориц, Ю. М. Нагибин, И. И. Нусинов, В. Ф. Огнев, Б. Ш. Окуджава, Р. Д. Орлова, Л. С. Осповат, Н. В. Панченко, М. А. Поповский, Л. Е. Пинский, С. Б. Рассадин, Н. В. Реформатская, В. М. Россельс, Д. С. Самойлов, Б. М. Сарнов, Ф. Г. Светов, А. Я. Сергеев, Р. С. Сеф, Л. И. Славин, И. Н. Соловьёва, А. А. Тарковский, А. М. Турков, И. Ю. Тынянова, Г. С. Фиш, К. И. Чуковский, Л. К. Чуковская, В. Т. Шаламов, М. Ф. Шатров, В. Б. Шкловский, И. Г. Эренбург.
          А вот само письмо:
В Президиум XXIII съезда КПСС
В Президиум Верховного Совета СССР
В Президиум Верховного Совета РСФСР
          Уважаемые товарищи!
          Мы, группа писателей Москвы, обращаемся к вам с просьбой разрешить нам взять на поруки недавно осужденных писателей Андрея Синявского и Юлия Даниэля. Мы считаем, что это было бы мудрым и гуманным актом.
          Хотя мы не одобряем тех средств, к которым прибегали эти писатели, публикуя свои произведения за границей, мы не можем согласиться с тем, что в их действиях присутствовал антисоветский умысел, доказательства которого были бы необходимы для столь тяжкого наказания. Этот злой умысел не был доказан в ходе процесса А. Синявского и Ю. Даниэля.
Между тем осуждение писателей за сатирические произведения – чрезвычайно опасный прецедент, способный затормозить процесс развития советской культуры. Ни науки, ни искусство не могут существовать без возможности высказывать парадоксальные идеи, создавать гиперболические образы. Сложная обстановка, в которой мы живем, требует расширения (а не сужения) свободы интеллектуального и художественного эксперимента. С этой точки зрения процесс над Синявским и Даниэлем причинил уже сейчас больший вред, чем все ошибки Синявского и Даниэля.
          Синявский и Даниэль – люди талантливые, и им должна быть предоставлена возможность исправить совершенные ими политические просчеты и бестактности. Будучи взяты на поруки, Синявский и Даниэль скорее бы осознали ошибки, которые допустили, и в контакте с советской общественностью сумели бы создать новые произведения, художественная и идейная ценность которых искупит вред, причиненный их промахами.
          По всем этим причинам просим выпустить Андрея Синявского и Юлия Даниэля на поруки.
          Этого требуют интересы нашей страны. Этого требуют интересы мира. Этого требуют интересы мирового коммунистического движения.
 
          Среди тех, кто был против – секретариат Союза писателей СССР. В ответной статьесекретариата, статью подписали — К. А. Федин, Н. С. Тихонов, К. М. Симонов, К. В. Воронков, В. А. Смирнов, Л. С. Соболев, С. В. Михалков, А. А. Сурков.
 
Выступление Михаила Шолохова на съезде КПСС
 
          Самым громким было, пожалуй выступление на ХХIII съезде КПСС (в начале апреля 1966 года) новоиспеченного нобелевского лауреата (он получил нобелевскую премию в 1965 году) писателя Шолохова. Приведу его в той части, которая касается дела Даниеля и Синявского.
 
          И сегодня с прежней актуальностью звучит для художников всего мира вопрос Максима Горького: «С кем вы, мастера культуры?» Подавляющее большинство советских писателей и прогрессивных писателей других стран ясно на этот вопрос отвечает своими произведениями.
          О роли художника в общественной жизни мне приходилось беседовать с писателями, с корреспондентами газет и журналов на больших представительных собраниях не раз. В частности, это заняло немалое место в моей речи в Стокгольмской ратуше во время нобелевских торжеств прошлого года. Аудитория там значительно отличалась от сегодняшней. (Оживление в зале). И форма изложения моих мыслей была соответственно несколько иной. Форма! Не содержание. (Бурные продолжительные аплодисменты).
          Где бы, на каком бы языке ни выступали коммунисты, мы говорим как коммунисты. Кому-то это может прийтись не по вкусу, но с этим уже привыкли считаться. Более того, именно это и уважают всюду. (Бурные аплодисменты). Где бы ни выступал советский человек, он должен выступать как советский патриот. Место писателя в общественной жизни мы, советские литераторы, определяем как коммунисты, как сыновья нашей великой Родины, как граждане страны, строящей коммунистическое общество, как выразители революционно-гуманистических взглядов партии, народа, советского человека. (Бурные аплодисменты).
          Совсем другая картина получается, когда объявляется некий сочинитель, который у нас пишет об одном, а за рубежом издает совершенно иное. Пользуется он одним и тем же русским языком, но для того, чтобы в одном случае замаскироваться, а в другом – осквернить этот язык бешеной злобой, ненавистью ко всему советскому, ко всему, что нам дорого, что для нас свято.
          Я принадлежу к тем писателям, которые, как и все советские люди, гордятся, что они малая частица народа великого и благородного. (Бурные, продолжительные аплодисменты). Гордятся тем, что они являются сынами могучей и прекрасной Родины. Она создала нас, дала нам все, что могла, безмерно много дала. Мы обязаны ей всем. Мы называем нашу советскую Родину матерью. Все мы – члены одной огромной семьи. Как же можем мы реагировать на поведение предателей, покусившихся на самое дорогое для нас? С горечью констатирует русская народная мудрость: «В семье не без урода», Но ведь уродство уродству рознь. Думаю, что любому понятно: ничего нет более кощунственного и омерзительного, чем оболгать свою мать, гнусно оскорбить ее, поднять на нее руку! (Бурные, продолжительные аплодисменты).
          Мне стыдно не за тех, кто оболгал Родину и облил грязью все самое светлое для нас. Они аморальны. Мне стыдно за тех, кто пытался и пытается брать их под защиту, чем бы эта защита ни мотивировалась. (Продолжительные аплодисменты).
          Вдвойне стыдно за тех, кто предлагает свои услуги и обращается с просьбой отдать им на поруки осужденных отщепенцев. (Бурные аплодисменты).
          Слишком дорогой ценой досталось всем нам то, что мы завоевали, слишком дорога нам Советская власть, чтобы мы позволили безнаказанно клеветать на нее и порочить ее. (Бурные аплодисменты).
Иные, прикрываясь словами о гуманизме, стенают о суровости приговора. Здесь я вижу делегатов от парторганизаций родной Советской Армии. Как бы они поступили, если бы в каком-либо из их подразделений появились предатели?! Им-то, нашим воинам, хорошо известно, что гуманизм – это отнюдь не слюнтяйство. (Продолжительные аплодисменты).
          И еще я думаю об одном. Попадись эти молодчики с черной совестью в памятные двадцатые годы, когда судили, не опираясь на строго разграниченные статьи Уголовного кодекса, а «руководствуясь революционным правосознанием» (аплодисменты), ох, не ту меру наказания получили бы эти оборотни! (Аплодисменты). А тут, видите ли, еще рассуждают о «суровости» приговора.
          Мне хотелось бы сказать и буржуазным защитникам пасквилянтов: не беспокойтесь за сохранность у нас критики. Критику мы поддерживаем и развиваем, она остро звучит и на нынешнем съезде. Но клевета – не критика, а грязь из лужи – не краски с палитры художника! (Продолжительные аплодисменты).
Продолжение следует

Продолжение книги "Мой Академгородок" и главы Академгородок, 1966.

Начало главы см.: Посты 123.

Начало книги см. главы: Академгородок, 1959 (Посты 1 - 20), 1960 (Посты 1 - 12), 1961 (Посты 1 - 29), 1962 (Посты 1 - 19), 1963 (Посты 1 - 29), 1964 (Посты 1 - 42), 1965 (Посты 1 - 62).

перевёртыши

          В газете «Известия», которую я выписывал и всю прочитывал (она мне нравилась больше других со времен, когда ее редактором был Аджубей) 13 января появилась статья одного из секретарей Московского отделения Союза писателей Дмитрия Еремина «Перевертыши».

Еремин ДмИв-320

          Это было первое официальное сообщение об арестованных еще в сентябре 1965 года писателях Андрее Синявском и Юлии Даниэле. В те времена газеты выражали не мнение журналистов, а официальную точку зрения. Было ясно, что Еремину поручили написать статью о них, чтобы тем самым дать сигнал к газетной травле писателей, как это было двумя годами раньше перед судом над Иосифом Бродским.
          Статья была хамская, злая, но, как мне показалось, бездоказательная. Еремину явно дали почитать что-то из опубликованного Даниэлем и Синявским за рубежом, чтобы он мог написать свой пасквиль. Но не было там ничего преступного и антисоветского. Поэтому эти заявления Еремина не подкреплены фактическим материалом.
          Не хочется приводить ее здесь, воспроизводить всю гадость, которая там была написана, но каждый может самостоятельно прочесть ее (например, на сайте http://lib.rus.ec/b/98209/read) и  понять, каким «высоким» стилем она написана.

          А 22 января в «Литературной газете», которую мы тоже выписывали и читали, появилась вторая заказная статья «Наследники Смердякова», которую написала литературовед Зоя Кедрина (ее можно прочесть на том же сайте), коллега Андрея Синявского по Институту Мировой литературы им. Горького АН СССР (ИМЛИ).

          Вслед за этими статьями появились отклики читателей и специалистов. Никто из них не читал произведений Даниэля и Синявского, но каждый, во-первых, считал долгом отмежеваться от них, а, во-вторых, пнуть избиваемых писателей побольнее.
Для примера приведу некоторые из них, опубликованные в газете «Известия» уже 18 января под общим заголовком "Клеветники-перевертыши".

          Сулейман Рустам, народный поэт Азербайджана Баку пишет:
Вот уже сорок четыре года я работаю в поэтическом цехе моей страны. Я горжусь нашей литературой, горжусь тем, что советские писатели, посвятившие свое творчество служению светлым идеалам коммунизма, верные делу ленинской партии, народу, создали столько замечательных произведений, достойных эпохи великого созидания.
         Все эти годы наши враги за рубежом злобно клеветали на советский строй, на советских людей, обливали грязью советскую культуру. Порой и у нас находились люди, которые подпевали врагам. Но о таких отвратительных клеветниках, как те, о которых рассказали "Известия" в статье "Перевертыши", мне еще не приходилось слышать. Я не мог спокойно читать эту статью. Два потерявших всякую совесть бесчестных авантюриста выдавали себя за советских литераторов, а на деле своими грязными измышлениями в зарубежной прессе по-холопски служили врагам социализма. Их преступные деяния не могут не вызвать гнева у советских писателей, отображающих в своих произведениях дружбу наших людей, занятых созидательным трудом в братской семье народов. Двуличные лицемеры разоблачены. Общественность Азербайджана, наши писатели клеймят их позором и презрением.
         Зарубежные покровители Синявского и Даниэля пытаются выдать перевертышей за представителей советской интеллигенции. Тщетны эти попытки. Между подлинной советской интеллигенцией, глубоко преданной своему народу, родной Коммунистической партии, и этими отщепенцами — глубочайшая пропасть. Называть их интеллигентами — значит оскорблять советскую интеллигенцию.
         За границей у советского народа много друзей. Я уверен, что они вместе с нами возмущены измышлениями грязных пасквилянтов. Ибо друзья понимают внутреннюю сущность, моральное убожество этих людей. Только таких и могут вербовать враги прогресса.
         Наша дорога светла и солнечна. Мы умеем, идя по этой дороге, вырывать с корнем сорняки, выросшие в цветнике великой дружбы народов. Перья, умеющие выдавать черное за белое, а белое за черное, должны быть сломаны. Место двух предателей — на скамье подсудимых.

          А вот отклик З.Гулбиса «Их удел – презрение» агронома Межотненской селекционной станции Бауского района Латвийской ССР
         Что может быть дороже Родины? Она нужна человеку, как солнце, как воздух, как чистый родник, наполняющий грудь живительной силой, едва прикоснешься к нему губами...
         Было время, когда я могла потерять ее — мою Родину. Много лет уже прошло с той поры, но я и сейчас нет-нет да и возвращаюсь памятью к тем страшным дням, когда Латвия стонала под игом фашистских оккупантов. Сколько тогда я видела слез, сколько натерпелась ужасов! Помню, как однажды на дороге, ведущей в Бауску, гитлеровские солдаты гнали толпу людей, с котомками за плечами, с узелками в руках. За подолы материнских платьев держались испуганные ребятишки.
         В страхе я кинулась в лес. Там уже оказались такие же, как я, местные жители - женщины, дети, старики, прятавшиеся в страхе, что их угонят в рабство, разлучат с отчим домом. Мы готовы были принять любые лишения, лишь бы миновала нас горькая чаша, лишь бы нам удалось остаться здесь, на израненной и поруганной, но милой сердцу латвийской земле. Именно в те страшные дни я особенно глубоко поняла: самое дорогое, что есть у человека — это Родина! <..>
         Надо думать, что советское правосудие воздаст преступникам по заслугам. Но самым тяжким наказанием для них явится презрение, гнев советских людей, чей светлый день не в силах омрачить никакие синявские и даниэли!

          Ну и еще один, коллективный из Воронежа. Его написали главный дирижер музыкального театра, народный артист РСФСР А. Людмилин, писатель, член КПСС с 1920 года М. Подобедов и  главный режиссер Театра им. Кольцова, заслуженный деятель искусств РСФСР П.Монастырский. Он опубликован под подзаголовком «Таких не прощают»:
         С гневом прочитали мы в "Известиях" о пошлых, омерзительных писаниях А.Синявского и Ю.Даниэля. Они лакейски сочиняли "сенсационные" книжонки и статейки на потребу буржуазным пропагандистам. Действительно, только чувство брезгливости вызывают грязные опусы этих нравственных уродов — специалистов по "темным проблемам" жизни, пытавшихся осквернить все наше родное, святое, советское.
         Злобная клевета на наш общественный строй, государство преследует одну-единственную цель: выслужиться перед врагами Родины, нанеся удар из-за угла, из подворотни. Антисоветские сочинения Синявского и Даниэля — внутренних эмигрантов, а еще прямее говоря, отщепенцев и изменников — вызывают законный гнев всего нашего советского общества
Они должны быть сурово наказаны. Этого требуют интересы и идеалы нашего народа, принципы социалистического гуманизма.

          Как видите, они не читали ничего из того, что опубликовали Даниэль и Синявский, но, основываясь на статьях Еремина и Кедриной пишут о «злобной клевете» на советский строй, требуют «воздать преступникам по заслугам».
         Писали осуждающие отклики разные люди. Одни просто подписывали то, что им давали подписать журналисты, не вдумываясь в то, что они совершают подлость в отношении невинных людей. Другие делали это сознательно, безоговорочно веря любому газетному слову. Третьи прекрасно понимали, что пишут. Но им необходимо было выслужиться в глазах сильных мира сего, сделать карьеру. И ради этого они готовы были пойти на любую подлость.


Встали на защиту

          Но были и другие люди. Люди, которые встали на их защиту. И вот два письма, которые сегодня известны, я и приведу здесь.
          Первое письмо, написанное двумя членами Союза писателей СССР Лидией Чуковской и Владимиром Корниловым 23 января 1966 года. Оно адресовано в редакцию газеты «Известия», а копия его была переслана Президиуму Верховного Совета СССР. Конечно, «Известия» этого письма не опубликовали, а Президиум не дал ему ходу. Только в 1976 году оно было впервые опубликовано в Нью-Йорке в книге Чуковской Л.К. Открытое слово.

         Уважаемый товарищ редактор!
         В номере 10 Вашей газеты от 13 января 1966 года помещена статья Дм.Еремина "Перевертыши".
         Молча пройти мимо этой статьи мы не можем.
         Приведя несколько цитат из произведений, напечатанных за границей, Дм.Еремин осыпает бранью предполагаемых авторов.
         В первой половине статьи он именует А.Синявского и Ю.Даниэля отщепенцами, подонками и хулиганами, затем, уже ближе к концу, "орудием подогревания психологической войны против Советского Союза" и в конце — "подручными тех, кто шурует в топке международной напряженности", кто "хочет холодную войну превратить в горячую".
         Статья принесла свои плоды. В номере 14 от 18 января 1966 г . помещены читательские отклики - три письма, в которых фамилии Даниэля и Синявского пишутся уже с маленькой буквы. Авторы писем безусловно, уже без всяких цитат и малейших попыток аргументации, уже без постепенных переходов от беспринципности к хулиганству, от войны психологической к настоящей войне, — прямо и решительно именуют А.Синявского и Ю.Даниэля предателями и изменниками
         За это вреднейшее смешение понятий, за эту подмену и рост обвинений в умах читателей - всецело отвечает Дм. Еремин.
         Один из нас никогда и в глаза не видывал ни Ю.Даниэля, ни А.Синявского; другой отдаленно знаком с Ю.Даниэлем.  Человеческий облик обоих вообще нам неведом, а литературные работы известны слишком недостаточно для определенного суждения. Нам неизвестно, например, из какого контекста почерпнуты цитаты, приводимые Дм. Ереминым, выражают ли они идеи авторов или мысли персонажей. Таким образом мы (как, впрочем, все читатели "Известий") не располагаем материалом, позволяющим нам соглашаться или спорить со статьей Дм. Еремина по существу.
         Но она глубоко возмутила нас. Духом, тоном, стилем. Используя выражение Герцена, о статье этой можно сказать, что "здесь чернила слишком близки к крови, слова к свинцу". От авторского словаря и системы мышления разит тем словарем и тем ходом умозаключений, каким отличались газетные статьи в наиболее острые периоды сталинских кровавых облав на людей: годы 37-38, 48-53. Та же грубость выражений, та же опасная игра словами и понятиями.
         И самую статью Дм. Еремина и ее напечатание в "Известиях" — газете, которая еще так недавно призывала соблюдать законность, - мы считаем вреднейшей ошибкой.
         Прежде всего статья Дм .Еремина безнравственна. Наносить публичные оскорбления людям, которые в данную минуту находятся в тюрьме и лишены возможности ответить, - неблагородно, низко. Это, во-первых. А во-вторых, напечатание статьи Дм. Еремина противоречит смыслу нашего законодательства. В 1964 году, в номере 287 тех же "Известий", была опубликована статья А.Ф. Горкина. Председатель Верховного суда СССР настойчиво предлагал газетам воздерживаться от опубликования высказываний, "в которых до рассмотрения дела в суде уже признается виновность тех или иных лиц". А.Ф.Горкин квалифицировал подобные высказывания как попытки давить на суд.
         Статья Дм. Еремина - это и есть, на наш взгляд, попытка противозаконного воздействия на суд и на общественное мнение накануне процесса. Ведь суда еще не было, голоса прокурора, свидетелей, защитников и самих обвиняемых еще не прозвучали, а читатели, с легкой руки Дм. Еремина, уже гневно клеймят подсудимых, принимая их за осужденных... Клики ненависти и грубая брань - та ли это атмосфера, в которой должны работать беспристрастные судьи?
         Кто дал право "Известиям", накануне судебного разбирательства, устами авторов писем называть подсудимых изменниками и предателями, то есть практически подменять собою судей и выносить приговор до суда, выдавая за доказанное то, что как раз и подлежит доказательству?
         Мы протестуем против статьи Дм. Еремина как против замаскированного беззакония.

          И второе письмо – тоже члена союза писателей, литературного критика Ирины Роднянской, которое она отправила 1 февраля 1966 г. в Президиум Верховного Совета СССР, а копию «Литературной газете»:
         В «Известиях» и «Литературной газете» недавно были опубликованы статьи Д. Еремина и З. Кедриной о причинах привлечения к судебной ответственности А. Синявского и Ю. Даниэля. Разумеется, сам факт печатной информации о предварительных результатах следствия можно только приветствовать (хотя предпочтительно было бы получить такую информацию из официальных, полномочных источников). Однако в обеих статьях звучат ноты, которые побудили меня обратиться в столь высокую инстанцию, чтобы выразить свое недоумение и серьезную тревогу.
         Я не буду останавливаться на тоне, которым написана статья Д. Еремина. Замечу только, что набор ругательств («бездонное болото мерзости», «грязные помои клеветы», «брызжут ядом» и т.п.) вряд ли годится в качестве оружия для самой непримиримой полемики и в качестве средства для самого безоговорочного осуждения – и не может не унизить того, кто выражает свои чувства подобным образом. Кроме того, явственное стилистическое совпадение этих формулировок с формулировками, принятыми в печати в годы незаконных репрессий, вызывает естественное отталкивание и настороженность. Но это вопрос в основном этический.
         Я же хочу обратить Ваше внимание на другое – на попытку авторов обеих статей до начала судебного процесса и вместо лиц и органов, ведущих этот процесс, составить собственное, «самодеятельное», так сказать, обвинительное заключение, обнародовать его и, тем самым, вольно или невольно, оказать давление на ход судебного разбирательства.
         В самом деле, Д. Еремин формулирует свои обвинения весьма конкретно и четко: провокационный призыв к террору, преступления против советской власти, поступление на службу к оголтелым, самым разнузданным врагам коммунизма, пособничество поджигателям войны. З. Кедрина утверждает, что не претендует на юридическое определение вины Синявского и Даниэля, – и через несколько абзацев дает, по существу, такое определение, произнося слова: «антисоветская пропаганда», «иллюстрация к фашистской программе кровавых войн и спровоцированных путчей». Суду предстоит установить, есть ли в действиях подсудимых состав преступления против советской власти и ее законов; но авторы статей игнорируют эту работу, предстоящую судьям, прокурору, защитнику, свидетелям – всем участникам сложной, юридически обоснованной процедуры; они полагают, должно быть, что такие «тонкости» ни к чему, им все ясно наперед. Мне кажется, это откровенное неуважение к суду, к важности стоящей перед ним задачи – неуважение, граничащее с нигилистическим убеждением, что судебная процедура – не более, чем пустая формальность. Меня поражает факт публикации таких статей ответственнейшими органами центральной печати без каких-либо редакционных оговорок и комментариев.
         Хочется подчеркнуть еще одно обстоятельство. Даже человеку, юридически неграмотному, ясно, что уголовному преследованию может подвергаться не факт публикации каких-либо сочинений за рубежом (здесь действует суд общественного мнения), а антигосударственный, противозаконный характер этих сочинений. Значит, самый тонкий, серьезный и решающий пункт следственно-судебного процесса – это вопрос о квалификации подследственных материалов. Поэтому особенно недопустимо оказывать давление на работников суда в этом вопросе, от решения которого в ту или иную сторону фактически зависит ход процесса и судьба подсудимых. Ведь суд располагает возможностью прибегнуть к услугам любых экспертов, которых он сам изберет.
         Между тем, статьи Д. Еремина и З. Кедриной стремятся создать впечатление, что такого вопроса вообще не существует. Между сочинениями, относящимися к области литературного вымысла (каково бы ни было идейно-художественное качество этого вымысла), и определенными провокационно-пропагандистскими призывами, лозунгами, программами авторы статей ставят знак равенства с такой легкостью, как будто это нечто само собой разумеющееся. Так, З. Кедрина всю совокупность литературных приемов Абрама Терца (среди которых она называет такие специфические, присущие беллетристике, как фантастика, многослойная ирония, пародийная стилизация и литературные реминисценции из известных писателей), не задумываясь, определяет как камуфляж, за которым скрываются два-три тезиса антисоветской пропаганды. В качестве аргументации З. Кедрина пользуется приемом, Недопустимым даже в литературно-критической полемике обычного характера, когда речь идет не о судебном приговоре, а о литературной репутации, – она отождествляет точку зрения автора с речами и поступками персонажей. Она так и пишет: «Терц неотделим от той мерзости, в какой пребывают его персонажи».  Тот же прием использует Д. Еремин в отношении Аржака: «Автор устами своего «героя» обращается к читателю с таким призывом…» Кроме того, З. Кедрина для подкрепления своей точки зрения приводит высказывания эмигрантского литератора Б. Филиппова – свидетеля несомненно тенденциозного. Ведь нам известно, что даже «Продолжение легенды» А. Кузнецова было издано во Франции с предисловием, напоминающим филипповское.
         Всем еще памятны те времена, когда люди подвергались репрессиям за «переверзевщину» или «вейсманизм-морганизм», когда те или иные взгляды, высказанные в литературных, научных, философских сочинениях, безоговорочно квалифицировались как антисоветские политические маски, которые следует сорвать. И в интересах советской законности и советской общественности – проявить особенное, быть может, даже подчеркнутое внимание к тому, чтобы всякая возможность подобных прецедентов была исключена из нашей жизни навсегда.
         Я не знакома с литераторами, находящимися под следствием, не читала их сочинений (за исключением публиковавшихся в советской печати статей А. Синявского) и, разумеется, не берусь судить о характере и степени их вины. Но я не могу не выразить решительного несогласия с безответственными и бестактными попытками вмешаться в нормальный ход судебного процесса и психологически дезориентировать тех, кому доверено его вести.
         1 февраля 1966 г. С уважением, И. Роднянская.

          Между тем, писатели сидели в тюрьме, готовился судебный процесс, шло следствие, и оно запросило отзывы на произведения подследственных. Один из отзывов предоставил Лев Копелев.
         Письмо в юридическую консультацию № 1 Первомайского района г.Москвы
         В ответ на Ваш запрос от 1 февраля 1966 года (№1-25) об отзыве на произведения Ю.Даниэля, который, как Вы указываете, нужен "в связи с рассмотрением уголовного дела", считаю необходимым сообщить нижеследующее:
         1. Я прочел повесть "Говорит Москва" и рассказы "Руки" и "Человек из МИНАПа" Н.Аржака. В статье Д.Еремина, опубликованной в "Известиях", и статье З.Кедриной, опубликованной в "Литературной газете", говорится, что Н.Аржак - псевдоним Ю.Даниэля.
         Подробный разбор этих произведений вызвал бы разные толкования и оценки, вызвал бы также и резкую критику идейно-художественных недостатков. Такой разбор может быть только профессиональным литературно-художественным исследованием, которое необходимо предполагает спор, сопоставление разных точек зрения, исключает любые безапелляционные вердикты.
         Но в Вашем запросе речь идет об "уголовном деле". Судя по упомянутым выше статьям, это дело о государственном преступлении. Поэтому целесообразно прежде всего ответить на вопрос, дают ли прочтенные мною повесть и рассказы материал для такого обвинения. На этот вопрос я могу ответить только отрицательно.
         Естественно, возникает другой вопрос: что же могло дать повод для возникновения уголовного дела и для тех резких политических обвинений, которые еще до суда прозвучали со страниц газет.
         2. Мне представляется, что это объяснимо прежде всего самой природой того литературного жанра, в котором написаны повесть и второй рассказ. Это жанр фантастического гротеска, сравнительно редкий и непривычный в нашей литературе последних десятилетий и потому вызывающий подчас резко отрицательное отношение читателей, воспитанных в традициях реалистического повествования, основанного на достоверном изображении жизни.
         Н. Аржак, по моему мнению, — тем более объективному, что мне лично не нравятся некоторые существенные особенности его произведений, - одаренный и квалифицированный беллетрист. Повесть "Говорит Москва" — это гротескно-фантастическая притча. Ее фабула откровенно условна, нарочито фантастически абсурдна. Время действия отнесено к 1960 году, что уже само по себе исключает претензию на достоверность. Внешние черты нашего быта пародийно смещены. Но общий вывод, так сказать, основной пафос повести отнюдь не антигосударственный, да и вообще не политический, а моралистический. Смысл его, по-моему, таков: каждый человек ответственен, даже виновен, если рядом с ним покушаются на жизнь другого человека. Можно спорить с абстрактно-метафизическими и пацифистскими нравственными принципами, воплощенными в этой повести, можно спорить с иными сомнительными в идейно-художественном отношении особенностями его сатирического гротеска. Однако я убежден, что нельзя предъявлять автору политические обвинения, ссылаясь на этот нарочито гротескный, абсурдный сюжет. И тем более нельзя возлагать на автора ответственность за мысли и речи его персонажей, как это делают авторы статей в "Известиях" и в "Литературной газете". Это недопустимо при анализе любого литературного произведения и особенно - гротескного. Между тем Д.Еремин квалифицирует даже как "провокационный призыв к террору" то место, которое в действительности имеет прямо противоположный смысл. Военные воспоминания героя, возникающие почти как бред, вызывают у него ужас и отвращение ко всякому убийству: "Я больше не хочу никого убивать. Не хо-чу!"
         Общее мировосприятие лирического героя достаточно внятно выражено в ряде мест - в его воспоминаниях об отце, комиссаре гражданской войны, и особенно в заключительных абзацах. Моралистическое обобщение: "Ты должен сам за себя отвечать, и этим — ты в ответе за других" — явственно сочетается с утверждением любви к родной стране.
         Рассказ "Человек из МИНАПа" тоже написан в манере фантастического гротеска. Литературно он более слаб, несколько пошловат, но никак не может быть поводом для политических и уголовных обвинений.
         3. Возможность таких обвинений, как уже указывалось выше, связана с особенностями жанра. Гегель считал одним из признаков гротеска "безмерность преувеличения". В первом издании Советской Литературной Энциклопедии сказано: "О гротеске в собственном смысле слова можно говорить лишь там, где смещение планов и нарушение естественного изображения носит характер литературного приема, отнюдь не воспроизводящего полного мировосприятия автора" (Т. 3. С. 24). Во втором издании Литературной Энциклопедии гротеск характеризуется как один из "видов типизации (преимущественно сатирической), при которой деформируются реальные жизненные соотношения правдоподобия, уступая место карикатуре, фантастике, резкому совмещению контрастов" (Т. 2. С. 401).
         В недавно изданной книге выдающегося советского литературоведа М.Бахтина отмечается: "В гротеске... то, что было для нас своим, родным и близким, внезапно становится чужим и враждебным. Именно наш мир превращается вдруг в чужой" (Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. М., 1965. с. 55).
         Конкретные примеры жанра - многие новеллы Э.Т.А.Гофмана и Э.По, повесть Н.В.Гоголя "Нос", значительная часть прозы М.Щедрина, "Двойник" и "Крокодил..." Ф.Достоевского, некоторые рассказы Лескова, Ремизова и др. В советской литературе средства сатирического и фантастического гротеска широко использовали В.Маяковский, Вс.Иванов, И.Ильф и Е.Петров, И.Эренбург, Е.Шварц и др. В зарубежной литературе 20-го века — Я.Гашек, К.Чапек, Б.Брехт и др.
         Гротескно-фантастическая проза произведений Н.Аржака находится в русле традиций этого жанра.
         4. Как уже отмечалось выше, характерные особенности гротеска затрудняют его восприятие и даже вызывают антипатию, вполне естественную у читателей, воспитанных в иных литературных традициях. Но это никак не может обосновать уголовного преследования по политическим обвинениям.
         Многолетний опыт советской литературы свидетельствует о том, что политические обвинения, выдвигавшиеся против самых разных авторов в пылу литературной полемики, как правило, впоследствии оказывались несостоятельными.  Достаточно вспомнить, что даже такие произведения, ставшие ныне нашей классикой, как пьесы и многие стихи Маяковского, "Тихий Дон" Шолохова, "Вор" Леонова, романы и фельетоны Ильфа и Петрова, назывались "антипартийными", "мелкобуржуазными и даже "клеветническими". Стихи Есенина, ранние романы Эренбурга были изъяты из библиотек в результате еще более суровых обвинений.
         Разумеется, я не намерен ставить в один ряд с названными выше книгами те произведения, на которые делается этот отзыв. Но тем не менее исторический опыт необходимо учитывать и в данном деле.
         5. В истории нашей литературы есть и иные примеры, гораздо более близкие к данному случаю. Роман Е.Замятина "Мы" и роман Б.Пильняка "Красное дерево" были опубликованы за границей в конце 20-х годов. Оба эти произведения наша критика тогда расценила как резко враждебные основным принципам советского строя. Однако, несмотря на то, что в ту пору наша страна находилась в неизмеримо более трудном положении, чем теперь, окруженная со всех сторон врагами, эти литераторы не были привлечены к судебной ответственности. Е.Замятину в 1931 году была предоставлена по его просьбе возможность уехать в Англию, Б.Пильняк был репрессирован в 1938 году по другому поводу и посмертно реабилитирован.
         6. Все сказанное выше побуждает меня с полным сознанием всей меры гражданской и партийной ответственности, повинуясь только моей совести коммуниста, гражданина, советского литератора заявить, что при всех недостатках рассмотренных мною произведений я не вижу в них никаких оснований для судебного преследования по уголовному делу.
5/6 февраля 1966 года
         Л.З. Копелев,
         Член Союза писателей, кандидат филологических наук.

          А еще раньше, 27 ноября 1965 г., Л.З.Копелев направил в секретариат ЦК КПСС, в идеологическую комиссию при ЦК КПСС и в президиум правления Союза писателей СССР открытое письмо в защиту А.Д.Синявского, в котором, в частности, писал:  "...представляется необходимым возможно скорее освободить Синявского, а материалы этого дела передать в Институт мировой литературы, где он работает, и в Союз писателей, членом которого он состоит".
Продолжение следует
Начало главы Академгородок, 1966.
Продолжение книги "Мой Академгородок"
Начало книги см. главы: Академгородок, 1959 (Посты
20),  1960 (Посты 12),  1961 (Посты 29),  1962 (Посты19),  1963 (Посты29),  1964 (Посты -  42), 1965 (Посты 62).  



культурная республика соан
 
          Я начинаю писать о 1966-м годе в Академгородке, и этот год вспоминается, как год радости, когда утром просыпался с готовностью горы свернуть, а вечером ложился спать с сожалением, что день уже закончился. Это был год успехов и в профсоюзной, и в научной работе. Это был год дружной работы и в Институте и в профсоюзном комитете. Это был год постоянного комплексного чувства рациональной неудовлетворенности и иррационального удовлетворения. Год всё новых и новых задумок и воплощения их в реальные дела. Год понимания, что нужно делать и дружной работы всех звеньев – не только команды, но и тех людей, с кем мы постоянно взаимодействовали.
          Удивительное было время. Если были споры, то не о том, что делать, а как. Вокруг была какая-то благожелательная атмосфера, я не помню, чтобы отравленный воздух дул из какой-либо щели. Мы твердо знали, кто не с нами, но в том году они не были против нас. Правда, мы считали, что не даем им повода для критики. Как впоследствии оказалось, это было не так.
          Дело в том, что у партийных органов в Академгородке всегда было две основных задачи: Надзор за учеными, а заодно и за наукой (это было чужое поле, поле Лаврентьева, куда их пускали очень неохотно). И надзор за идеологией ученых и студентов (и здесь первый секретарь новосибирского обкома КПСС Ф.С. Горячев считал это своим полем действий).
          Надзирая за учеными, обычно ловили момент, когда они проявляли свою неспособность к управлению коллективами. Например, нарушали правила охраны труда и техники безопасности, и это приводило к несчастным случаям или даже к гибели сотрудников. Нечасто, но это случалось. Здесь, чаще всего, вмешивались крупные научные авторитеты, и спускали дело на тормозах. Так что, такие дела заканчивались без серьезного ущерба для провинившихся. Спасали и крупных ученых, например, Богдана Вячеславовича Войцеховского, впоследствии академика, и некрупных – например, в том же институте гидродинамики академик Лаврентьев отстоял Эльмара Андреевича Антонова, у которого в группе погиб талантливый молодой ученый, нарушивший правила техники безопасности  при проведении эксперимента с зарядом взрывчатого вещества.
          Но если сталкивались научные амбиции и дело доходило до серьезных размолвок между крупными учеными, здесь партийные органы с нескрываемым удовольствием пытались брать на себя роль арбитров, и эти столкновения интересов разбирались во всевозможных партийных комиссиях вплоть до обкомовских с привлечением работников ЦК КПСС, и об этих разборках знало даже Политбюро. 
          Такие дела брались на карандаш, смаковались и обобщались. В рассмотрении таких вопросов «проявлялась» роль партийной организации в воспитании ученых.
До поры до времени и в этих вопросах академику Лаврентьеву, несмотря на противодействие, удавалось отстаивать свою точку зрения, даже если это шло в ущерб науке. Он твердо стоял на своем, не меняя точку зрения. В качестве примера можно привести его столкновения с академиком Христиановичем или академиком АМН Мешалкиным. И всем партийным деятелям приходилось идти ему навстречу.
          Организационно вмешательство партийных органов непосредственно в дела институтов СО АН было оформлено в 1965 году путем ликвидации парткома СО АН, создания в Советском райкоме КПСС отдела науки, укрепления отдела науки в Обкоме КПСС.
          А вот в вопросах идеологии партийные органы после роспуска парткома СО АН начали бдительно следить за неустойчивыми в этом отношении научными сотрудниками, как официально считалось высшими партийными деятелями и как было на самом деле. Но особенно бдительными следовало быть с молодежью – и научной и студенческой. Именно в этой среде возникала ересь, которую партия постоянно искореняла. И для этой своей работы партийные деятели создали большой аппарат идеологических работников – идеологические отделы в райкоме, горкоме и обкоме КПСС. Более того, этот аппарат смыкался с аппаратом областного управления КГБ, их многочисленными представителями в СО АН и огромной армией завербованных «стукачей», многие из которых регулярно докладывали о своих наблюдениях. Были и добровольные помощники, как анонимные доносчики, так и люди, подписывающиеся своим именем – доносчики легальные, – «сигнализирующие в интересах победы социализма и коммунизма».
          Причем до поры до времени вся эта армия следила за инакомыслием, подразумевая под этим инакомыслие только в вопросах политики и экономики. Они следили за клубами, темами дискуссий, высказываниями… Удивительно, но к таким областям культуры в Академгородке, как театр, живопись, литература  внимание партийных органов и КГБ приковано не было. Это показала уже выставка Роберта Фалька, которая прошла без замечаний со стороны райкома. Даже выставка Эрнста Неизвестного не привлекла внимания, несмотря на то, что его имя ассоциировалось со скандалом в Манеже и обвинениями в абстракционизме. Работа Дома ученых и Дома культуры «Академия» оказалась на какое-то время вне сферы внимания идеологических работников.
          Даже разбор моего персонального дела связали только с техническими вопросами, не затронув идеологической темы. А я, откровенно говоря, ожидал, что Прасковья Павловна Шавалова, секретарь горкома КПСС по идеологии, припомнит, мне мягко скажем, нестандартное оформление пионерлагеря «Солнечный», выполненное Юрием Кононенко. Однако, обошлось.
          Но это была временная передышка. Внимание к вопросам культуры в полной мере проявилось в следующем, 1967 и особенно в 1968 году. Тогда и произошел откат интеллектуальной свободы. А пока… 1966 год – год расцвета культуры в СО АН. Год, когда Академгородок вполне можно было назвать культурная республика соан.
          Передо мной работа научных сотрудников Института истории СО РАН доктора исторических наук Евгения Григорьевича Водичева и кандидата исторических наук Натальи Александровны Куперштох «Формирование этоса научного сообщества в новосибирском Академгородке, 1960-е годы» (http://www.nir.ru/sj/sj/sj4-01kup.html). В ней довольно полно описано вмешательство партийных органов в жизнь Академгородка. Подробно описывается организация науки, состояние научного сообщества, его взгляды, стремление всё осмыслить, обдумать, покритиковать, предложить своё. Это, естественно связывается с междисциплинарными семинарами и дискуссионными клубами, среди которых упоминается кофейно-кибернетический клуб, закрытый в 1965 году и кафе-клуб «Под интегралом», закрывшийся в 1968 году. При этом причиной закрытия ККК называется дискуссия о переселении человеческого разума в кибернетическую систему, а одной из причин начала гонений кафе-клуба «Под интегралом» проведение дискуссии о вялости интеллигенции. Далее приводится суждение о том, что «В "Республике соан" (по выражению братьев Стругацких) постепенно, шаг за шагом, совершалось продвижение от интеллектуальной гимнастики и политического резонерства клуба "Под интегралом" к попыткам экономических экспериментов более прагматичного "Факела", успешно занимавшегося незаконной, по мнению властей, хозяйственной деятельностью».
          Я читаю это и недоумеваю: «Какая же у нас, если судить по этой статье, была бедная жизнь!» На самом деле, и ККК, и кафе-клуб, и «Факел» были только, если позволительно применить географическое сравнение, пиками  на высокогорном плато культуры Академгородка, причем далеко не единственными. Жизнь бурлила на всем плато. И пиков было много. Главным пиком был ДК «Академия», к которому в 1965-1966 гг. присоединился и Дом ученых, причем они работали совместно. И сказать, что интеллектуальная свобода, о которой пишут авторы статьи, была направлена на науку, на общество и на политику – это просто сказать общие слова и далеко не все, которые требуется. А привести в пример только ККК, «Интеграл» и «Факел» и, вообще, поставить их в один ряд, как главные примеры культурного феномена Академгородка, означает не увидеть настоящего Академгородка того времени.
          ККК был замечательным клубом, в котором участвовали интереснейшие люди того времени, но это был сравнительно узкий клуб со специфическими интересами.
          Кафе-клуб «Под Интегралом» был, действительно, центром притяжения, привлекшим к себе массу людей, и не только молодых и очень молодых, но и наших академгородковских интеллектуалов, вплоть до некоторых академиков.
          А «Факел», на мой взгляд, не имел права на существование в ту эпоху, поскольку в его основе лежал «криминальный постулат» обналичивания безналичных денег. Он открылся и существовал только благодаря «откатам» и «парашютизму» под «крышей» всё позволявшим ему комсомольским органам. Эти «откаты», как пишет И.И. Коршевер в статье «От города Солнца к городу Зеро» в газете «Наука в Сибири» (http://www.nsc.ru/HBC/article.phtml?nid=57&id=25) и в Сб. «И забыть по-прежнему нельзя» (http://www.nsc.ru/HBC/hbc.phtml?19+421+1), «иные хозяйственники ныне вспоминают … со смесью публичной иронии и тайного вожделения».
          И не «откатами» ли объясняется «здравый смысл управляющего Советским районным отделением Госбанка и управляющего Новосибирским областным отделением», о котором пишет создатель «Факела» Александр Казанцев, запамятовавший их фамилии. Они не имели права выдавать зарплату тем, кто был оформлен на работу в «Факеле», поскольку это был не строго лимитируемый правительством фонд заработной платы, а безналичные деньги.
          А для тех, кто не знает, что такое «парашютизм», подскажу, что для того, чтобы выплатить одному человеку предварительно оговоренную большую сумму в ведомость на выплату денег вписывались все его родственники и друзья.
          Поэтому для меня совершенно удивительно обожествление «Факела» как яркой приметы экономического прагматизма того времени. Это, может быть и прагматизм, но только криминальный.
          Но вернусь к своему сравнению. Интеллектуальная жизнь кипела и бурлила повсеместно, – во многих клубах, во многих коллективах художественной самодеятельности, некоторые из которых были вполне профессиональны. Ну никак не поворачивается язык назвать художественной самодеятельностью театр-студию Арнольда Пономаренко, Симфонический оркестр Евгения Иоанесяна, Оркестр народных инструментов Бориса Швецова или Танцевальный ансамбль «Спин» Геннадия Малькова.
          А полные залы ДК и Дома ученых, когда бурно приветствовали артистов, писателей, поэтов, приезжавших из столиц и говоривших здесь то, что там уже было сказать нельзя. Режиссеров, привозивших спектакли и фильмы, которые там уже показать было невозможно. Ученых – экономистов, социологов, литературоведов, историков, –рассказывавших то, о чем уже там высказываться публично было нельзя. Разве научная среда Академгородка не воспитывалась ими, не поднимала свой культурный и гражданский уровень? Разве это не повышало общий уровень культуры Академгородка? А дальнейшее оттачивание интеллекта происходило уже на «кухнях» в тесном общении с приезжими, которые переходили из одной «кухни» в другую, поскольку желали их видеть многие.
          Вот эти моменты полностью упущены в статье вышеупомянутых авторов. Мне же они кажутся главными. Кое-что написано в Сборнике воспоминаний об Академгородке. Кое-что лишь упоминается, а многого и вовсе нет. Да и в моей памяти осталось далеко не все.
          Правда – категория тихая. Чаще всего, она молчит и не высовывается. Сегодня самое громкое из того, что было – кафе-клуб «Под Интегралом» и «Факел». Первый – вполне заслуженно. О втором – можно говорить как о неоднозначном, спорном явлении в жизни Академгородка, но не культурном и не идеологическом, а о факторе, позволившем с одной стороны кое-что очень многим заработать, а с другой стороны, кому-то материально помочь в очень важных вопросах. Причем, именно в то время, когда перестал помогать профсоюз. Когда меня там уже было. И вот это с высоты сегодняшнего дня, может быть, перевешивает полукриминальную суть «Факела».
          А вот о Доме ученых и ДК «Академия» рассказать некому. И в моей памяти осталось немного. У меня было много других дел, которыми я постоянно занимался – дети, спорт, вопросы строительства и соцкультбыта, да и чисто профсоюзные дела – путевки в санатории, охрана труда занимали немалое время. Да и научной работой я занимался постоянно, на что уходила вся первая половина дня. Но нити "управления культурой" Объединенный комитет профсоюза держал в эти годы в своих руках. Всем помогал и способствовал, как мог, морально и материально, развитию каждого кружка, каждого клуба, каждого коллектива, как взрослого, так и детского.
Продолжение следует

Академгородок, 1960. Продолжение.
Начало см. Академгородок, 1960. Части
1,  2,  3,   4,   5,    6.    7,    8,    9,   10.

См. также Академгородок, 1959. "Как я попал в Академгородок". Части  1  - 20.


семья Выскубенко

 Семья Выскубенко поселилась в первом подъезде нашего дома примерно через год после заселения дома, т.е. осенью 1960 года. Раньше в этой квартире было общежитие института теоретической и прикладной механики.   
              
Оба – и Юра, и Зина работали в этом институте. Юра Выскубенко был специалистом по энергетическим установкам и работал у САХа то ли младшим научным сотрудником,  то ли старшим инженером, а Зина, закончившая архитектурный факультет МИСИ, возглавляла отдел оформления. У нее была художественная натура, хороший вкус и яркое воображение. Она неплохо рисовала, прекрасно шила,вязала, придумывала фасоны одежды для детей, даже раскрашивала детскую обувь.

Любочка и Зина как-то сразу сблизились, вместе шили и вязали, и наши дети Иринка и Димочка были красиво и со вкусом одеты, что, конечно, подмечали и соседи, думая, что мы где-то достаем дорогие импортные детские вещи. Вскоре все мы стали друзьями. Часто виделись, вместе обедали по выходным, с удовольствием беседовали.

Семья Выскубенко приехала в Сибирь из Москвы. Видимо, Юру пригласил САХ. У Зины в Москве остались родители Шабловские Константин Иванович и Вера Федоровна. и сестра Элла. Впоследствии мы с ними познакомились, но об этом речь впереди. Сегодня уже нет ни родителей, ни Эллочки, скончавшейся в августе 2008 года. А Зиночка живет сейчас в Стокгольме, и у нее уже взрослый сын Андрис от второго брака.

Read more...Collapse )


Profile

Дом ученых, панно Сокола
academgorodock
Новосибирский Академгородок

Latest Month

May 2014
S M T W T F S
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com