Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

best

Любовь Качан читает "Поэму горы" Марины Цветаевой

Марина Цветаева "Поэма горы"


Listen or download Марина Цветаева Поэма Горы for free on Prostopleer

Поэма Горы

Liebster, Dich wundert
die Rede? Alle Scheidenden
reden wie Trunkene und
nehmen gerne sich festlich…
Holderlin1

ПОСВЯЩЕНИЕ

Вздрогнешь — и горы с плеч,
И душа — горе’.
Дай мне о го’ре спеть:
О моей горе’.

Черной ни днесь, ни впредь
Не заткну дыры.
Дай мне о го’ре спеть
На верху горы.

I

Та гора была, как грудь
Рекрута, снарядом сваленного.
Та гора хотела губ
Девственных, обряда свадебного

Требовала та гора.
— Океан в ушную раковину
Вдруг-ворвавшимся ура!
Та гора гнала и ратовала.

Та гора была, как гром.
Зря с титанами заигрываем!
Той горы последний дом
Помнишь — на исходе пригорода?

Та гора была — миры!
Бог за мир взымает дорого!
Горе началось с горы.
Та гора была над городом.

II

Не Парнас, не Синай —
Просто голый казарменный
Холм. — Равняйся! Стреляй!
Отчего же глазам моим
(Раз октябрь, а не май)
Та гора была — рай?

III

Как на ладони поданный
Рай — не берись, коль жгуч!
Гора бросалась по’д ноги
Колдобинами круч.

Как бы титана лапами
Кустарников и хвой,
Гора хватала за’ полы,
Приказывала: стой!

О, далеко не азбучный
Рай — сквознякам сквозняк!
Гора валила навзничь нас,
Притягивала: ляг!

Оторопев под натиском,
— Как? Не понять и днесь!
Гора, как сводня — святости
Указывала: здесь…

IV

Персефоны зерно гранатовое!
Как забыть тебя в стужах зим?
Помню губы, двойною раковиной
Приоткрывшиеся моим.

Персефона, зерном загубленная!
Губ упорствующий багрец,
И ресницы твои — зазубринами,
И звезды золотой зубец…

V

Не обман — страсть, и не вымысел,
И не лжет,— только не дли!
О, когда бы в сей мир явились мы
Простолю’динами любви!

О, когда б, здраво и по’просту:
Просто — холм, просто — бугор…
(Говорят, тягою к пропасти
Измеряют уровень гор.)

В ворохах вереска бурого,
В островах страждущих хвой…
(Высота бреда над уровнем
Жизни)
— На’ же меня! Твой…

Но семьи тихие милости,
Но птенцов лепет — увы!
Оттого что в сей мир явились мы –
Небожителями любви!

VI

Гора горевала (а горы глиной
Горькой горюют в часы разлук),
Гора горевала о голубиной
Нежности наших безвестны .

Гора горевала о наше дружбе:
Губ — непреложнейшее родство!
Гора говорила, что коемужды
Сбудется — по слезам его.

Еще говорила гора, что табор —
Жизнь, что весь век по сердцам базарь!
Еще горевала гора: хотя бы
С дитятком — отпустил Агарь!

Еще говорила, что это — демон
Крутит, что замысла нет в игре.
Гора говорила, мы были немы,
Предоставляли судить горе.

VII

Гора горевала, что только грустью
Станет — что’ ныне и кровь и зной.
Гора говорила, что не отпустит
Нас, не допустит тебя с другой.

Гора горевала, что только дымом
Станет — что’ ныне: и мир, и Рим.
Гора говорила, что быть с другими
Нам (не завидую тем другим!).

Гора горевала о страшном грузе
Клятвы, которую поздно клясть.
Гора говорила, что стар тот узел
Гордиев — долг и страсть.

Гора горевала о нашем горе —
Завтра! Не сразу! Когда над лбом —
Уж не memento2, а просто — море!
Завтра, когда поймем.

Звук… Ну как будто бы кто-то просто
Ну… плачет вблизи?
Гора горевала о том, что врозь нам
Вниз, по такой грязи —

В жизнь, про которую знаем все’ мы
Сброд — рынок — барак.
Еще говорила, что все поэмы
Гор — пишутся — так.

VIII

Та гора была, как горб
Атласа, титана стонущего.
Той горою будет горд
Город, где с утра и до’ ночи мы

Жизнь свою — как карту бьем!
Страстные, не быть упорствуем.
Наравне с медвежьим рвом
И двенадцатью апостолами —

Чтите мой угрюмый грот.
(Грот — была, и волны впрыгивали!)
Той игры последний ход
Помнишь — на исходе пригорода?

Та гора была — миры!
Боги мстят своим подобиям!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Горе началось с горы.
Та гора на мне — надгробием.

IX

Минут годы, и вот означенный
Камень, плоским смененный, снят3.
Нашу гору застроят дачами,—
Палисадниками стеснят.

Говорят, на таких окраинах
Воздух чище и легче жить.
И пойдут лоскуты выкраивать,
Перекладинами рябить.

Перевалы мои выструнивать,
Все овраги мои вверх дном!
Ибо надо ведь — хоть кому-нибудь
Дома — в счастье, и счастья в дом!

Счастья — в доме! Любви без вымыслов!
Без вытягивания жил!
Надо женщиной быть — и вынести!
(Было-было, когда ходил,

Счастье— в доме!) Любви, не скрашенной
Ни разлукою, ни ножом.
На развалинах счастья нашего
Город встанет — мужей и жен.

И на том же блаженном воздухе
— Пока можешь еще — греши! —
Будут лавочники на отдыхе
Пережевывать барыши,

Этажи и ходы надумывать —
Чтобы каждая нитка — в дом!
Ибо надо ведь — хоть кому-нибудь
Крыши с аистовым гнездом!

X

Но под тяжестью тех фундаментов
Не забудет гора — игры.
Есть беспутные, нет беспамятных:
Горы времени — у горы!

По упорствующим расселинам
Дачник, поздно хватясь, поймет:
Не пригорок, поросший семьями, —
Кратер, пущенный в оборот!

Виноградниками Везувия
Не сковать! Великана льном
Не связать! Одного безумия
Уст — достаточно, чтобы львом

Виноградники заворочались,
Лаву ненависти струя.
Будут девками ваши дочери
И поэтами — сыновья!

Дочь, ребенка расти внебрачного!
Сын, цыганкам себя страви!
Да не будет вам места злачного,
Телеса, на моей крови!

Тве’рже камня краеугольного,
Клятвой смертника на одре:
— Да не будет вам счастья дольнего,
Муравьи, на моей горе!

В час неведомый, в срок негаданный
Опозна’ете всей семьей
Непомерную и громадную
Гору заповеди седьмой!

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Есть пробелы в памяти, бельма
На глазах: семь покрывал…
Я не помню тебя — отдельно.
Вместо че’рт — белый провал.

Без примет. Белым пробелом —
Весь. (Душа, в ранах сплошных,
Рана — сплошь.) Частности мелом
Отмечать — дело портных.

Небосвод — цельным основан.
Океан — скопище брызг?!
Без примет. Верно — особый —
Весь. Любовь — связь, а не сыск.

Вороной, русой ли масти —
Пусть сосед скажет: он зряч.
Разве страсть — делит на части?
Часовщик я, или врач?

Ты — как круг, полный и цельный:
Цельный вихрь, полный столбняк.
Я не помню тебя отдельно
От любви. Равенства знак.

(В ворохах сонного пуха:
Водопад, пены холмы —
Новизной, странной для слуха,
Вместо: я — тронное: мы…)

Но зато, в нищей и тесной
Жизни — «жизнь, как она есть» —
Я не вижу тебя совместно
Ни с одной:
— Памяти месть.

1 января — 1 февраля 1924 г.
Прага. Гора.
Декабрь 1939. Голицыно, Дом писателей

1 О любимый! Тебя удивляет эта речь? Все расстающиеся говорят как пьяные и любят торжественность. Гёльдерлин. (Перевод М. Цветаевой.)
2 Memento mori (лат.) — помни о смерти.
3 Т.е. вместо этого камня (горы на мне) будет плоский (плита) (примеч. М. Цветаевой)

С сайта http://www.tsvetayeva.com/big_poems/po_poema_gory.php

Был молод я
  • mikat75

Академгородок, 1965. Пост 49. Поездка в Болгарию (17). Слынчев Бряг. Дорога домой. Раздумья

Продолжение. Начало см. Академгородок, 1965.
Посты: 1 -10,  11 - 20,  21 - 30,  31 - 40,  41,  42,  43,  44,  45, 46,  4748.
Предыдущие главы: Академгородок 1959, 1960, 1961, 1962, 1963 и 1964 гг.

 променад


          Восемь дней на "Солнечном берегу" промелькнули, как одно мгновение. До завтрака обязательно выкупаться. Потом завтрак, море, пляж. Потом обед, море, пляж.            
          Потом ужин и снова обязательно выкупаться перед сном. А на пляже наша постоянная компания продолжала играть в преферанс, причем расписывали одну и ту же пульку, начатую еще в поезде по дороге в Болгарию.
          К середине дня, когда становилось жарко, переодевались и гуляли по аллеям. 
          Скучно не было. Общения, разговоров было достаточно. Не могу сказать, что мы все стали друзьями, но нам было хорошо. Я не помню, чтобы хоть раз в отношениях с кем-нибудь был какой-нибудь напряг. И не только у меня. Вообще не было.
          И не было ничего чрезмерно много или очень мало. Все же было и две поездки в Несебр и Бургас. И ужин в таверне, и варьете, и вечер дружбы с немцами. Так что, всего хватало. А после ужина, одевшись поприличнее, мы опять прогуливались по Слынчев Брягу. На его широких аллеях мы были далеко не одиноки. По-моему, всё его население, не засидевшееся в ресторанах, совершало вечерний моцион.
          На каком-то причале стояла роскошная яхта, а на берегу напротив яхты – «Кадиллак». И то, и другое я видел впервые в жизни. Зависти не было, – я просто не понимал, как это быть владельцем такой яхты и такого автомобиля. Для меня это представлялось совершенно невозможным, но было любопытно.


          По аллеям фланировали дамы в невиданных мною нарядах. По сравнению с ними наши девушки выглядели замарашками. Наверное, они это чувствовали, но, видимо, любопытство у них тоже пересиливало все другие чувства. И мужчины нашей группы относились к ним внимательно и заботливо.
          Не знаю, как другие, но я не чувствовал себя ущербным, не было у меня неуверенности в себе. Мне было абсолютно все-равно, как я был одет. Я не думал о том что у меня был только один костюм и только одна пара обуви. А дамы из западных стран каждый день меняли наряды. И не только каждый день, но и, минимум, три раза в день. И их кавалеры тоже одевались весьма элегантно. Когда у нас впервые зашел разговор об этом, я сразу сказал:
          – Давайте будем считать, что это наш стиль. И будем чувствовать себя уверенно.
          И все согласились со мной. А что было делать? Тягаться с людьми из Западных стран мы не могли.
          Не удивляйтесь, что я столько говорю об этом, – иногда было совсем непросто: было несколько ярких женщин, на которых нельзя было не «пялиться». Я знал, что «пялиться» некрасиво, поэтому старался глядеть незаметно. И, разумеется, не мог не заметить их роскошных нарядов. И только удивлялся тому, что никогда наряды не повторялись.
          Вероятно, им тоже было интересно рассматривать советских людей. Они, наверное, тоже сразу видели нашу бедность и то, что мы ходили всегда группой по нескольку человек, а не парами, как они. В общем, и они, и мы были в зоопарке.

         Надеюсь, все же, что наши девушки выглядели не так, как эти турецкие бабки в Стамбуле.

          В общем, всё было, как в кино. Встретились и издали рассматривали друг друга люди двух разных миров. Т.-е., произошло то, чего так избегали идеологи коммунизма в нашей стране, ограничивая контакты советских людей с иностранцами. Впрочем, и желания познакомиться не было. Мы почти все не знали иностранных языков или знали их на уровне технического перевода, но отнюдь не разговорный язык. 
  на подножке поезда
          Мария пришла на вокзал в Софии, куда нас привезли, чтобы проводить нас, хотя поезд уходил рано утром. Расставание было печальным и трогательным. Были слезы и признания в любви.
          На обратном пути в вагоне мы вели себя потише, чем когда мы ехали в Болгарию. Несколько раз начинали петь под гитару, но никто не подсаживался, и инициативная группа быстро выдыхалась. За окном мелькали поля, леса, холмы…
          К вечеру мы приехали в Бухарест. Поезд втянулся в тупик на центральном вокзале. Было еще светло. Мы вышли из поезда размяться. В запасе было пятнадцать минут и несколько человек вышли из вокзала, с любопытством глядя из вокзальных ворот на улицу Бухареста и идущих по ней людей.
          Когда я зашел снова на перрон, поезд стоял, и я, не торопясь двинулся к нему. Вдруг я заметил, что стоит локомотив, который притащил сюда наш поезд, а вагоны начали двигаться, удаляясь от меня. Я немедленно побежал. Через мгновение я увидел, что впереди меня бежит один из наших парней и две женщины. Парень бежал быстро, обогнал двух женщин, которые скорее ковыляли, чем бежали, поравнялся с задней подножкой последнего вагона, но почему-то побежал дальше и вскочил на заднюю подножку следующего вагона. А поезд постепенно ускорялся. Я припустил изо всех сил, тоже обогнав по дороге двух ковыляющих женщин, махнув им рукой, понимая, что поезда они не догонят. В голове у меня мелькнула мысль, что я как руководитель группы, НЕ ДОЛЖЕН отставать от поезда. Да и вообще мне хотелось приехать в Москву вместе со всеми, попрощаться по-человечески.
Я понял, что догоню поезд и из последних сил поравнялся с подножкой последнего вагона, намереваясь на нее запрыгнуть. Но… подножки не было. Я увидел только выступ, где могло уместиться полстопы и, вместо поручня, металлическую ручку. Делать было нечего. Хорошо, хоть это было. Я прыгнул, схватился правой рукой за ручку и одновременно встал правой ногой на выступ. Всё! Я «висел» на поезде, как когда-то в юности висел по утрам на подножке трамвая, уносящего меня в Политехнический институт.
          Я подумал:
          – Опыт пригодился. Самое главное, что я еду. Какая разница – снаружи или изнутри.
          Оглянулся назад. Женщины уже не бежали, ковыляя за поездом, а остановились. Я снова помахал им рукой, которая была свободна, а они помахали мне в ответ.
          – Вот, группа потеряла двоих, – подумал я. – Они должны заявить о том, что отстали и распорядиться своими вещами. Наверное, такие случаи бывают нередко. Так что им подскажут, что нужно делать.
          Я вернулся мыслями к своему положению. Мне нужно было как-то подтянуться и попытаться открыть дверь в тамбур вагона. Это была первая мысль. Потому что мгновением позже я понял, что она неосуществима. Дверь была без ручки.
          – Она не откроется, - понял я. – Наверное, намертво заделана. Да и вагон какой-то странный, явно не пассажирский. Теперь я окончательно понял, почему парень, бежавший впереди меня, заскочил в следующий вагон.
          – Вряд ли он меня видел, – подумал я. – Интересно, когда меня хватятся.
          Я посмотрел вдоль поезда: не выглядывает ли кто из окон, но никого не увидел.
          Меня обдувал теплый воздух.
          – Это хорошо, – подумал я. – Не замерзну. Вот когда я висел на трамвае зимой, да еще проезжая по Литейному мосту, руки коченели, и пару раз положение мне казалось настолько невыносимым, что я боялся, что рука, почти потерявшая чувствительность, отпустит поручень. Здесь такой опасности не было. Но было другое. Я не знал, сколько времени мне предстоит висеть. Там-то перегоны между остановками были достаточно короткими. Здесь была полная неизвестность.
          Прошло полчаса, и я увидел, что из окна нашего вагона мне машут руками.
          – Значит, увидели, – подумал я. – Уже хорошо. А вдруг можно пройти по поезду до моего тамбура и открыть дверь?
          И действительно, минут через десять в застекленной части двери я увидел чью-то голову. Человек делал мне какие-то знаки. Я понял, что дверь открыть невозможно.
          Правая рука, державшаяся за ручку начала неметь. Я взялся за поручень другой рукой, а первую с трудом выпростал из-под второй. Она начала медленно отходить. Правая нога тоже устала, но сменить ее было невозможно – левую ногу даже временно поставить было некуда. Повисеть какое-то мгновение на одной руке, чтобы сменить ноги, у меня не получалось, хотя я пару раз попробовал.
          – Вот если бы на двух руках можно было бы повисеть, я бы сменил.
          Альпинистского опыта и навыков у меня не было, да и атлетом я не был. Единственно, что мне удалось сделать, это поставить носок левой ноги на правую и чуть-чуть перенести тяжесть на левую ногу. Но долго так стоять было невозможно. Я решил, что буду это делать время от времени.
          Стемнело. Но холоднее не стало, – меня по-прежнему обдувал теплый ветер. Поезд все ехал и ехал. Вот уже начала деревенеть и левая рука, и снова я сменил руки. Мелькнула мысль:
          – Они не догадываются, КАК я здесь вишу. Думают, что полноценная подножка и поручни. Если бы знали, наверное, сорвали бы стоп-кран.
          Поезд всё мчался и мчался.
          – Когда мы ехали в Болгарию, поезд так быстро не ехал, – мелькнула мысль. Впрочем, мне все-равно, – быстро ли он едет или медленно. Но почему такой длинный перегон? По дороге туда, мы останавливались каждый час, а теперь едем и едем… И когда это всё кончится?
          Но на самом деле, всё когда-либо кончается. Поезд остановился на какой-то станции. Ко мне бежали люди. Я медленно отцепился, и стоял, покачиваясь. Сил двигаться у меня не было. Я посмотрел на часы, – я провисел чуть более двух часов.
          Меня подхватили под руки, а увидев, как я висел, разахались.
          Я сидел в вагоне, и вся группа столпилась вокруг. Кто-то налил мне в стакан 100 граммов, и я выпил. Никаких желаний у меня в это момент не было. Обрывки голосов доносились, как в тумане. Оказывается, они спорили, срывать стоп-кран или нет. Говорили с начальником поезда. Требовали вскрыть дверь вагона, чтобы поднять меня. Но, в конце концов, решили дождаться станции. Все же, если бы знали, каким образом я держусь, сорвали бы стоп-кран.
          Кто-то посчитал мое поведение героическим. Я так не считал, – у меня просто не было другого выхода. А жить хотелось. И я верил в себя, в свои силы. Поэтому и не паниковал.
          Кто-то сказал, что я не имел права отходить от своего вагона. Возник спор. Мне было все-равно. Пусть говорят, что хотят. Я лег и сразу заснул.
         Но мне даже присниться не могла картинка, которуя я недавно увидел в ЖЖ у drugoyкак висят паломники, возвращающиеся домой из пакистанского города Мултан.
      
   
          Весь следующий день мы прощались, обменивались адресами и телефонами. Мои партнеры по преферансу призвали меня доиграть пульку. И мы закончили эту игру, продолжавшуюся 24 дня. Каждый остался при своих. Я выиграл рубль с какой-то мелочью. И проигрыши были такого же порядка. И зачем я потратил столько времени?

Семиструнная гитара,
но не та, что была с нами в Болгарии

          Поезд остановился. И мы разошлись, кто куда. А гитару Александр Иванович отдал мне. На ней расписался он и три самые активные певуньи. Потом я подарил гитару Гале Калачевой, и она долго служила ей верой и правдой.

          В дальнейшей жизни я иногда встречался с Александром Ивановичем Леонтьевым, который впоследствии стал академиком, и его женой Олесей. А с Дмитрием Стефановичем Федирко мы встречались довольно часто. Когда я работал в Институте прикладной физики, он был главным инженером главка в нашем Министерстве машиностроения. Так что он был моим начальством. А вскоре я узнал, что его родной брат был Первым секретарем Красноярского крайкома КПСС. Дмитрий Стефанович никогда об этом не говорил, – он был очень скромным человеком.
 
 
в памяти и на память

          В рассказе о Болгарии нельзя не упомянуть про удивительный национальный колорит, в который я с головой окунулся. Он и славянский, немного похожий на то, что я видел в детстве в Ростове Великом, но много и незнакомого мне, оставшегося то ли от фракийцев, то ли от греков, то ли от древних тюрков-болгар, то ли от турок. Но преобладает, безусловно, славянское начало. Одежда, предметы домашней утвари, керамика, игрушки, предметы, созданные мастерами-искусниками, ювелирные изделия, – всё это красиво и неповторимо. В каждом городе – свое, особенное.
          Денег у каждого и
з нас было немного, но каждый привез из Болгарии сувениры. Я купил набор кофейных керамических чашечек с блюдцами, красиво расписанный радугой красок. Они остались в нашей ленинградской квартире на канале Грибоедова. В интернете я точно такой же не нашел, но вот похожие орнаменты.
          Отчетов я никому никаких не давал. Никто у меня ничего и не потребовал. Дома и друзьям я вкратце рассказал об этой поездке. Но, наверное, услышали это не только друзья, потому что через месяц появилась анонимка, извещавшая райком партии, что я непотребно вел себя во время туристической поездки в Болгарию – во время танца вывихнул ногу девушке из дружеской нам страны – Германской демократической республики.
          А меня в памяти на всю жизнь осталась Болгария, с ее удивительной историей и незабываемыми ландшафтами. Остались в памяти горы и долины, ласковое море и золотистый мягкий песок «Солнечного берега». Осталась скрипка старого еврея в таверне. Запомнился перрон вокзала в Кишиневе, где нас ждал пухлый и плешивый, добрый человек с гитарой, испытание воли на подножке поезда, прощание с Марией в Софии и многое другое, что я не написал …
          И остался на всю жизнь вопрос: как же все-таки сложились современные народы в Европе, которые воевали друг с другом весь известный нам исторический промежуток времени в три тысячи лет, но так и не истребили своих соседей-врагов, хотя именно к этому они и стремились.
          И только теперь, через полвека, уже в другом столетии картинка начала для меня проясняться. И теперь, встречая немца, я не уверен, что он не славянин, а, слыша, как кричат националисты «Россия для русских!», я думаю, что в жилах большей части тех, кто орет, течет кровь татар, аваров, финнов, половцев и других, бог весть каких народов, живших когда-то рядом, если не вместе. 
          Поэтому, говоря о национальности, можно говорить только о принадлежности к стране, где ты родился или живешь, чью культуру впитал и стал ее носителем. Но пока я жил в Советском Союзе, я был евреем и, приезжая туда снова становлюсь евреем. Когда же я стал жить в США, стал для американцев русским, потому, что приехал в Америку из России, для всех остальных я стал американцем, потому что теперь я для них из Америки.  
          Странно, но сегодня, прожив в Америке 20 лет, я ощущаю себя и тем, и другим, и третьим.

 
   некоторые мысли, навеянные поездкой в Болгарию
 
 
          Помнится, почему-то именно в Тырново я впервые задумался над тем, как велико значение христианства в национальном сознании болгар. Пятьсот лет под турецким игом, когда христианство искоренялось огнем и мечом, не привело к омусульманиванию населения. Пусть кто-то и принимал ислам, но большинство сохранило свою религию. И духовными пастырями были священники. И утешение люди находили в церкви. И продолжали строить храмы, расписывать их стены, писать иконы, изготавливать узорчатые деревянные кресты и иконостасы.
          Но больше всего меня поразило то, что болгары берегут свои церкви. И невольно я проводил аналогии с жизнью в Советском союзе. Меня и моих сверстников воспитывали законченными атеистами. «Религия – опиум для народа». Церкви сносились. Оставшиеся использовались не для молитв и богослужения, а под склады и всякие другие нужды.
          В крупных городах были оставлены для бабушек редкие церковные здания. Я видел одну такую недалеко от нас, и в пасху там была толпа людей. И синагога в Ленинграде была оставлена только одна. 
          В Болгарии же гордились своими храмами. Рассказывали, в память какого события они были поставлены. Рассказывали об архитектуре. Показывали замечательные фрески. Говорили об основателях. Восстанавливали разрушенные. Относились как к народным святыням.
          Своим героям и героям освободителям ставили памятники, сохраняли их имена в названиях улиц. Создавали музеи. В память о погибших строили церкви, часовни и мавзолеи.
          И я понял, что болгары – народ, который не забыл, что сотни лет боролся с угнетателями, во имя свободы. И символом этой свободы была возможность хранить свою веру, чтить своих святых.
          Но с тем же тщанием болгары сохраняли следы древности на своей земле, пусть даже это были не их предки.
          Мне всё это дало обильную пищу для раздумий. И я позавидовал болгарам, потому что решил для себя, что, поступая так, правы именно они.
          Я остался при своем мнении, что все религии созданы людьми, присвоившими себе право трактовать, что угодно богу и как ему служить. И что это служение может переходить в ненавистный мне фанатизм. Но я именно тогда стал понимать, что многим людям необходима как вера в бога, так и участие пастыря, молитва, ритуал богослужения. Они необходимы, чтобы жить и выжить. И чтобы выразить себя тоже.
          И тогда у меня впервые мелькнула мысль, какой огромный пласт культуры выбрасывается советской властью вместе с религией.
          И я понял, что и в этом вопросе я не могу принять точку зрения коммунизма на религию.
  Продолжение следует