Category: транспорт

Category was added automatically. Read all entries about "транспорт".

best

Поёт Галина Иванова "Дрогнули вагоны, и в окне..."

Песня "Дрогнули вагоны, и в окне..."
Муз. неизвестного мне композитора, стихи Сильва Капутикян
Поёт Галина Иванова

Listen or download Дрогнули вагоны, и в окне Стихи for free on Prostopleer

Дрогнули вагоны, и в окне
Грустная улыбка промелькнула
Поезд уходил. И, как во сне,
Вслед ему я руки протянула.

Замерло дыханъе на лету,
Голос потонул в колёсном стуке
Только устремились в пустоту
Рельсы, как протянутые руки.

Был молод я
  • mikat75

Академгородок, 1965. Пост 49. Поездка в Болгарию (17). Слынчев Бряг. Дорога домой. Раздумья

Продолжение. Начало см. Академгородок, 1965.
Посты: 1 -10,  11 - 20,  21 - 30,  31 - 40,  41,  42,  43,  44,  45, 46,  4748.
Предыдущие главы: Академгородок 1959, 1960, 1961, 1962, 1963 и 1964 гг.

 променад


          Восемь дней на "Солнечном берегу" промелькнули, как одно мгновение. До завтрака обязательно выкупаться. Потом завтрак, море, пляж. Потом обед, море, пляж.            
          Потом ужин и снова обязательно выкупаться перед сном. А на пляже наша постоянная компания продолжала играть в преферанс, причем расписывали одну и ту же пульку, начатую еще в поезде по дороге в Болгарию.
          К середине дня, когда становилось жарко, переодевались и гуляли по аллеям. 
          Скучно не было. Общения, разговоров было достаточно. Не могу сказать, что мы все стали друзьями, но нам было хорошо. Я не помню, чтобы хоть раз в отношениях с кем-нибудь был какой-нибудь напряг. И не только у меня. Вообще не было.
          И не было ничего чрезмерно много или очень мало. Все же было и две поездки в Несебр и Бургас. И ужин в таверне, и варьете, и вечер дружбы с немцами. Так что, всего хватало. А после ужина, одевшись поприличнее, мы опять прогуливались по Слынчев Брягу. На его широких аллеях мы были далеко не одиноки. По-моему, всё его население, не засидевшееся в ресторанах, совершало вечерний моцион.
          На каком-то причале стояла роскошная яхта, а на берегу напротив яхты – «Кадиллак». И то, и другое я видел впервые в жизни. Зависти не было, – я просто не понимал, как это быть владельцем такой яхты и такого автомобиля. Для меня это представлялось совершенно невозможным, но было любопытно.


          По аллеям фланировали дамы в невиданных мною нарядах. По сравнению с ними наши девушки выглядели замарашками. Наверное, они это чувствовали, но, видимо, любопытство у них тоже пересиливало все другие чувства. И мужчины нашей группы относились к ним внимательно и заботливо.
          Не знаю, как другие, но я не чувствовал себя ущербным, не было у меня неуверенности в себе. Мне было абсолютно все-равно, как я был одет. Я не думал о том что у меня был только один костюм и только одна пара обуви. А дамы из западных стран каждый день меняли наряды. И не только каждый день, но и, минимум, три раза в день. И их кавалеры тоже одевались весьма элегантно. Когда у нас впервые зашел разговор об этом, я сразу сказал:
          – Давайте будем считать, что это наш стиль. И будем чувствовать себя уверенно.
          И все согласились со мной. А что было делать? Тягаться с людьми из Западных стран мы не могли.
          Не удивляйтесь, что я столько говорю об этом, – иногда было совсем непросто: было несколько ярких женщин, на которых нельзя было не «пялиться». Я знал, что «пялиться» некрасиво, поэтому старался глядеть незаметно. И, разумеется, не мог не заметить их роскошных нарядов. И только удивлялся тому, что никогда наряды не повторялись.
          Вероятно, им тоже было интересно рассматривать советских людей. Они, наверное, тоже сразу видели нашу бедность и то, что мы ходили всегда группой по нескольку человек, а не парами, как они. В общем, и они, и мы были в зоопарке.

         Надеюсь, все же, что наши девушки выглядели не так, как эти турецкие бабки в Стамбуле.

          В общем, всё было, как в кино. Встретились и издали рассматривали друг друга люди двух разных миров. Т.-е., произошло то, чего так избегали идеологи коммунизма в нашей стране, ограничивая контакты советских людей с иностранцами. Впрочем, и желания познакомиться не было. Мы почти все не знали иностранных языков или знали их на уровне технического перевода, но отнюдь не разговорный язык. 
  на подножке поезда
          Мария пришла на вокзал в Софии, куда нас привезли, чтобы проводить нас, хотя поезд уходил рано утром. Расставание было печальным и трогательным. Были слезы и признания в любви.
          На обратном пути в вагоне мы вели себя потише, чем когда мы ехали в Болгарию. Несколько раз начинали петь под гитару, но никто не подсаживался, и инициативная группа быстро выдыхалась. За окном мелькали поля, леса, холмы…
          К вечеру мы приехали в Бухарест. Поезд втянулся в тупик на центральном вокзале. Было еще светло. Мы вышли из поезда размяться. В запасе было пятнадцать минут и несколько человек вышли из вокзала, с любопытством глядя из вокзальных ворот на улицу Бухареста и идущих по ней людей.
          Когда я зашел снова на перрон, поезд стоял, и я, не торопясь двинулся к нему. Вдруг я заметил, что стоит локомотив, который притащил сюда наш поезд, а вагоны начали двигаться, удаляясь от меня. Я немедленно побежал. Через мгновение я увидел, что впереди меня бежит один из наших парней и две женщины. Парень бежал быстро, обогнал двух женщин, которые скорее ковыляли, чем бежали, поравнялся с задней подножкой последнего вагона, но почему-то побежал дальше и вскочил на заднюю подножку следующего вагона. А поезд постепенно ускорялся. Я припустил изо всех сил, тоже обогнав по дороге двух ковыляющих женщин, махнув им рукой, понимая, что поезда они не догонят. В голове у меня мелькнула мысль, что я как руководитель группы, НЕ ДОЛЖЕН отставать от поезда. Да и вообще мне хотелось приехать в Москву вместе со всеми, попрощаться по-человечески.
Я понял, что догоню поезд и из последних сил поравнялся с подножкой последнего вагона, намереваясь на нее запрыгнуть. Но… подножки не было. Я увидел только выступ, где могло уместиться полстопы и, вместо поручня, металлическую ручку. Делать было нечего. Хорошо, хоть это было. Я прыгнул, схватился правой рукой за ручку и одновременно встал правой ногой на выступ. Всё! Я «висел» на поезде, как когда-то в юности висел по утрам на подножке трамвая, уносящего меня в Политехнический институт.
          Я подумал:
          – Опыт пригодился. Самое главное, что я еду. Какая разница – снаружи или изнутри.
          Оглянулся назад. Женщины уже не бежали, ковыляя за поездом, а остановились. Я снова помахал им рукой, которая была свободна, а они помахали мне в ответ.
          – Вот, группа потеряла двоих, – подумал я. – Они должны заявить о том, что отстали и распорядиться своими вещами. Наверное, такие случаи бывают нередко. Так что им подскажут, что нужно делать.
          Я вернулся мыслями к своему положению. Мне нужно было как-то подтянуться и попытаться открыть дверь в тамбур вагона. Это была первая мысль. Потому что мгновением позже я понял, что она неосуществима. Дверь была без ручки.
          – Она не откроется, - понял я. – Наверное, намертво заделана. Да и вагон какой-то странный, явно не пассажирский. Теперь я окончательно понял, почему парень, бежавший впереди меня, заскочил в следующий вагон.
          – Вряд ли он меня видел, – подумал я. – Интересно, когда меня хватятся.
          Я посмотрел вдоль поезда: не выглядывает ли кто из окон, но никого не увидел.
          Меня обдувал теплый воздух.
          – Это хорошо, – подумал я. – Не замерзну. Вот когда я висел на трамвае зимой, да еще проезжая по Литейному мосту, руки коченели, и пару раз положение мне казалось настолько невыносимым, что я боялся, что рука, почти потерявшая чувствительность, отпустит поручень. Здесь такой опасности не было. Но было другое. Я не знал, сколько времени мне предстоит висеть. Там-то перегоны между остановками были достаточно короткими. Здесь была полная неизвестность.
          Прошло полчаса, и я увидел, что из окна нашего вагона мне машут руками.
          – Значит, увидели, – подумал я. – Уже хорошо. А вдруг можно пройти по поезду до моего тамбура и открыть дверь?
          И действительно, минут через десять в застекленной части двери я увидел чью-то голову. Человек делал мне какие-то знаки. Я понял, что дверь открыть невозможно.
          Правая рука, державшаяся за ручку начала неметь. Я взялся за поручень другой рукой, а первую с трудом выпростал из-под второй. Она начала медленно отходить. Правая нога тоже устала, но сменить ее было невозможно – левую ногу даже временно поставить было некуда. Повисеть какое-то мгновение на одной руке, чтобы сменить ноги, у меня не получалось, хотя я пару раз попробовал.
          – Вот если бы на двух руках можно было бы повисеть, я бы сменил.
          Альпинистского опыта и навыков у меня не было, да и атлетом я не был. Единственно, что мне удалось сделать, это поставить носок левой ноги на правую и чуть-чуть перенести тяжесть на левую ногу. Но долго так стоять было невозможно. Я решил, что буду это делать время от времени.
          Стемнело. Но холоднее не стало, – меня по-прежнему обдувал теплый ветер. Поезд все ехал и ехал. Вот уже начала деревенеть и левая рука, и снова я сменил руки. Мелькнула мысль:
          – Они не догадываются, КАК я здесь вишу. Думают, что полноценная подножка и поручни. Если бы знали, наверное, сорвали бы стоп-кран.
          Поезд всё мчался и мчался.
          – Когда мы ехали в Болгарию, поезд так быстро не ехал, – мелькнула мысль. Впрочем, мне все-равно, – быстро ли он едет или медленно. Но почему такой длинный перегон? По дороге туда, мы останавливались каждый час, а теперь едем и едем… И когда это всё кончится?
          Но на самом деле, всё когда-либо кончается. Поезд остановился на какой-то станции. Ко мне бежали люди. Я медленно отцепился, и стоял, покачиваясь. Сил двигаться у меня не было. Я посмотрел на часы, – я провисел чуть более двух часов.
          Меня подхватили под руки, а увидев, как я висел, разахались.
          Я сидел в вагоне, и вся группа столпилась вокруг. Кто-то налил мне в стакан 100 граммов, и я выпил. Никаких желаний у меня в это момент не было. Обрывки голосов доносились, как в тумане. Оказывается, они спорили, срывать стоп-кран или нет. Говорили с начальником поезда. Требовали вскрыть дверь вагона, чтобы поднять меня. Но, в конце концов, решили дождаться станции. Все же, если бы знали, каким образом я держусь, сорвали бы стоп-кран.
          Кто-то посчитал мое поведение героическим. Я так не считал, – у меня просто не было другого выхода. А жить хотелось. И я верил в себя, в свои силы. Поэтому и не паниковал.
          Кто-то сказал, что я не имел права отходить от своего вагона. Возник спор. Мне было все-равно. Пусть говорят, что хотят. Я лег и сразу заснул.
         Но мне даже присниться не могла картинка, которуя я недавно увидел в ЖЖ у drugoyкак висят паломники, возвращающиеся домой из пакистанского города Мултан.
      
   
          Весь следующий день мы прощались, обменивались адресами и телефонами. Мои партнеры по преферансу призвали меня доиграть пульку. И мы закончили эту игру, продолжавшуюся 24 дня. Каждый остался при своих. Я выиграл рубль с какой-то мелочью. И проигрыши были такого же порядка. И зачем я потратил столько времени?

Семиструнная гитара,
но не та, что была с нами в Болгарии

          Поезд остановился. И мы разошлись, кто куда. А гитару Александр Иванович отдал мне. На ней расписался он и три самые активные певуньи. Потом я подарил гитару Гале Калачевой, и она долго служила ей верой и правдой.

          В дальнейшей жизни я иногда встречался с Александром Ивановичем Леонтьевым, который впоследствии стал академиком, и его женой Олесей. А с Дмитрием Стефановичем Федирко мы встречались довольно часто. Когда я работал в Институте прикладной физики, он был главным инженером главка в нашем Министерстве машиностроения. Так что он был моим начальством. А вскоре я узнал, что его родной брат был Первым секретарем Красноярского крайкома КПСС. Дмитрий Стефанович никогда об этом не говорил, – он был очень скромным человеком.
 
 
в памяти и на память

          В рассказе о Болгарии нельзя не упомянуть про удивительный национальный колорит, в который я с головой окунулся. Он и славянский, немного похожий на то, что я видел в детстве в Ростове Великом, но много и незнакомого мне, оставшегося то ли от фракийцев, то ли от греков, то ли от древних тюрков-болгар, то ли от турок. Но преобладает, безусловно, славянское начало. Одежда, предметы домашней утвари, керамика, игрушки, предметы, созданные мастерами-искусниками, ювелирные изделия, – всё это красиво и неповторимо. В каждом городе – свое, особенное.
          Денег у каждого и
з нас было немного, но каждый привез из Болгарии сувениры. Я купил набор кофейных керамических чашечек с блюдцами, красиво расписанный радугой красок. Они остались в нашей ленинградской квартире на канале Грибоедова. В интернете я точно такой же не нашел, но вот похожие орнаменты.
          Отчетов я никому никаких не давал. Никто у меня ничего и не потребовал. Дома и друзьям я вкратце рассказал об этой поездке. Но, наверное, услышали это не только друзья, потому что через месяц появилась анонимка, извещавшая райком партии, что я непотребно вел себя во время туристической поездки в Болгарию – во время танца вывихнул ногу девушке из дружеской нам страны – Германской демократической республики.
          А меня в памяти на всю жизнь осталась Болгария, с ее удивительной историей и незабываемыми ландшафтами. Остались в памяти горы и долины, ласковое море и золотистый мягкий песок «Солнечного берега». Осталась скрипка старого еврея в таверне. Запомнился перрон вокзала в Кишиневе, где нас ждал пухлый и плешивый, добрый человек с гитарой, испытание воли на подножке поезда, прощание с Марией в Софии и многое другое, что я не написал …
          И остался на всю жизнь вопрос: как же все-таки сложились современные народы в Европе, которые воевали друг с другом весь известный нам исторический промежуток времени в три тысячи лет, но так и не истребили своих соседей-врагов, хотя именно к этому они и стремились.
          И только теперь, через полвека, уже в другом столетии картинка начала для меня проясняться. И теперь, встречая немца, я не уверен, что он не славянин, а, слыша, как кричат националисты «Россия для русских!», я думаю, что в жилах большей части тех, кто орет, течет кровь татар, аваров, финнов, половцев и других, бог весть каких народов, живших когда-то рядом, если не вместе. 
          Поэтому, говоря о национальности, можно говорить только о принадлежности к стране, где ты родился или живешь, чью культуру впитал и стал ее носителем. Но пока я жил в Советском Союзе, я был евреем и, приезжая туда снова становлюсь евреем. Когда же я стал жить в США, стал для американцев русским, потому, что приехал в Америку из России, для всех остальных я стал американцем, потому что теперь я для них из Америки.  
          Странно, но сегодня, прожив в Америке 20 лет, я ощущаю себя и тем, и другим, и третьим.

 
   некоторые мысли, навеянные поездкой в Болгарию
 
 
          Помнится, почему-то именно в Тырново я впервые задумался над тем, как велико значение христианства в национальном сознании болгар. Пятьсот лет под турецким игом, когда христианство искоренялось огнем и мечом, не привело к омусульманиванию населения. Пусть кто-то и принимал ислам, но большинство сохранило свою религию. И духовными пастырями были священники. И утешение люди находили в церкви. И продолжали строить храмы, расписывать их стены, писать иконы, изготавливать узорчатые деревянные кресты и иконостасы.
          Но больше всего меня поразило то, что болгары берегут свои церкви. И невольно я проводил аналогии с жизнью в Советском союзе. Меня и моих сверстников воспитывали законченными атеистами. «Религия – опиум для народа». Церкви сносились. Оставшиеся использовались не для молитв и богослужения, а под склады и всякие другие нужды.
          В крупных городах были оставлены для бабушек редкие церковные здания. Я видел одну такую недалеко от нас, и в пасху там была толпа людей. И синагога в Ленинграде была оставлена только одна. 
          В Болгарии же гордились своими храмами. Рассказывали, в память какого события они были поставлены. Рассказывали об архитектуре. Показывали замечательные фрески. Говорили об основателях. Восстанавливали разрушенные. Относились как к народным святыням.
          Своим героям и героям освободителям ставили памятники, сохраняли их имена в названиях улиц. Создавали музеи. В память о погибших строили церкви, часовни и мавзолеи.
          И я понял, что болгары – народ, который не забыл, что сотни лет боролся с угнетателями, во имя свободы. И символом этой свободы была возможность хранить свою веру, чтить своих святых.
          Но с тем же тщанием болгары сохраняли следы древности на своей земле, пусть даже это были не их предки.
          Мне всё это дало обильную пищу для раздумий. И я позавидовал болгарам, потому что решил для себя, что, поступая так, правы именно они.
          Я остался при своем мнении, что все религии созданы людьми, присвоившими себе право трактовать, что угодно богу и как ему служить. И что это служение может переходить в ненавистный мне фанатизм. Но я именно тогда стал понимать, что многим людям необходима как вера в бога, так и участие пастыря, молитва, ритуал богослужения. Они необходимы, чтобы жить и выжить. И чтобы выразить себя тоже.
          И тогда у меня впервые мелькнула мысль, какой огромный пласт культуры выбрасывается советской властью вместе с религией.
          И я понял, что и в этом вопросе я не могу принять точку зрения коммунизма на религию.
  Продолжение следует

Был молод я

Академгородок, 1965. Пост 33. Поездка в Болгарию (1)

Продолжение. Начало см. Академгородок, 1965.
Посты: 1 - 10, 11 - 20, 21, 22, 23, 24, 2525a, 26, 27, 28, 29, 30, 31 32.

Предыдущие главы: Академгородок 1959, 1960, 1961, 1962, 1963 и 1964 гг.
 

 

Вперед!

Летом в Обкоме профсоюза мне предложили поехать в туристическую поездку по Болгарии с отдыхом на Черном море. И не просто туристом, а руководителем группы. Это
означало, что мне за путевку ничего не нужно платить. Поскольку с деньжатами у
нас в семье было туговато, бесплатная поездка в Болгарию была подарком судьбы,
и я согласился.

Путевка была на 20 дней. Сбор группы – 18 августа в Москве, куда надо было выехать заранее. Иринка должна была пойти в школу 1 сентября, а вернуться домой получалось только в середине сентября, поэтому вместе с Любочкой я поехать не мог. Но… Любочка
сразу сказала:

– Езжай один. Тебе надо обязательно отдохнуть.

Мне было немного обидно: после нашей совместной поездки в ГДР год назад, я оценил преимущества поездки вдвоем, как, впрочем, и недостатки. Я не буду перечислять
ни то, ни другое, – каждый может домыслить все плюсы и минусы, будь он мужчина или женщина. Опять же, это чисто индивидуально. Если ехать с любимой женщиной, это одно, а если «в Тулу со своим самоваром» – совсем другое.

Группа собралась в какой-то комнате московского здания, где размещалось профсоюзное турагентство. Мы познакомились друг с другом, и оказалось, что две семейные
пары живут в Академгородке – Леонтьевы и Львовы, а одна пара Федирко – в городе и к тому же они были молодоженами. Александра Ивановича Леонтьева и его жену Олесю я знал, – они жили в одном доме со мной, в соседнем, 1-м подъезде. Он работал, как и я, в Институте теплофизики, но я был младшим научным сотрудником, а он заведовал отделом и был доктором наук. Супруги Львовы были кандидатами наук и работали в каком-то институте биологического профиля. Я их встречал в Академгородке, но раньше не был знаком. А Дмитрий Стефанович Федирко оказался главным инженером завода «Сибсельмаш».

– Весьма высокая должность для такого молодого человека, – подумал я. Правда, он был немногим старше меня.

Потом вся группа разошлась, а меня, как руководителя, проинструктировали, как и что нужно делать и чего делать нельзя, что можно позволять и что непозволительно, и всё в
том же духе. Я сидел и слушал в пол-уха и нетерпеливо ждал, когда же закончится, а оно все не кончалось. Одна фраза все же засела у меня в мозгу:

– Подумайте, как завоевать авторитет. Не будет авторитета, – не справитесь с группой, потому что одновременно будет высказано 10 разных пожеланий, 10 разных просьб, 10 требований, и каждый потребует от Вас их полного удовлетворения. А не пойдете
им навстречу, – Вас перестанут слушаться.

Все же всему приходит конец, и я с облегчением расстался с моим инструктором.

У меня мелькнула мысль, что я не вычислил людей, прикрепленных из КГБ, – к тому
времени мне уже довольно часто удавалось легко вычислять, при ком следовало помалкивать. 

На следующее утро на Киевском вокзале мы сели в плацкартный вагон поезда, который должен был домчать нас до Софии. Нас предупредили, что никто нас кормить не будет, поэтому все запаслись едой, которую тут же начали выкладывать на столики. Кроме того, откуда-то каждый знал, что с собой надо взять по бутылке водки. Я вспомнил: на
инструктаже нам говорили, что бутылка водки – лучший подарок при знакомстве с туристскими группами из других стран. Но я не думал, что это замечание каждый примет на свой счет. Кроме того, оказалось, что многие купили предметы народного творчества – хохлому, дымковскую игрушку, всевозможных ванек-встанек, расписные подносы и т.п.

Все с нетерпением смотрели на меня, явно ожидая, что я это все сейчас заберу себе и
освобожу их от лишнего груза. Но я не горел желанием собирать все вместе, да и
чемодан у меня был не резиновый. Кроме того, я как руководитель группы выдвинул
идею, что за знакомство можно выпить, все восприняли мое предложение с энтузиазмом, и бутылок с водкой стало на пять меньше. Легко посчитать, что 5 бутылок – это 2,5 литра, а если разделить на 25 туристов, – будет ровно по 100 граммов.

В группе было на два человека больше, они подошли ко мне, как к руководителю и
представились. Посмотрев на них, я сразу понял, что вот они-то и прикреплены к группе от КГБ.

– Вы откуда? – поинтересовался я.

– Из Москвы? – ответили они дружно. Это было лишним подтверждением того, что я опознал их правильно. Группа-то была новосибирская.

Через час, когда есть уже не хотелось, а первый приступ красноречия прошел, наступило молчание. Захотелось попеть. Я поинтересовался, играет ли кто-нибудь на гитаре. Оказалось, что играет три человека, но гитары ни у кого не было.

Это был удар, – сказалось полное отсутствие опыта у меня. Если бы я подумал об этом вчера, можно было бы купить гитару в любом московском универмаге. В те времена
семиструнная гитара была более популярна, чем шестиструнная, и именно она всегда была непременным товаром любого отдела «культтоваров».

Все приуныли. Я подумал, что теперь нам и выступить на «вечерах дружбы» с другими
туристами из «стран народной демократии» будет трудновато. С туристами капиталистических стран нам встречаться не рекомендовалось. Молчание длилось минут пять, а потом мне в голову пришла идея.

Надо дать телеграмму в Универмаг какого-нибудь города, который мы будем проезжать, и попросить его директора, чтобы кто-нибудь принес эту гитару к вагону нашего
поезда. 

Половина туристов нашей группы сразу сказала, что ничего не получится, – нечего и
пытаться. Другая половина придерживалась мнения, что вряд ли получится, но попробовать можно. Один я только сказал, что уверен на 95%. 5% я скинул на то, что либо телеграмма не дойдет, либо директор универмага ее вовремя не прочитает, либо гитар в универмаге по каким-либо причинам нет. Я видел, что люди смотрят на меня, как на мечтателя, оторвавшегося от наших жизненных реалий.

– Через какие крупные города мы поедем? – спросил я. – И в какое время мы будем их
проезжать?

Расписание движения нашего поезда висело в рамочке на стенке напротив купе проводника. Самым подходящим городом оказался Кишинев. Мы там оказывались примерно в полдень назавтра. Я составил текст телеграммы и на ближайшей станции сбегал на
вокзал и отправил ее. Адрес был, примерно, как у чеховского Ваньки: «На деревню, дедушке». У нас в телеграмме было: «Кишинев, Центральный универмаг, директору».

Все-таки, несмотря на отсутствие аккомпанемента, три девушки сгруппировались вокруг Александра Иванович, и песни не стихали весь день. Другие все еще обсуждали
вопрос, принесут или не принесут к поезду гитару. Я относился к третьим. Львов пригласил меня расписать пульку. Я умел играть в преферанс и согласился. Двоих он уже нашел, так что нас стало четверо. По игре я сразу понял, что не уступаю своим соперникам по силе, но, правда, и не превосхожу их. Играли по маленькой, по-моему, по 0,1 копейки, так что много проиграть или выиграть было трудно. Правда, я ожидал, что мы сыграем в короткую пульку, а она затянулась на 20 дней.

На следующий день, когда поезд приближался к Кишиневу, все сгрудились у окон. Перрон медленно уходил назад, поезд уже почти остановился, а гитары не было видно. Раздались голоса скептиков: «Ну, что я говорил(а)?!»

С этими возгласами, буквально за секунду до полной остановки мы увидели в окне
маленького толстенького человечка с ореолом пуха вокруг абсолютно лысой головы, в пиджаке и мятых брюках. Он держал в руках гитару и несколько растерянно вглядывался в окна нашего вагона. По-моему, он думал, что это розыгрыш, и не очень надеялся на то, что кто-нибудь купит у него гитару. 

Мы бросились к выходу, и галдящая орава молодых людей окружила посланника кишиневского универмага, и, кажется, хотела его качать.

– Кто-нибудь, возьмите у него сначала гитару, а то она сломается, – крикнул я. И
действительно кто-то попытался взять у этого человечка, гитару, но это не удалось. Он держал ее крепко.

Наконец, догадались пропустить меня вперед:

– Здравствуйте, – сказал я, – Вы представитель Центрального универмага?

– Да, я  торговый агент. Он похлопал добрыми глазами.

– И Вы принесли сюда по нашей телеграмме гитару?

– Принес. Хотя и не был уверен, что найду тех, кто просил нас об этом.

– Это мы! – сказал я торжественно. Огромное спасибо и Вам, и директору универмага.

Теперь я протянул руку и взял гитару. Руки человечка с добрыми глазами нехотя отпустили ее, и гитара перешла ко мне. Раздалось громкое «Ура-а-а!! Спасибо!!», и два-три
туриста снова попытались начать качать его. 
          
Он смотрел на меня и как бы говорил:

– Гитару я принес не в подарок вам. Она денег стоит. Но если…

Он ничего не сказал, – говорили его глаза. Я увидел это и понял, что еще минута, и он просто подарит нам гитару от восторга, что толпа молодых людей благодарит его так, как
никогда в жизни его ни благодарили. Более того, никогда не будут благодарить и в будущем. Это был его звездный час. Он доставил людям огромную радость, и ему уже больше было ничего не нужно. Какие деньги? Зачем?

Нас позвал проводник. Поезд вот-вот должен был тронуться. Все начали запрыгивать на подножку и проходить в вагон.

– Сколько мы Вам должны? – спросил я.

– Двадцать пять рублей, – машинально ответил он, возвращаясь откуда-то издалека, из другого мира, где он жил последние минуты, испытывая несказанные чувства радости и
счастья.

У меня была купюра 25 руб., и я молча вручил ему ее. Он так же молча взял и положил в бумажник, который достал из внутреннего кармана пиджака. Я еще раз пожал ему руку. Еще раз поблагодарил. В поезд я запрыгнул уже на-ходу.

Меня встречали, как героя. Пропели какой-то бравурный марш. Я прослушал
дифирамбы по поводу моих организаторских качеств. В общем, я понял, что как
руководитель группы я завоевал авторитет.

А Александр Иванович сказал негромко:

– Давайте сбросимся по рублю на гитару.

И каждый достал 1 рубль и положил его на столик.

Вскоре мы пересекли границу. Наши пограничники были хамоваты, но я это уже знал по прошлогодней поездке. Кроме того, я теперь был руководителем группы, поэтому делал вид, что это в порядке вещей, хотя во мне всё кипело, когда я видел, как они грубо оборвали Александра Ивановича, когда он что-то их спросил. А румынские пограничники просто ничего не проверяли. Ни на въезде, ни на выезде. Болгарских же – я вообще не увидел.

           К вечеру мы прибыли в Бухарест. Очень хотелось взглянуть на город, но нам сказали, что хотя по расписанию поезд должен стоять 15 минут, но он может уйти раньше, потому что наш поезд опоздал. Так оно и было. К поезду прицепили другой тепловоз со стороны последнего вагона, и он поехал как бы в обратном направлении. Еще через полсуток – утром следующего дня – мы приехали в Софию.
Продолжение следует

Был молод я
  • mikat75

Академгородок, 1963. Часть 19. Турпоездка в ГДР. Пост 2. Варшава. Берлин.

Продолжение главы Академгородок, 1963.
Начало см. части  1,   23,   4,   5,    6,   7,   8,   9,   10,   11,   12,   13,   14,   15,   16,   17,   18.  
См. также предыдущие главы: Академгородок 1959, 1960, 1961 и 1962 гг.




Варшава

            На вокзал Варшава – Восточная мы приехали к вечеру. Это была конечная остановка нашего поезда, и мы опять недоумевали, – что делать дальше. Нас никто не встретил и, помедлив на перроне, высматривая встречающего, мы, в конечном итоге, никого не высмотрев, пошли на выход и встали со своими вещичками на площади у вокзала. Я с руководителем группы, который был не очень решителен, после некоторого ожидания, что к нам кто-нибудь подойдет, пошли в турбюро при вокзале. Мы не знали, есть ли оно вообще. Но оказалось, есть. Больше того, о нас там знали. Это нам сразу сказала молодая симпатичная женщина, широко улыбаясь нам, как старым добрым друзьям.

– Знали, но не встретили, – подумал я и решил спросить, почему. По-русски молодая представительница турбюро говорила плохо, а мы по-польски совсем не могли, поэтому мы так и не поняли, то ли турбюро не захотело встретить, то ли встречать было не положено. А мы-то думали, что уж если пересадка, то должны втсретить и проводить до другого поезда.

Collapse )


бродяга

ГЛАВЫ ИСТОРИИ СИБАКАДЕМСТРОЯ

(Нвчало см. 1,2 ,3,.4,5,6,7,8, 9, 10, 11, 12. 13. 14. 15. 16. 17. 18. 19. 20. 21.)

«Слышишь - время кричит: - БАМ!»
(репортаж из 1978 года)


Среди писем моего отца с фронта сохранилась полувыцветшая открытка. Вероятно, отец приберёг её для того, чтобы в том тяжёлом 1943-м не простым солдатским треугольником, а , как в мирное время, открыткой поздравить родных с октябрьским праздником.

Но не только праздничная дата на штемпеле полевой почты привлекла моё внимание. В левом верхнем углу почтовой открытки с изображением моста через реку Томь чёткая надпись гласила: «СССР – БАМПРОЕКТ-1942 г»…
История того, предвоенного строительства Байкало-Амурской магистрали примечательна многими громкими именами её строителей: здесь вручеую, без какой-либо техники укладывали шпалы и рельсы заключённые тогдашнего БАМЛАГа: крупный русский философ-теолог Павел Флоренский (позже переведен и погиб на Соловках), будущий маршал и командующий парадом Победы 1945 г. Константин Рокоссовский, десять лет там провела писательница Анастасия Цветаева (сестра великой русской поэтессы), такой же срок отработал будущий советский писатель Юрий Домбровский и тысячи других, безвестных. В изыскательских работах принимал участие будущий замечательный писатель-фантаст Иван Ефремовэ..

Война вынудила прервать строительство задуманной ещё в 30-е годы магистрали.

Collapse )